my first and last

Ты моя первая и последняя любовь. Я никого не любил до тебя и никогда не буду любить после. Каждое мгновение жизни принадлежит тебе, каждое биение моего сердца отдано тебе.

      Если создать бур и запустить его в душу человека, то можно обнаружить, что каждая эмоция там не остаётся безответной. Любые чувства, рождающиеся в голове, всегда взаимны в каком бы то ни было виде. Взять, например, ту же любовь: она может отзываться такой же любовью, а может и ненавистью, и равнодушием, и счастьем, и даже отвращением. Все чувства и эмоции, мотивирующие человека, всегда находят отклик. Но только лишь одна вещь ломает всю эту цепочку, и это — самопожертвование. Оно никогда не находит отклик, и на него отозваться, ровным счётом, нечем. И есть ещё кое-что: оно доступно лишь единицам.       Именно эти мысли почему-то посещают голову Чонло, когда они с Джисоном прячутся, затаив дыхание, за бетонным блоком на крыше двадцатиэтажного здания, а где-то позади слышатся тихие и мучительно-медленные шаги Куна. Он становится ближе с каждой секундой, и все трое это прекрасно понимают; но в то же время ступает Кун так медленно, не спеша, намеренно растягивая нарастающий безостановочно ужас. Он, должно быть, наслаждается этой нервной атмосферой, которая усугубляется с каждым его шагом.       — Игра окончена, — протягивает он с каким-то особым издевательским садизмом и усмехается, прокручивая c характерным звуком глок в своих руках. — Я победил!       Чонло зажмуривается сильно-сильно, до звёздочек в глазах, и боится даже представить, во что потихоньку выливается вся эта ситуация. У него сердце в груди бьётся бешено, а в лёгких не хватает воздуха, и плечи дрожат, но — Джисон вдруг шепчет ему на ухо:       — Хён, сиди тихо. Я попробую нас спасти.       Чонло от этих его слов передёргивает; он поднимает на младшего взгляд, непонимания и страха полный, а ещё сомнения и нарастающей паники, и судорожно выдавливает:       — Ч-ч-что?..       — Ничего не бойся, — шепчет ему Джисон; он выглядит очень уверенным и смелым, хотя в душе — Чонло уверен — ему точно так же страшно. — Просто сиди здесь, а я попробую разобраться с Куном.       С этими словами он довольно резко вскакивает на ноги и тут же срывается куда-то в сторону; Чонло протягивает вслед за ним руку, чтобы остановить, но — упускает. Теперь ему, как ни странно, становится страшно вдвойне; а ещё он видит Куна, который, как и он сам, тоже ничего не понимает.       — Джисон-и? — протягивает Цянь с совершенно нечитаемой интонацией, за которой скрываться может всё, что угодно: от лицемерной насмешки до искреннего недоумения.       Джисон останавливается буквально в нескольких жалких сантиметрах от самого края крыши, который, кстати, ничем совершенно не ограждён. В эту минуту солнце скрывается где-то за тянущимися полотном белоснежными, как снег, облаками; Джисон оборачивается на Куна, пронзительно глядя ему прямо в самое дно зрачков.       — Если ты хоть пальцем тронешь Чонло, — кричит он с вызовом, подавляя всякий страх, на который сейчас совершенно нет времени, — то я спрыгну!       — Джисон! — кричит Чонло в панике, и готов бы даже прямо сейчас сорваться и остановить его, оттащить как можно дальше он края крыши, но — Джисон сказал ему сидеть тихо, ничего не бояться и, должно быть, подразумевал под этим не влезать в его разборки с Куном никаким совершенно образом.       Последний, кстати, тоже явно не в себе от охватившего его ужаса: он только в оцепенении удивлённо открывает рот, не в силах что-либо произнести. Дует ветер — сильный и морозный, — и Джисон смотрит на своего брата с нескрываемой ненавистью, с дерзостью, с уверенностью, что теперь — теперь ситуацию контролирует он, и условия теперь тоже ставит — он.       — Джисон, — наконец, произносит Кун тихо, а потом, словно набираясь больше смелости, переходит на крик: — Джисон, нет! Не смей! Отойди оттуда!       Чонло лихорадочно кивает головой, мысленно отмечая, что это, наверное, первый (и последний, ради Тэёна) раз, когда он согласен с этим Куном. Но Джисон, между тем, остаётся совершенно непоколебим; он переводит свой взгляд твёрдый с брата на Чонло, а потом обратно.       — Только при одном условии, — цедит сквозь зубы; холодный зимний ветер колышет его сиреневые волосы. — Мы отпустим Чонло и разберёмся со всем сами, не вмешивая больше никого.       Кун всё с тем же страхом в глазах глядит на него, всё с тем же оцепенением и паникой; но, почему-то, ничего не говорит ему в ответ. Тогда Джисон демонстративно скользит ногой к самому-самому краю крыши — у Чонло в этот момент дыхание безжалостно перехватывает и сердце падает куда-то в желудок — и это на Куна работает, как спусковой крючок. Он делает пару резких шагов вперёд, но потом снова замирает, и кричит голосом дрожащим, паники не скрывая:       — Джисон! Хорошо, ладно, давай отпустим Чонло! — от столь холодного ветра у него даже краснеют глаза. — Я не буду его трогать, только, пожалуйста, прошу, отойди оттуда!       «Я не буду его трогать». Любой, кто не знает Куна, запросто бы поверил в эти слова. Но не Джисон.       Потому что он знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что Кун врёт.       И тот, словно эти его мысли подтверждая, сначала резко замолкает; а потом из его уст вырывается язвительный смешок:       — Это ты хотел от меня услышать?       Уголки губ расползаются в дикой улыбке, и он снова усмехается, но уже громче; громче и циничней. Солнце выходит из-за облаков и своими ослепительными лучами ударяет прямо Чонло в глаза; приходится зажмуриться. У него на осознание происходящего уходит несколько секунд, потому что голова сейчас — вообще не соображает; он только слышит какой-то щелчок непонятный пистолета, а когда прикрывает глаза ладонью от солнца, видит, как пистолет этот в руках Куна направлен на Джисона.       — Давай, прыгай!       И голос у него — снова злости полный, снова уничижающий и ненормальный. И как бы Джисон не был готов к подобному, как бы он не прикрывался выражением лица уверенным — почему-то слова Куна всё равно звучат, как приговор, а крыша — это смертный одр. Смерть идёт, уже витает где-то в зимнем воздухе, размахиваясь своей косой, точно пистолетом в руках Куна.       — Ну же! — повторяет он; с каждым словом его голос становится всё громче. — Прыгай! Давай!       Джисон, однако, не знает, как на это реагировать, и чего вообще его брат добивается; он нервно сглатывает, но озадаченности своей старается не выдавать. Только ветер дует очень сильный, подталкивая его иронично ближе к краю, и Кун снова так издевательски смеётся, что от смеха даже трясется его рука, в которой он держит глок.       — Чего ты ждёшь, Джисон? — спрашивает он сквозь смех. — Давайте, умрите оба! Так даже лучше! Это всё упростит!       Он резко делает шаг в сторону Джисона — тот рефлекторно пятится назад; вот только там, позади — под сотню метров вниз, далёкие и маленькие здания, и просто — пустота. И деться здесь некуда: либо упасть в эту пропасть, либо попытаться противостоять Куну; вот только это — что-то из ряда невозможного. Потому что Кун сейчас, кажется, совершенно не задумывается о том, что делает; он и Джисона с крыши сбросит, и не подумает даже, что брат.       Чонло по-настоящему страшно; страшнее, кажется, даже чем в тот момент, когда его хотели убить, когда он был близок к смерти — нет, сейчас намного страшнее, потому что боится он не за себя. Он видит трудно уловимую растерянность в глазах Джисона, а Кун отступать, похоже, и не собирается; от него, на самом деле, сейчас можно ожидать чего угодно. А значит — значит Чонло должен что-то сделать. Срочно.       