Уводя за собой в темноту

26 ноября, суббота

      Тики рад бы не чувствовать ничего. Вообще. Ни эмоций, ни тактильного контакта, и он точно никогда не мечтал, чтобы его органами питались крысы. Так уж вышло. Он просто немного идиот.       Клетка с крысами почувствовалась как дополнительная тяжесть с непонятно чем внутри. Он бы и рад снять эту чёртову ткань с глаз, но руки растянуты так, будто он и есть тот самый распятый Иисус, другой модели, правда. Вертикальной. Почувствовать нагревание клетки делом было несложным, трудно было принять, что он уже наблюдал раньше подобное. Его совершенно так же не радовало, что видел он это в пыточной старшего брата. Шебуршание и отчего-то понятое им отчаянное попискивание становилось громче, неприятно резало уши, но Тики не мог даже абстрогироваться от постороннего шума, лишение виденья лишь обострило чуткий слух. Первые маленькие клычки, вцепившиеся в кожу, стали подтверждением опасений. И чуть ли не приговором.       Джойд заставлял себя не кричать, Тики старался хотя бы дышать. О, он не сомневался, что умереть таким способом ему дадут лишь в следующей жизни и то, наверное, члены семьи, поэтому заранее уговаривал себя не тешить надеждами о быстрой кончине. Уговаривать не получалось, Смерть вертела бёдрами и вызывающе усмехалась, но подходить ближе была не намерена. Это стало стартом. Стартом для одной единственной слабости, мелкой хрустальной капле, что впиталась в ткань без особого восторга. Больше слёз он проливать не намеревался.       Раскалённая клетка оставила отвратительные ожоги, которые нестерпимо болели. Тики не видел, зато чувствовал. И эта боль от ожогов казалась незначимой соринкой перед невидящими ничего, кроме темноты и красных пятен, глазами, по сравнению с грызунами. Крысы старательно выгрызали светлую кожу, открывали новые проходы и старательно глотали бесплатную сырую пищу, как в дополнении к роющемуся выходу из той жаровни. Они игнорировали твёрдые кости, ловко маневрируя в его организме, ища проходы там, где их априори быть не могло, а после возвращаясь туда, откуда начали, переходили в чужие норы. Он слышал копошение в своём теле, а ещё было больно. Больно настолько, что болевой порог запнулся и пропахал носом землю, расплакавшись, как младенец. Как Тики сейчас, тоже в пример. Обещавший себе не плакать мужчина не сдержался, оправдываясь, что вместо криков у него слёзы и в этой обстановке они совершенно нормальны. Вроде как, не для Ноя. Он немного сомневается, что сейчас в нём есть что-то от Джойда, не считая самого Джойда. Чёрные губы набухли от столь большого количества выливаемой крови с них, они незаметно, слабо ныли из-за практически вырванной кожи острыми зубами, и точно не могли сложится даже в самой жалкой улыбке. Просто потому что не могли. Регенерация Ноя всеми силами пыталась поддержать жизнь в носителе, но когда Смерть внезапно встрепенулась и недовольно нахмурилась, — Тики понял. Эта сука его не любит, но заберёт. Заберёт с собой и, может быть, в своём следующем воплощении Джойд навсегда сможет скрыться с глаз Семьи и Ордена, если мир еще будет поддерживать своё ничтожное существование, как Тики сейчас. Жить не хотелось. Умереть — всегда был готов, но не так. Он никогда не думал, что его не станет из-за отчаявшихся крыс, которые всего лишь хотели продлить своё тщетное бытие, выживая, как могли. Тики продлевать ничто не собирался и даже, вроде как, уже молился о смерти. Тихо шепча немеющими губами.       Шёл второй месяц заточения в Чёрном Ордене. Тики всё ещё не умер. Грызунов изъяли, тело вылечили. Жаль, память не стёрли. Тики думает, что теперь их боится. Не людей, — крыс. Очень сильно боится. До слёз.       