Он дышит глубоко и оглядывает крышу. Когда натыкается взглядом на разбросанные рядом палки и доски загадочного происхождения, ему в голову приходит идея. На раздумья времени нет — он тут же хватает одну из них в руки.       — Прыгай вниз, Джисон! — настаивает тем временем Кун, подрагивающей рукой направляя дуло пистолета куда-то в район груди младшего. — Может, тебе помочь?       И он, на самом деле, готов бы уже нажать на курок, но. Взгляд Джисона метается куда-то в сторону, куда-то за его спину, и это — внимание Куна привлекает, потому что становится совершенно очевидно, почему и на кого Джисон смотрит.       Цянь оборачивается тут же, готовый к атаке, но — его прямо по голове ударяет деревянная палка. На секунду в глазах темнеет; он отшатывается назад и теряет совершенно ориентацию в пространстве. Чонло, не подумав, палку бросает — ошибочно полагая, что она больше не пригодится — и тут же метается к Джисону.       — Джисон! — кричит он, судорожно хватая его за рубашку и силой оттаскивая как можно дальше это этого заклятого края крыши.       Ветер леденящий дует, кажется, с новой силой. От этого ветра Чонло даже становится трудно дышать; он жадно глотает воздух, чувствуя, как паника внутри то отступает, то нарастает с новой силой. Джисон берёт его ладонь в свою и заглядывает прямо в глаза.       — Нужно уходить!       Он без раздумий тянет старшего за собой в сторону люка; вот только в одну секунду кое-что его напрягает. Где Кун? Джисон тут же панически оглядывается по сторонам. Кажется, Кун пропал из их поля зрения.       А потом он слышит испуганный голос Чонло:       — Джисон, осторожно!       Но он ничего не успевает сделать — Кун ударяет его по голове в точности, как его самого ударил Чонло, той же самой палкой. Однако сильнее раза в два; Джисон на пару секунд теряет всякие ощущения и зажмуривает глаза; а когда открывает, обнаруживает себя лежащим на холодном бетоне. Кун, в паре метров от него стоящий, прокручивает эту свою палку в руках и что-то говорит — все звуки и изображения размываются. А ещё голова болит и, кажется, из неё идёт…       …Кровь?!       — Ну что, маленький дъявол? — цедит Кун сквозь надменную улыбку, глядя на Чонло напротив. — Готов умереть?       Он делает намеренно медленные, но настойчивые шаги к нему, и Чонло синхронно отступает назад, боясь даже на секунду отвести взгляд хоть на пару сантиметров в сторону. У Куна в одной руке деревянная палка, в другой — пистолет, а на лице — безумная ухмылка и ненависть отчаянная в глазах. В какой-то момент Чонло запинается о собственные ноги и падает назад себя; но даже так он продолжает отползать по мере того, как приближается, наверное, его собственный убийца.       — Кун!.. — пытается позвать Джисон, но его голос уносит тихим порывом ветра; из-за боли он с трудом может пошевелить даже пальцем на руке. — Н-не подходи к нему!..       — А знаешь, ты первая моя жертва, с которой я так долго обхожусь без крови, — произносит Кун, не обращая никакого внимания на Джисона; он буквы перебирает с дерзостью и властностью, играется с ними, играется с громкостью, играется с интонацией, и всё это — чтобы вселить настоящий ужас в Чонло, и без того в страхе отползающего от него. — Я даже уже почти смирился с мыслью, что оставлю тебя в живых, но… Смотреть на то, как кто-то вроде тебя счастливо живёт? — он хихикает. — Нет, спасибо.       — Хватит… — одними губами просит Джисон, и, собрав всю волю в кулак, приподнимается на локтях. С тонких волос капает кровь.       Кун резким движением поднимает руку и внезапно направляет пистолет на Чонло. Последнему, вообще-то, не привыкать, но; это, чёрт возьми, реально страшно. Здесь, на крыше двадцатиэтажного здания, никто не сможет его спасти, даже если он громко-громко закричит; нет, никто не спасёт его от сумасшедшего парня с пистолетом. Его охватывает самое настоящее оцепенение и он замирает на месте, пока Кун продолжает приближаться к нему; возможно, так и ощущается предчувствие смерти?..       — Такие, как ты, меня бесят, — говорит Цянь с издёвкой, и именно в этот момент перестаёт улыбаться, а глаза его загораются самой настоящей ненавистью и агрессией. — Ты такой же, как и твои родители. Мне всегда было интересно, как они удивятся тому, каким вырос тот маленький мальчик, родителей которого они убили. Может, они думают, что он успешно окончил школу, получил диплом и устроился на работу?.. А может быть, они думают, что он стал каким-нибудь выдающимся художником или писателем?.. Хотя они, скорее всего, и не вспоминают об этом мальчике. — Его брови сначала приподнимаются в каком-то нечитаемом жесте, а потом ползут к переносице. — Это они сделали меня таким, какой я есть сейчас. Это их вина.       У Чонло руки дрожат, к глазам подступают слёзы, а сердце в прятки уходит, но он — он ничего не может сделать, когда палец Куна опускается на курок.       — Нет… — выдавливает из себя Джисон, с трудом огромным поднимаясь кое-как на ноги; голова ужасно кружится и болит. — Нет, Кун…       Кун устремляет внезапно хладнокровный и твёрдый взгляд на Чонло.       — Умри.       Он жмёт на курок. Чонло сильно-сильно зажмуривается, мысленно уже прощаясь с жизнью, как вдруг. Он чувствует, как Джисон бросается на него, а потом — выстрел, который, очевидно, приходится как раз на младшего.       — Хён!.. — кричит Джисон, а потом кричит снова — уже от боли.       Чонло ничего совершенно не понимает. Всё проносится очень-очень быстро, как в ускоренной съёмке. У Джисона кровь идёт не только из головы, стекая красными ручейками прямо по лбу; теперь она идёт ещё и откуда-то с правой стороны грудной клетки. Но он всё равно встаёт на ноги, слегка пошатываясь, и хватается прямо за пистолет, который Кун держит на расстоянии вытянутой руки; резким движением вырывает его из чужой ладони и отбрасывает куда-то в сторону. Кун замахивается на него палкой, но Джисон успевает его толкнуть, кажется, со всей силы, что у него только есть; всё происходит слишком быстро. Кун быстро падает на плитку, Джисон быстро хватает ошарашенного происходящим Чонло под локоть, и они быстро убегают отсюда.       У самого люка — выхода с крыши — Чонло чувствует внезапный прилив решимости; он тут же садится на корточки и лихорадочно хватается за крышку, но люк оказывается неожиданно таким тяжёлым, что поднять его с первого раза не так-то просто. Он уже хочет попросить Джисона помочь, как вдруг — тот обессиленно опускается рядом с ним на колени. Кровь, которая располагается у него на лице, груди и животе, тут же привлекает внимание, и до Чонло внезапно доходит ужасная мысль: если как можно скорее не доставить его в больницу, то он может умереть.       — Джисон! — панически зовёт он и прилагает все-все-все силы, которые у него только есть для того, чтобы хотя бы немного приподнять крышку. — Пожалуйста, держись! Я быстро!.. Н-нужно выбраться отсюда и найти где-нибудь телефон!..       Но у него не получается открыть этот долбанный люк — возможно, потому что всё тело болит, а страх оказывается сильнее всякой физической силы — и Джисон обессиленно опускается на землю всем телом; ложится на спину и устремляет взгляд куда-то в небо. А взгляд у него, кстати, — стеклянный; какой-то отрешённый и холодный. Будто уже не живой. И облака наверху плывут совершенно равнодушны к происходящему, и солнце издевательски выпускает свои холодные лучи.       — Джисон?!..       — Беги отсюда… — произносит тот на выдохе. — У тебя… Ещё есть шанс спастись…       — Нет! — Чонло склоняется над ним и хватает за плечи. — Почему ты так говоришь? Ты что, собрался умереть? Давай, вставай, я тебя понесу!       Он пытается поднять его за плечи, но Джисон чужие руки отбивает хладнокровно и резко.       — Нет… Просто беги отсюда… — шепчет он. — Оставь меня здесь… Спаси… Себя…       У Чонло в глазах набираются слёзы, и когда он моргает — солёные дорожки бегут по щекам. Ветер дует снова, но холод уже не чувствуется так остро, как прежде; ещё и эти солнечные лучи, падающие на крышу, так раздражают, и само солнце — так раздражает, потому что оно так не вовремя; потому что сейчас ничего не хорошо. Наверное, если где-то там наверху есть Бог, то сейчас он точно по-настоящему издевается над ними.       — Джисон! — кричит Чонло панически; они встречаются глазами. — Не умирай! Не смей умирать!       Джисон, на самом деле, хотел бы сейчас натянуть улыбку, коснуться своей рукой щеки Чонло, сказать что-нибудь такое эпичное и крутое — в общем, как обычно бывает в фильмах, когда кто-то умирает. Но. У него нет сил совершенно ни на что, и разум стремительно туманится, и кровь течет, и дышать внезапно становится как-то чересчур тяжело; поэтому хватает его только на тихое и глупое:       — Я тебя люблю…       Он закрывает глаза. Чувствует, как Чонло обнимает его, крепко-крепко; слышит, как он кричит, не сдерживая слёз:       — Нет! Джисон! Не умирай! Пожалуйста…       Он плачет громко и отчаянно, прижимая младшего к себе сильно-сильно; наверное, если бы слёзы могли хоть что-то исправить, то эту ситуацию они, такие мучительные и обречённые, точно бы изменили. Но Джисону с каждой секундой становится всё хуже, боль дерёт беспощадно изнутри по нарастающей; безжалостно и неизбежно. Джисон чувствует, как он умирает.       — Прошу, Джисон!.. — Чонло переходит на шёпот; не понятно, на что вообще он надеется. — Пожалуйста, умоляю, не умирай!.. Е-если ты умрёшь, то и я умру…       Где-то позади слышатся отстукивающие подошвой шаги Куна, останавливающиеся буквально в паре метров. Он смотрит на всю эту картину совершенно хладнокровно и равнодушно; и не заботит его, похоже, что Джисон, его, вообще-то, брат, сейчас может умереть. Теперь он твёрдо решил избавиться от обоих.       — Если вы ещё не поняли, что победа за мной, — произносит он, слегка пошатываясь на ногах, — то я повторюсь.       Он направляет пистолет на Чонло, которому, на самом деле, уже глубоко плевать, и уверенно заключает:       — Я победил.       — Да что ты?       Чонло на секунду вздрагивает, когда вдруг слышит этот знакомый голос; на секунду кажется, что ему померещилось, и он (тем не менее) с надеждой глаза поднимает. Нет, не померещилось; это действительно сказал Тэён, стоящий сейчас перед ними, и у него, на минуточку, в руках тоже глок, который смотрит, в свою очередь, на Куна.       Чонло видит также и остальных: Юно, у которого на лице буквально написана уверенность и даже, быть может, некое злорадство; Донёна и Тэиля, вооружённых не пистолетами даже — автоматами (всё настолько серьёзно или же акция устрашения?); Юту с Сычёном, разозлённых и настроенных враждебно, пожалуй, больше остальных; Ёнхо и Тэна — последний, кстати, Куну прямо в глаза смотрит, — и, наконец, Чону и (внезапно) Лукаса, которые крепко-накрепко удерживают Яняна и Сяоджуна соответственно. Стоп, что?!       — Как вы…? — начинает вдруг Кун, дав волю удивлению, но потом резко обрывает сам себя.       Тут Янян начинает громко кричать, барахтаясь в руках Чону и стараясь звучать как можно убедительнее:       — Кун, мы правда не хотели им говорить, где вы! Честно, мы не хотели!       — А по-моему, — спокойно и без какого-либо, однако, сожаления в голосе начинает Сяоджун, и продолжает, когда они с младшим сталкиваются глазами, — мы сами им всё охотно выдали.       Янян на это обиженно и угрожающе как-то цокает; если бы не сцепленные за спиной руки, то точно бы втащил старшему за такую «иронию». Кун же в замешательстве глядит на них, на Юкхэя, на всех остальных, и чувствует он себя, на самом деле, в ловушке. В дурацкой ловушке, где все против одного, и выбраться из неё — ну, наверное, только если с крыши спрыгнуть. Но он не хочет признаваться даже самому себе в том, что попался; нет, он же не может проиграть. Так глупо попасться Сто двадцать семь после всего? Это как миниму не профессионально и как максимум равняется его проигрышу, а никакой не победе.       — Убери пистолет и не трогай их, — в приказном тоне говорит Юно, взглядом указывая на Чонло с Джисоном, и звучит он, по правде, довольно угрожающе. — Они наши.       — Ты проиграл, Цянь Кун, — как назло произносит Тэён, глаза Куну насквозь пронзая своим взглядом победителя и улыбкой, пожалуй, довольно агрессивной. — Но я могу дать тебе шанс. Пади передо мной на колени и моли о пощаде.       И хотя говорит он это лишь для эффекта отзеркаливания — в точности, как тогда сказал ему сам Кун — последний всё же в замешательстве скользит ногой назад. Убегать с поля боя не в его стиле, к тому же крыша не самое подходящее место для побега, но.       Он проиграл.       Он и правда проиграл. Это конец?       Он глядит на лежащего на земле Джисона, истекающего кровью; даже шарф, который Кун ему подарил, и тот красной этой жидкостью пропитался насквозь. А ведь это именно Кун и сделал. Он выстрелил в него целых два раза, он ударил его палкой, он, он, он. А если Джисон умрёт? То есть, что, если он в самом деле умрёт?       Он видит Чонло, нависающего над его братом со слезами в глазах. По коже пробегают мурашки; Кун, вообще-то, до сих пор не может точно сказать, ненавидит он Чонло или же нет. Чонло не похож на всех остальных его жертв, не похож на всех тех избалованных детей богачей, предсмертные страдания которых Куну довелось наблюдать воочию. Да, что-то есть такое в нём, но, всё же, Чонло… другой? Может, и не так уж сильно хочется его убить?..       На Куна смотрит дуло пистолета Тэёна, а ещё его глаза; враждебные и твёрдо настроенные. Может, это должно бы вызвать в нём страх, заставить сдаться, но… Сколько уже именно таких глаз Кун видел в своей жизни? Кто не смотрел на него так; враждебно, агрессивно, с отвращением и ненавистью? Да никто. У него пальцы слегка подрагивают, и он начинает смеяться.       Громко-громко, до идиотизма пронзительно и безумно; будто бы его, может, щекочут или режут, ну, или это он кого-то режет. Порыв сильного холодного ветра колеблет его фрак, развевает волосы светлые, и он глядит на Тэёна, прямо на самое дно его зрачков. Улыбается, наконец, медленно отводя пистолет в сторону; Тэён с особой внимательностью и концентрацией следит на каждым его движением. Кун прекрасно понимает, что все в этом мире…       …продолжают предавать его.       Он улыбается, улыбается и всё ещё, чёрт возьми, улыбается; а потом прикладывает дуло пистолета к собственному виску.       За всю свою жизнь он так и не научился проигрывать, и, раз уж на то пошло, учиться это делать он не собирается. Даже если ему суждено умереть, то никто другой этого сделать не сможет; Кун убьёт сам. Неважно, кого. Даже себя.       Ему нравится замешательство, стремительно рисующееся на лице Тэёна; и не только Тэёна. Янян снова в руках Чону начинает панически барахтаться, мямлит что-то непонятное; Кун даже не вслушивается. Палец опускается на курок. Одно нажатие, одна секунда — всё закончится.       — Нет! — кричит — неожиданно — Тэн, не скрывая в своём голосе беспокойства и паники, как вдруг — Кун чувствует, как кто-то позади ударяет его палкой по голове.       И удар этот, пожалуй, выходит чересчур сильным; хотя бы потому, что у него в глазах темнеет почти моментально и он даже сначала опускается на колени — в голове гудит — а потом и вовсе теряет сознание, бессильно падая на пол.       Сзади него стоит Хендери; в руках он зажимает ту самую закляту палку, которая сегодня успела побывать оружием несколько раз, и пытается отдышаться. Потом поднимает взгляд свой, сосредоточенный и в чём-то задумчивый, на остальных; в чужих множественных глазах он встречает и удивление, и замешательство, и шок, и даже едва уловимые нотки чего-то вроде благодарности.       — Я не опоздал?.. — спрашивает он, ещё и улыбку вдобавок нервную натягивая; очень, блин, к месту.       Если бы Тэён только мог хоть что-то сказать, он бы непременно ответил ему; но удивление от всего происходящего до сих пор не может покинуть его. Значит ли это, что Хендери на их стороне?.. Хотя, в общем-то, глупо не догадаться, учитывая, что он только что буквально вырубил Цянь Куна собственной персоной.       И теперь он без сознания лежит на полу, на плитке холодной и серой; и Чонло, глядя на это, наверное, должен бы выдохнуть с облегчением. Но это облегчение дурацкое никак не приходит; наверное, потому, что сейчас прямо в его руках умирает Джисон. Стоп, умирает?       — Б-быстрее! — тут же орёт Чонло в пустоту громко и отчаянно — от неожиданности кто-то даже вздрагивает. — Кто-нибудь, вызовите скорую! Быстрее!       — Но ведь… — неуверенно начинает Юно, но потом пересекается взглядом серьёзным с Тэёном.       — У нас нет выбора.       — Эм, вообще-то… — Сяоджун, высвободившись наконец из рук Юкхэя, неуверенно почёсывает затылок и тихо усмехается. — У нас есть одна больница на примете, с которой никаких проблем не возникнет…       — Точно! — Янян, припомнив её тоже, пальцами вдруг обрадованно щёлкает.       — Ну так звоните в неё! Чего вы ждёте? — кричит Чону тоном повышенным, приказным; Янян с Сяо передёргиваются даже. Последний моментально из кармана телефон вынимает и принимается что-то набирать:       — Да, сейчас!       — Они быстрые, не волнуйтесь! — уверяет Янян; звучит, кстати, не так уж и неправдоподобно, как могло бы выйти.       — Быстрее, пожалуйста! — только умоляет Чонло отчаянно, а слёзы из глаз всё никак не прекращают идти, точно неостановимый водопад. — Джисон, прошу, держись…       Джисон даже находит в себе силы приоткрыть глаза — совсем немного, чуть-чуть — и солнечный свет издевательски бьёт по глазам. Он видит Куна, лежащего в нескольких метрах от него; и рука сама тянется к нему, хотя Джисон и знает, что достать просто невозможно, если его рука, конечно, не умеет растягиваться на пару метров. Но он ничего не может с собой поделать; рука обессиленно падает, а из уст вырывается только тихое-тихое:       — Брат…       Сознание стремительно покидает его; должно быть, только тихий плач Чонло до сих пор удерживал его в мыслях. Старший чувствует на себе его взгляд — полный невысказанных слов, душащих так долго и так давно, непонятного раскаяния и — странной, тёплой любви, похожей на липкую привязанность. Тёмные, угасающие глаза. Искренние извинения. Бледнеющие губы. Нависающая над ними Смерть. Почему-то на ум Джисону приходит смутное, давнее воспоминание, от которого сейчас ему становится, может, немного больно; а может, просто — никак.       Далёкое раннее утро июня. Джисону было лет четырнадцать; и, несмотря на то, что в этом возрасте уже многие подростки начинают жить самостоятельно и вести себя по-взрослому, Джисон тогда ещё много чего не понимал и чувствовал себя самым настоящим ребёнком. А может, не ребёнком, а просто чужим. Чужим всему этому миру.       Он сидел на скамейке, в теньке, смотрел на гуляющих в парке людей под палящими лучами солнца, почему-то никогда не ходящих поодиночке и время от времени косящихся на него со странными выражениями лиц. Мимо проходило очень много парочек, болтающих о чём-то до приторного мило и держащихся за руки; ровесники и другие подростки, зачастую с бутылками алкоголя в руках и компаниями огромным, человек вплоть до двадцати. Но больше всего Джисона раздражали семьи, мирно гуляющие под солнечными летними лучами и скапливающиеся в основном на детских площадках. Там дети; счастливые дети. С родителями, которые их любят, которые покупают им всё, о чём те только попросят, и заботятся о них. Джисон ненавидел это; ненавидел, но всё равно всегда смотрел пристально и с жадностью разглядывал эти, казалось бы, со стороны идеальные и ничем не примечательные семьи. Ему казалось, что только он один никому не нужен.       Мимо проходила очередная стая подростков, о чём-то громко говоривших и смеявшихся с шуток друг друга, как лошади. Джисон просто взглянул на них, как вдруг какой-то парень из этой толпы дерзко бросил ему:       — Чё смотришь? Бездомный.       Они прошли мимо, и у Джисона, на самом деле, был отличный шанс что-нибудь ответить, но он ничего не сказал. На него посмотрели, как на какого-то неудачника, оскорбили, причём не за что — но он ничего не сделал.       Хотя хотелось, честно, догнать и придушить.       — Джисон-и, — неожиданно рядом появился Кун; он был в непривычно лёгкой летней одежде и подсел рядом с младшим на самый край скамейки. — Прости, я немного задержался. Заскучал?       Джисон отвернул голову робко, и его взгляд пропал где-то под длинной отросшей чёлкой.       — Почему такие, как я, никому не нужны?..       Кун сначала даже немного удивился, заметив в чужом настроении мрачность, и прикоснулся рукой к плечу Джисона. Сквозь бесконечные цепи ветвей деревьев на них падали редкие солнечные лучи тепла.       — Это не правда, солнце, — произнёс Кун голосом мягким. — Мы нужны друг другу. Верно?       — Друг другу… — повторил Джисон тихо каким-то утверждением, хотя планировал вопросом. А потом почувствовал, как Кун разворачивает его за плечи прямо к себе.       — Ты такой же, как я, Джисон, — сказал он и улыбнулся. — Не говори, что никому не нужен. Ты нужен мне. Когда-нибудь я возьму тебя на нашу миссию. Ты бы ведь хотел, да?       Джисон в ответ только промямлил что-то невнятное; на самом деле, его всё это не особо интересовало. Да и на миссию его взяли только года через три, между прочим; на то нападение на Сто двадцать семь. Наверное, именно тот день и изменил многое, изменил всё. А тогда — тогда Джисон ничего не знал, и от жизни ничего не ждал и не просил. Он вздохнул, быстро сморгнув подступившие слёзы. В лицо ударил тёплый июньский ветер, а Кун обнял его крепко. Улыбнулся дружелюбно, заботливо провёл рукой по спине. А потом прошептал:       — Где эти ублюдки, которые тебя обидели?       Его голос в висках отдаёт эхом; Джисон не чувствует собственного тела, не чувствует ничего. Только слышит где-то наверху дрожащий голос Чонло, раз за разом повторяющий одно и то же:       — Если ты умрёшь, то и я умру…       А потом становится темно.

***

восемь месяцев спустя…

      По сереющему небу лениво плывут рваные свинцовые тучи. Уже который день идёт холодный октябрьский дождь, как будто небо решило плакать всю неделю напролёт. Но люди, укрывающиеся от холодных капель под зонтами и плащами, не знают, что у него случилось. Почему небо плачет весь день?..       Вокруг очень холодно и темно. Джисон в камере смертников. Он ощущает на ногах тяжёлые кандалы, которые на него надел кто-то, кого называют «Судьбой».       На стенах вокруг полно странных кривых зеркал. В одно из них Джисон решает заглянуть; он видит там, конечно же, своё искажённое лицо, которое вызывает только один жалкий смех. Наверное, это зеркало — жизнь, которую нельзя контролировать. Просто невозможно. «Добро пожаловать в свою жизнь».       А в руках у него — сердце. Собственное сердце; на нём висит таймер, уже отстукивающий несчастные секунды, после чего всё, должно быть, взорвётся. Исчезнет в руинах его мыслей. Теперь Джисону остаётся только каяться в своих грехах, просить прощения у всех, кого он когда-либо знал, кого когда-либо чем-то обидел… В общем, у всех; кроме, разве что, Бога — у него вообще что-либо просить бесполезно; не услышит.       Три.       Два.       Один…       Джисон слышит слабый писк кардиомонитора. Из приоткрытого слегка окна дует холодный ветер, по форточке барабанит нескончаемый дождь. К счастью, это был всего лишь сон. Бессмысленный и беспощадный сон…       — Пак Джисон, Вы готовы к выписке?