Именно поэтому, когда где-то с неделю его подлатали до того, чтобы он мог едва-едва шевелится, он забился в угол заботливо выделенной камерой койки и с чистой паникой следил за одинокой крысой, мечущуюся из клетки в клетку. У Тики она была частым гостем. Тики боялся и её, потому что она крыса. Ватиканские шишки громко хохотали, приходя позлорадствовать и продемонстрировать пленнику, давая ему туеву кучу намёков — это ещё не конец. Тики никогда не молился о спасении, в последнее время разум жаждал лишь смерти. Увидеть эту даму перед собой и почувствовать её холодное дыхание, скользящее холодным потом по замёрзшей коже, чтобы потом слечь от обморожения и наконец умереть. У него всё схвачено. Только никакой Смерти рядом не было, были лишь глумящиеся над ним два охранника, огрызаться с которыми, как в первый месяц, сил не было. Он кутается в тоненькую тряпку, отдалённо напоминающую покрывало и опять молиться. Теперь он хочет раствориться. Упасть в никуда и не возвращаться. Сгинуть, не сгнивая, но без возврата, главное не поливать.       Тики боится крыс. А людей он не боится. Тики раньше людей любил. Очень любил. И сейчас, наверное, увидь он кого-то из простого люда, ничего бы ему не сделал. Удовольствие, — в своём амплуа и без, — никого не ненавидел, поводов не было, даже праведный гнев всех Ноев на Четырнадцатого обошёл его стороной, потому как саму смерть от его рук он не помнил, а помнил холодные руки, тасующие карты и обиженные стоны проигравшего.       Так вот. Тики обычно не ненавидит.       Сейчас не «обычно». Тики в отчаянии. И да, он ненавидит. Чёрный Орден, Ватикан и себя. Себя в особенности. Он самоуверенное и эгоистичное отребье, возомнившее себя куда большим, кем и чем он был на самом деле. Возомнил себя судьёй. Отныне он обвиняемый в вечных пытках мерзкого Ватикана и развлечение. Одна пытка. Одна несчастная пытка заставила усомниться Тики Микка в собственной живучести.       Они не выдавали никаких одежд. Тики был в том же, что и прошедшие два месяца, и он не назвал бы это одеждой. Слишком обтягивающая ткань укоротилась на подобие бридж и была разорвана много где, и в неудобстве это было оценено на семёрочку благодаря бесконечному морозу по зимним ночам. Обтягивающее подобие плаща с пиковым вырезом, таким был вверх когда-то. Но хотя бы стал больше напоминать плащ, пусть и последнего оборванца…       А.       Тики плохо соображает, ему можно быть тупым довольно-таки часто. Тряпка-простыня летит аккурат на холодный каменный пол, на который Тики в последний раз ступал неделю назад и не по собственной воле. Крысы не было. Страхи остались. Тики теперь кутает тело в свой плащ и подтягивает ноги к груди, не обращая внимания на ноющие раны. Не в первый раз. Отросшая копна прячется в слишком похожий на тряпку шарф. Двумя месяцами ранее это было капюшоном. Он оторвался от своей цельной части (той самой, которая сгорела) и его оставили висеть на нём, Тики. Ха-ха.       Говорят, скоро Рождество. Каким будет подарок на его День Рождения от Ватикана? Линчи? Или они сжалятся над Ноем и убьют? Вряд ли. А хотелось бы.       Хотелось бы так, как сейчас спать. Тики обычно не сопротивляется таким порывам, хочет — значит нужно. Он и не собирался даже пытаться сделать это. Главная цель на данный момент - попытаться вздремнуть. Три дня несмыканий вездесущих глаз, ореховых и светлых, не золотых. Специально копается в ране поглубже и даже изредка добавляет щепотку соли для пущего эффекта.       Во сне Тики хочет оказаться в Лиссабоне, на своей родине, где спокойно плавают рыбки, о коих напоминал неведомо как кусок чёрствого хлеба и стаканчик (почти что рюмка) грязноватой водицы. Хлеб Тики съел. Водой травиться смелоси не хватило, в туалет раз в три дня уносили, только вот Тики обычно немощным притворялся. Трогать его руками никому в голову не приходило, вдруг даже с этими модными наручничками заберёт сердечко и сожрёт без угрызения совести, что даже каннибализмом считаться не будет, он же Ной...       Наверное. Dormir.

Durma até você acordar.

Acorde até você morrer.

      Тики не замечает на себе седых прядей. Здесь нет зеркал для самоубийств.