***

      Чонло со всех ног торопится на автобус, потому что пешком в такую непогоду ну никак не вариант, а личный шофёр, приставленный родителями к нему, ничего не должен узнать. Чонло сказал ему, что просто пойдёт на занятие по вокалу в школе; теоретически, он его не обманул, ведь со своими учителями всё равно скоро встретится, верно? Ноги уже насквозь промокают, и в чёрных ботинках хлюпает вода, но он героически терпит и забегает в остановившийся так вовремя транспорт.       Уже через несколько минут Чонло стоит напротив двери в штаб Сто двадцать семь. Нынешний их штаб гораздо лучше старого; он находится на окраине города, и идти до него не так уж далеко — по крайней мере, не надо преодолевать поле — и по размерам он даже больше прежнего. Здесь три этажа, множество комнат, все комфортабельные удобства и полное непонимание Чонло, нахрена им, собственно, такой большой штаб. Он предпочитает не спрашивать. Холодные капли дождя ударяют прямо в глаза, и он, последний раз оглянув сереющее небо, наконец заходит внутрь.       Тут тепло, гораздо теплее, чем снаружи; хотя вряд ли есть смысл сравнивать. По потолку бежит анфилада ламп, окрашивающих светло-серые стены в вырвиглазный белоснежный цвет; так или иначе, данная обстановка Чонло нравится куда больше, чем была в предыдушем штабе. Там было темно, мрачно, а здесь — светло… Он шагает в ту же самую комнату, которая всегда считалась местом собраний; то есть, на кухню.       — Пацаны, кто со мной на концерт Stray Kids?       Джемин усаживается на широкий кухонный стол, который сейчас, как и зачастую, пустеет, и бодро болтает ногами, с энтузиазмом оглядывая всех присутствующих.       Все неприлично молчат, делая вид, что заняты своими делами. Джено очень увлечённо тыкает в телефон, Ренджун тихо умирает на его плече, а Марк непринуждённо прочищает горло, пока Донхёк пристаёт к его волосам. Все усердно делают незаинтересованный вид.       — Джено-я, — зовёт Джемин, не желая отчаиваться, и вопросительно наклоняет голову, улыбаясь при этом так настойчиво, что Джено даже вздрагивает. — Го?       — Не-не-не, — тут же мотает головой он бешено, чтобы прямо всем своим видом дать понять, что не согласен. — Мне и прошлого раза хватило.       — Оу-у, — с наигранным сожалением протягивает Джемин, после чего тут же переключается на парня, уложившего голову на плечо Джено. — Тогда, может, Ренджун?       Ренджун на него взгляда своего задумчивого даже не поднимает, продолжая глядеть куда-то в пустоту, наверное, осознавая всю бренность жизни и тщётность бытия. Это, на самом деле, немного пугающе.       — Ренджун?..       — Никогда не читайте на ночь статьи о том, что частоту ноты Ля первой октавы подняли с четыреста тридцати двух до четыреста сорока, чтобы зомбировать население, — проговаривает он всё с тем же бессмысленным выражением лица.       Джемин на это только одновременно удивлённо и неудивлённо вскидывает брови, а Марк, тем временем с недовольным видом потирая переносицу, снисходительно замечает:       — Вот какой хуйнёй ты только не занимаешься, Рен. Лучше бы своей Андромедой увлекался, чем этим, ей Богу…       — Не нужна мне твоя Андромеда, — произносит Ренджун, не меняя интонации. — «Пункт назначения» круче.       — «Пункт назначения» начнётся, когда ты на сессии ни на один билет не сможешь ответить, — презрительно комментирует Марк, как вдруг Джемин рассматривает его, как свою новую жертву.       — О, Марк, может, ты со мной сходишь? — спрашивает; с улыбкой от уха до уха и глазами сияющими, что ну просто невозможно отказать вот этому чуду, не-воз-мож-но. Но только не Марку, конечно.       — Да ни в жизни-       — Мы идём.       Донхёк бросает это без задней мысли, не раздумывая ни о чём, в том числе и о последствиях; Марк резко поворачивает на него голову, заставляя оторваться от расчёсывания и ковыряния в собственных волосах.       — «Мы»? — переспрашивает как-то пренебрежительно.       Донхёк сначала едва заметно приподнимает бровь со слабым вопросом в глазах, а потом беззаботно пожимает плечами, глядя старшему прямо в глубину зрачков.       — Да, мы, — бросает он так же безалаберно и легко. — Когда ты в последний раз ходил на концерт, хён? Тебе нужно немного развеяться, отвлечься от учёбы…       — Ха! — Марк с надменной ухмылкой запрокидывает голову. — Я никогда не ходил на эти ваши концерты. Раньше меня надо было звать, когда мы ещё в школе учились, — и с таким же горделивым выражением лица отворачивается. — А сейчас у меня времени на это нет. Я студент юридического вуза, вообще-то.       Но на Донхёка этот слабый аргумент, честно, не работает, и сработать никак не может; он, всё-таки, Ли Донхёк, и так просто Марку от него не отделаться.       — Ты и так неебически умный, — замечает он с какой-то вкрадчивой интонацией, наклоняя голову и всё равно пытаясь заглянуть старшему в глаза, которые тот так упорно прячет. — Умнее всех нас вместе взятых. Да тебя преподы обожают, сто процентов автоматом зачёт поставят. А я всегда знал, что запал на настоящего гения…       — Хёк правду говорит, Марк, — подключается к убеждениями и Джемин, которому происходящее только на руку. — Не проёбывай свои лучшие студенческие годы за учёбой, сходи с нами на концерт…       — Ебал я ваши концерты, — довольно резко, однако, отрезает Марк, точно ничем не пробиваемая стена. — Джено лучше зовите, а то он от своих тренеровок скоро в качка превратится.       — В лысого, — зачем-то подмечает Хёк в шутку.       — Из Brazzers.       Все тут же переглядываются, заслышав знакомый голос, а потом замечают стоящего на пороге кухни Чонло. Он приветственно улыбается, и глаза его прямо-таки сияют в белом свете люминесцентных ламп, увешанных на потолке. Очевидно, он ожидает какой-то радостной реакции от старших или хотя бы жалкого «привет», вот только всё, как всегда, идёт не по его планам. В частности, Джемин только указывает на него пальцем и почти правдоподобно спрашивает у остальных:       — А это кто?       — Мальчик, ты дверью не ошибся? — интересуется и Джено, включая все свои актёрские навыки, которые у него только есть.       Чонло сначала злится, но потом понимает, что злиться он, на самом деле, не может; проходит вперёд, становясь в самый центр кухни, и оглядывает всех с обиженной, но всё же улыбкой.       — Да бросьте, парни! — говорит он повышенным голосом. — Мы же не виделись всего два ме… Т-то есть, целых два месяца!       Так или иначе, все всё равно сохраняют хладнокровное молчание, будто сговорились (точнее, они и так сговорились); Чонло нервно цокает.       — И что, никто даже не хочет меня обнять? — спрашивает растянуто. — Да меня, как сокровище, беречь, холить и лелеять надо!       Наконец, Донхёк сдаётся первым. Он отстаёт от Марка и буквально бросается на младшего, вопя при этом:       — Иди, обниму!       Уже через пару секунд Чонло чувствует, как все его внутренние органы безжалостно сжимаются под напором старшего; поделать он с этим ничего не может, потому что Донхёк, как повелось, ещё долго не собирается его отпускать. Наконец, и все остальные тоже рушат эту стену недорозыгрыша своими приветственными возгласами и безостановочными вопросами: «как ты?», «как дела в школе?», «не промок, пока добирался?».       Когда Чонло, наконец, удаётся выбраться из цепких лап Донхёка, он тут же строит важное выражение лица, не менее деловито проводя рукой по волосам, дабы привлечь внимание.       — Вам, наверное, интересно, зачем я попросил всех собраться сегодня, да? — начинает он, как вдруг Джемин перебивает его без задней мысли:       — Ты хочешь устроить приветственную тусу для Джисона!       — О, так вы знаете? — удивляется младший, вскидывая брови вопросительно. — Тэён-хён вам всё рассказал?       — Да! — вскрикивает Донхёк не без радости и принимается размахивать руками. — Ю-хуу! Устроим тусу, повеселимся как следует! А Тэиль-хён наготовит всяких вкусняшек!       — А вы знаете, как было в «Пункт назначения»? — спрашивает вдруг Ренджун ровно и холодно, заставляя всех на секунду напрячься.       — Блять, не надо было ему этот фильм показывать… — только шипит Джено тихо, обречённо ударяя себя рукой по лицу.       — В общем, — объявляет Чонло, не обращая ни на что внимания, — сегодня мы с вами должны всё подготовить.       — Разве ты не собираешься встречать Джисона после выписки? — спрашивает Донхёк, наклоняя голову. — А мы и сами тут всё подготовим.       — Вот именно, — соглашается с ним Марк, кивая головой. — Тебе ещё к экзаменам готовиться. Не забывай: ты ещё школьник, в отличие от нас.       Чонло вздыхает и слегка (совсем слегка) раздражённо закатывает глаза.       — Ой, да к чему там готовиться?..       — А ты думаешь, всё на изи сдашь? — с твёрдым сомнением интересуется у него Джемин, одаривая каким-то нечитаемым взглядом. — Ты, кстати говоря, решил, на кого пойдёшь и куда поступать будешь?       Чонло снова вздыхает; на этот раз задумчиво и озадаченно. Опять поднимают эту трудную для него тему.       — Честно, ещё нет, — признаётся он, опуская взгляд свой задумчивый куда-то в пол. — С одной стороны, я вполне могу пойти по стопам мамы и стать медиком. С другой стороны, у меня есть все шансы податься в бизнес, как мой отец, — он ведёт одним плечом. — А с третьей стороны, я всегда хотел стать музыкантом…       — Эх ты, ребёнок, — то ли в шутку, то ли всерьёз выдыхает Донхёк, хлопая ему по спине. — Мне тебя даже жалко, но вместе с тем я думаю, что это кринжово: до сих пор не определиться.       Чонло на это как-то надменно хмыкает и сообщает:       — Ничего кринжовей твоего с Марком поцелуя на ваш выпускной я в своей жизни не видел.       — Вот же…! — шипит Хёк, неожиданно сердясь на такую злую шутку.       — А знаешь, — начинает вдруг Марк голосом уверенным, но в то же время задумчиво-меланхоличным, заставляя всех в один момент замолчать, — это нормально, что ты ещё не определился со своим будущим. Нет ничего плохого в том, что ты не знаешь, каким путём пойти. В конце концов, у тебя ещё вся жизнь впереди, и ты ещё успеешь себя найти. Понимаешь, о чём я?       Чонло, разумеется, понимает; вот только, кажется, понимает он единственный из всех здесь присутствующих, судя по вопросительным и напряжённым взглядам остальных.       — Он объебался? — уточняет Джено.       — Он объебался, — заключает Донхёк.       — О, Чонло, слушай! — внезапно чересчур громко зовёт Джемин, устремляя на младшего взгляд, полный инициативы и энтузиазма. — А не хочешь с нами на концерт Stray Kids?       — Эээ… — Чонло нервно бегает глазами по сторонам, неуверенно пятясь назад; как вдруг придумывает, как отделаться от всего этого. — О, мне ещё надо остальных проверить, ха-ха! Я пойду?       И тут же, не дожидаясь ответа и не оставляя на него ни малейшего шанса, срывается куда-то из кухни, крича напоследок только одно единственное: «До встречи!».       Люминесцентные лампы на потолке сопровождают Чонло на протяжении всего его пути на второй этаж, где, по его мнению, ожиданиям и представлениям, должны быть Сто двадцать семь. За окном идёт дождь, каплями стекая по стеклу и барабаня бесконечно по форточке. Всё вокруг невозможно серое, но Чонло, почему-то, очень даже нравится эта вездесущая серость, от которой, в самом деле, не спрятаться и не убежать.       Он находит Сто двадцать семь именно на втором этаже; в одной из больших комнат, которые предназначаются для… Да ни для чего они не предназначаются. Просто там можно собраться всем вместе и выпить, а это, как ни странно, все очень даже любят. Сейчас, правда, собрались тут не все Сто двадцать семь, а почти все.       Тэён за столом что-то тихо обсуждает с сидящим напротив него Юно; они оба выглядят очень сосредоточенными и погруженными в обсуждение чего-то серьёзного. Рядом с одной стороны сидят Чону и Юкхэй, с другой — Юта и Сычён, и все они, кажется, так же погружены в разговор, что никто даже не замечает вошедшего в комнату Чонло.       Точнее, Чонло так думает; а потом вдруг слышит откуда-то голос удивлённо-обрадованный Тэиля:       — О, Чонло-ши! Ты пришёл!       Только теперь он замечает старшего, стоящего возле полок, где припрятаны многочисленные, как ни странно, бутылки вина, и приветственно кланяется. А с другой стороны уже слышится голос Донёна, стукающего, очевидно, бокалами:       — Что-то ты рановато. Садись с нами, выпьем?       — О, явился, — бормочет и Юно, оборачиваясь лениво на стуле. — Блудный сын.       Чонло проходит к столу и садится за первое попавшееся на глаза свободное место, рядом с Ютой. Тэён, как обычно, бросает ему сухое «привет», после чего снова возвращается к какому-то, должно быть, чрезвычайно важному разговору; Чонло и не думает лезть. Он уже давно перестал лезть в чужие дела — себе дороже. Донён ставит бокалы на стол рядом с каждым присутствующим, в том числе и Чонло; а потом Тэиль, возникший из ниоткуда с бутылкой вина в руках, вежливо интересуется у него:       — Ты же будешь, да?       Чонло глядит на бутылку, которая, кстати, выглядит довольно дорогой; должно быть, какое-то вино из разряда элитных. И, без долгих раздумий, тут же отзывается:       — Да кто я такой, чтобы отказаться?       Тэиль улыбается одобрительно и наливает вино ему в бокал; правда, совсем немного — Чонло завтра в школу, всё-таки. В этой комнате царит уютная и спокойная атмосфера; даже, может, какая-то домашняя. Юно что-то громко говорит Чонло о том, что теперь его все должны всегда звать только Джехёном, ибо «Джехён звучит круче, чем Юно»; но младший, однако, его особо не слушает, потому что внимание его привлекает Юта, глядящий куда-то вглубь бокала с вином, да так внимательно и сосредоточенно, что точно вот-вот дыру прожжёт.       — Эй, Юта-хён, — решается Чонло позвать его тихо и легонько пихнуть в бок. — Что с тобой?       — Он потерял смысл жизни, — за него отзывается Сычён, после чего как-то снисходительно ухмыляется. — Познал всю тщётность бытия.       Чонло, честно, не знает, как на это реагировать, поэтому выдавливает нервный смех; а Юта, между тем, глубоко вздыхает, решая адекватно прояснить ситуацию.       — Это долгая история, Чонло, — произносит он, не отрывая взгляда от вина. — Всё началось с того, что мы с Сычёном хотели посмотреть ремейк одного очень крутого аниме, а закончилось тем, что он заявил, что если я ещё хоть раз заговорю про кодекс самураев, то он променяет меня на два дэ вайфу.       — Серьёзно? — у Чонло брови сами по себе ползут к переносице, хотя он, вообще-то, мало что понял; тем не менее, он переводит недовольный взгляд на Сычёна. — Я, конечно, знал, что ты злой, но чтоб так с Ютой-хёном…       — Я не злой, — совершенно невозмутимо ухмыляется тот. — Но если меня разозлить, то я буду злой.       — Сычён пиздит много, — вдруг подаёт свой голос Юкхэй с другого конца стола. «Скорее я в Бритни Спирс превращусь, нежели Юта и Сычён расстанутся», — добавляет он в мыслях, но вслух решает не говорить.       — Эй, Юкхэй! — зовёт его Чону недовольно как-то, с презрением даже, смеряя оценивающим взглядом сверху вниз. Чонло уже ожидает, что тот начнет отчитывать его за оскорбление Сычёна или типа того, однако. — Что я тебе говорил про локти на столе?       — Ай, всё-всё, убираю! — спохватывается Юкхэй и тут же виновато поднимает руки вверх, убирая их со стола, а потом и вовсе прячет куда-то вниз.       — Здорово хозяин приручил пса, — то ли в шутку, то ли всерьёз замечает Донён, отодвигая стул и садясь за стол рядом с ними. — Быть может, Юкхэй хоть немного манерам научится…       — Манерам? — переспрашивает Чону, вскидывая брови. — Ты про локти на столе? Да не, мне просто глаза режет.       — А ты весь такой интеллектуал, — с ноктой издёвки глумится Юкхэй, глядя высокомерно на Донёна; точно байтит на злость его, несчастного.       — Ты бы хоть Чону спасибо сказал, — Донён, однако, сохраняет сдержанность и хладнокровность, с выражением лица важным убирая прядь волос за ухо. — Он единственный тут взялся тебя перевоспитывать.       Чону поворачивается к нему, глядя каким-то своим щенячьим взглядом; в нём читается и мольба, и просьба, и жалость, и вместе со всеми этим — раздражение прямо по нарастающей.       — Хён, я ведь уже говорил тебе, — заявляет он. — Это не «перевоспитание», я просто помогаю своему парню влиться в наш коллектив.       — Да, между прочим, — Юкхэй деловито запрокидывает голову, поддакивая ему, и улыбается горделиво. — Знаешь, как говорят? «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».       Эти его слова на всех необъяснимо действуют, как какая-то волна; всё протягивают восхищённое «вооооу», а кто-то даже с уважением хлопает в ладоши. В частности, Чонло делает это; чисто за компанию. Ну, а что? Все удивляются столь умным словам из уст Юкхэя, да ещё и в адрес самого Донёна — и он удивляется тоже.       — Эй, чертёнок, — неожиданно его отвлекает голос Джехёна, и Чонло ловит на себя его (неожиданно) серьёзный взгляд. — У Джисона же сегодня выписка, да?       Несмотря на то, что вопрос этот его звучит скорее как утверждение, Чонло всё равно согласно кивает. Потом и Тэён, рядом сидящий, поворачивается к нему и интересуется:       — Собираешься поехать к нему сейчас?       Он почему-то выделяет именно последнее слово; Чонло снова кивает. Тэён сообщает, телефон из кармана доставая, что в таком случае может позвонить Яняну с Сяоджуном, которые сейчас, скорее всего, не заняты, и попросить их подвезти. Чонло соглашается; он и сам собирался это сделать. В конце концов, у них теперь есть такой крутой и бесплатный водитель в лице Сяоджуна…       — Кстати, Чонло, — снова зовёт Джехён, и этот его серьёзный, в чём-то строгий, голос заставляет Чонло неожиданно напрячься. — Ты только не говори Джисону о том, что мы устроим для него тусу. Это ведь сюрприз.       — Я не настолько тупой, Ю… Джехён-хён, — отзывается Чонло, скашивая на того осуждающий взгляд. — Ты меня совсем за идиота держишь?       Джехён выдаёт сдавленный смех, точно именно такой реакции он и ожидал, а Тэён уже прячет телефон обратно в карман; он всегда всё делает быстро и оперативно. Потом поворачивается к Чонло, перехватывая всё его внимание.       — Они сейчас подъедут, — сообщает он твёрдо. — И, кстати, я хотел спросить…       — Да? — спрашивает Чонло, с интересом наклоняя голову, а в мыслях уже готовясь к чему угодно; вопросы Тэёна всегда застают его врасплох.       — Что, если когда ты увидишь Джисона, вы уже будете друг другу чужие?       Чонло улавливает какие-то неизвестные, не знакомые ему чувства в глубине чужих зрачков. Он, конечно, понимает, о чём спрашивает Тэён; всё-таки, они с Джисоном не виделись целых восемь месяцев, от начала и до конца его реабилитации, а это, всё-таки, срок немаленький. И, всё же, какое-то сильное, твёрдое чувство, решимость и уверенность с проскальзывающим лучом надежды заставляют Чонло искренне улыбнуться старшему и смело заявить без капли сомнения:       — Мы с ним никогда не будем друг другу чужими.       Потом он довольно резко встаёт из-за стола, ловя на себе полные внимания взгляды. Бокал так и остаётся стоять непритронутым, с невыпитом вином в нём.       — Ладно, думаю, мне пора!       — Не забудь про домашку, Чонло! — успевает сообщить, как обычно, ему Тэиль прежде, чем Чонло удаляется из комнаты, напоследок помахав всем рукой и прощально улыбнувшись.       На улице уже не идёт дождь, но его аромат всё ещё витает где-то в воздухе, смешиваясь с запахом мокрого асфальта. В лужах отражается бледно-серое печальное небо, а ноги быстро промокают в ледяной траве; и не важно даже, в какой обуви ходить. Время течёт как-то непривычно быстро, будто Чонло в какой-то момент использовал функцию ускоренной съёмки и забыл об этом; уже через несколько минут к штабу подъезжает белый «хёндай».       За рулём сквозь тёмное стекло Чонло разглядывает Сяоджуна; и, судя по его приветственной улыбке, настроение у него хорошее. Рядом сидит Янян; но его Чонло разглядеть не успевает, потому как из машины внезапно выходят… Ёнхо и Тэн?       — А вы откуда здесь? — тут же спрашивает Чонло, реагируя, пожалуй, эмоциональней положенного; просто он совсем не ожидал их сейчас здесь увидеть.       — Во-первых, и тебе привет, — невозмутимо бросает Ёнхо, волосы поправляя деловито. — Во-вторых, нам что, уже нельзя покататься на машине?       — Что ты так удивился, — подключается и Тэн, хватая Ёнхо под руку и с хитрой улыбкой глядя на Чонло, — будто Ким Чен Ына увидел собственной персоной?       Чонло переводит оценивающий взгляд с Тэна на Ёнхо, с Ёнхо на Тэна, и ещё раз. Оглядывает их сверху вниз; ага, судя по модным прикидкам, по полному марафету на голове и по тому, что Сяоджун с Яняном из подвезли…       — Да вы же на свиданке были, по-любому, — с проницательным прищуром ухмыляется он и, гордый своей смекалкой и дедукцией, скрещивает руки на груди.       В любой другой ситуации Ёнхо бы, должно быть, закатил глаза или как-нибудь съязвил бы в ответ; но сейчас он улыбается только — не менее хитроумно — и лишь гордо как-то бросает:       — Ну да, на свиданке. А что, завидуешь, мелкий?       — Эй, вот не надо, — Тэн пихает его в бок и одаривает презрительным взглядом, мол, нечего тут спор разводить, как у них, вообще-то, обычно бывает; после чего с дружелюбной улыбкой поворачивается к Чонло. — Ты и сам скоро на свиданки будешь ходить.       Чонло его намёк быстро и сразу буквально понимает, и отчего-то — сам не знает, от чего — становится ему неловко. Он чувствует, как даже краснеет немного, и потому уже спешит сесть в машину, лишь бы поскорее избавиться от всего этого; и избавиться от этих пристальных и проницательных взглядов Ёнхо и Тэна.       — Ну ладно, всё, идите! — шипит он им в тоне каком-то приказном. — Вы меня задерживаете!       — Какой милый ребёнок, — бурчит ему вслед Тэн, конечно же, вкладывая в свои слова самый наилучший смысл.       — Это не ребёнок, — подмечает (не) шутливо Ёнхо. — Это ходячий кошмар, несущий хаос и разрушения в наш мир.       Чонло усаживается на заднее сидение, тут же бросая простодушное «приветик» старшим. Они, кстати, очень даже неплохо сдружились; с Сяоджуном и Яняном. Может, в их взаимоотношениях сыграло роль то, что они и так друг друга плохо знали, и потому им было довольно просто сдружиться после того, как этих двоих приняли в Сто двадцать семь. В любом случае, Чонло никогда не чувствовал никакой враждебности, исходящей от них. Более того: он целиком и полностью уверен, что они вовсе не плохие люди-       — В больницу, да? — уточняет Сяоджун, вырывая безжалостно Чонло из его мыслей, и глядит в зеркало заднего вида; там они с Чонло пересекаются глазами.       — Да, — с воодушевлением каким-то растягивая губы в улыбке, отвечает Чонло.       Машина тут же трогается, и он напоследок машет в окно остающимся позади Тэну с Ёнхо. Уже через несколько секунд их фигуры становятся очень маленькими и далёкими, и Чонло спокойно усаживается на самое центральное место; на существование ремня он целиком и полностью забивает. Пейзаж за окнами машины быстро размывается, превращаясь в одну сплошную и неразберимую серую кашу, состоящую из разнообразных зданий и полоски бледного неба, а также мелькающих переодически спешащих куда-то людей и дорожных знаков. Сяоджун почти никогда не включает в машине музыку, и сейчас они тоже едут в полнейшей тишине; и Чонло, к слову, эта тишина очень даже нравится.       — Кстати, Хендери тоже сейчас в больнице, — однако Янян нарушает её беспощадно, решая нужным сообщить данную новость Чонло.       — С Куном, надеюсь? — спрашивает младший, стараясь не выдавать в своём спокойном голосе ничего лишнего, а в мыслях проносится: «Только бы не с Джисоном. Никто не должен увидеть его раньше меня».       — Конечно, — невинно усмехается Янян, глядя в окно, на проносящийся мимо светофор. — Он же от него ни на шаг не отходит.       — Вот именно, — подмечает и Сяо, тем не менее, сосредоточенно глядя на дорогу и не отвлекаясь от руля ни на секунду. — Он в больнице бывает двадцать пять на восемь.       Чонло выдыхает с каким-то слабо заметным облегчением. На самом деле, с тех пор, как Сяоджун с Яняном рассказали об этой больнице, Джисон из неё так и не выходил; как, в общем-то, и Кун. Больница эта довольно большая, пятиэтажная, и, что самое главное, частная; таких, как Кун, там не сдают. Там все обо всём знают; Чонло, откровенно говоря, и в жизни бы не подумал, что такие больницы существуют — то есть, больницы не для простых смертных обычных людей. Непонятно, откуда у двух парней из Вэй Ви вообще нашлись такие связи в Сеуле — но факт есть факт.       На самом деле, Сяоджун и Янян очень им всем помогли. Чонло за все эти несколько месяцев понял очень много вещей. В частности, он слишком предвзято относился к этим двоим. И не только к ним. В конце концов, все в этом мире делают то, что считают нужным, и поступают так, как умеют, в силу своих возможностей. Вэй Ви, несомненно, тоже. Да и никаких «Вэй Ви» уже нет; теперь есть только Сто двадцать семь. Чонло изначально был в замешательстве и не понимал, как Тэён вообще может так спокойно относиться к своим бывшим врагам; да, они извинились и осознали свои ошибки, да, они приносят пользу, но всё же… Они ведь враги. Были врагами. Впрочем, всё это, в конечном счёте, не имеет значения; просто Чонло понял, что всё в этом мире относительно, а ещё все меняется. А за каждым человеком, причиняющим боль, стоит какая-то история.       Машина скользит по распластавшимся на асфальте лужам, заставляя время от времени проходящих мимо людей отходить подальше от дороги, чтобы не обрызгаться. За ними гонятся тучи, пытаются догнать, настигнуть и застать врасплох, но всё это безуспешно, потому что никакие тучи, даже самые тёмные и быстрые, их уже не догонят. Чонло вдруг решает, что сейчас самый что ни на есть подходящий момент сказать Сяо и Яняну короткое и бессмысленное, но искреннее:       — Спасибо.       Сяоджун на это лишь непонятно хмыкает, не отвлекаясь от дороги, а Янян и вовсе никак не реагирует, будто и не заметил; но. Они должны знать, что их есть, за что благодарить.       Они подвозят его довольно быстро, и Чонло оказывается у порога больницы меньше, чем через полчаса. Дует холодный ветер, который подгоняет его в спину, будто так и упрашивая поскорее зайти внутрь; и Чонло решает действительно больше не ждать.       И первым он решает зайти к Куну.       Он навещал Куна уже много раз. Изначально тот был категорически против и не хотел видеть совершенно никого, и потому постоянно запирал дверь в свою палату; но Чонло, вообще-то, никогда так просто не сдаётся. Его настойчивость и упрямость сделали своё дело, и в конце концов Куну не осталось ничего, кроме как смириться с присутствием Чонло в своей жизни. Прошло уже восемь месяцев, но Чонло не может точно сказать, изменился ли Кун или нет. Не в том смысле, что он остался точно таким же, нет; просто… Он не меняется. Он лишь становится самим собой? Пожалуй. В конце концов, Доброта и жестокость это просто две стороны одной личности. Люди не могут искоренить жестокость и оградить её, они должны признать, что жестокость и зло часть всей этой многогранной жизни. В этом мире вообще мало что можно искоренить; можно только научиться с этим жить.       Куна он находит, конечно же, в его палате; одиночной, довольно пустой и очень холодной из-за, очевидно, нараспашку открытого окна. Там, за стеклом, сереет горизонт; Кун безотрывно глядит куда-то вдаль, куда-то на грустный небосвод. Он не сразу замечает, что в его законное личное место вошёл не кто иной, как Чонло.       — Эй, Кун.       Он зовёт его просто, непринуждённо, потому что знает, что так лучше; и в голосе мелькает даже какая-то едва уловимая теплота. Чонло знает, что Кун уже не такой, каким казался, и потому бояться его перестал давно. Тучи на горизонте сгущаются, и небо, кажется, снова готовится плакать; а люди снова не узнают, почему, и не узнают никогда. Чонло становится рядом с Куном, тоже глядя в окно; отсюда, с высоты пятого этажа, видно площадку детскую и чередующиеся крыши серых домов, уходящих куда-то вдаль.       — Как дела?       Чонло всегда спрашивает у Куна именно это, но тот никогда не отвечает. Сейчас, кстати, не исключение; он и бровью не ведёт, лишь разглядывая открывающийся перед ним осенний меланхоличный пейзаж.       — Зачем пришёл?       Его холодный голос вдруг пробирает Чонло до самых костей. У Куна волосы светлые всегда вымытые и мягкие, и сейчас тоже сверкают чистотой; а под глазами синяки, выделяющиеся заметно на его бледной холодной коже.       — Разве не сегодня у Джисона выписка? — продолжает Кун; голос его гладкий скользит вдоль стен. — Ты должен идти к нему.       — Я к нему и шёл, — бросает Чонло; всё так же непринуждённо, всё с той же ненавязчивой улыбкой. — Просто решил заглянуть к тебе… У тебя же всё хорошо?       Кун решает не отвечать на этот вопрос.       — Даже если нет… — улыбается Чонло ещё искренней, поворачивая к нему голову. –…Скоро всё будет хорошо, ведь ты тоже скоро увидишься с Джисоном.       — Сколько можно давить мне на совесть? — вздыхает Кун.       Я и так чувствую себя полнейшим уродом…       — Кун, — зовёт Чонло, слегка настораживаясь.       — Думаешь, Джисон захочет меня видеть? — отрезает тот; в его голосе слышится едва уловимая безнадёжность и даже, может, отчаяние.       — В каком смысле? — напрягается Чонло ещё больше.       — Я думаю, он будет против.       …И я до сих пор не смог избавиться от этого чувства.       Чонло отводит взгляд, снова всматриваясь в пейзаж за окном; в детскую площадку, отчего-то постоянно пустующую, в крыши многочисленных домов, в бегущие вдаль дороги.       — Ты ведь знаешь, что он не будет против, Кун, — Чонло всё же находит в себе уверенность и силы снова улыбнуться. — Ты очень хорошо это знаешь.       Кун вздыхает как-то обречённо, а Чонло лишь думает о том, что ошибкой, глубокой ошибкой было бы полагать, что Джисон любит Куна исключительно в зависимости от его поведения. Конечно, после всего того, что случилось восемь месяцев назад, после той крыши, драки, угрозы смерти и… В общем, после всего этого, должно быть, сложно поверить в то, что кто-то может любить тебя просто так, безусловно, а не исключительно за твои заслуги и промахи.       Но Чонло в любом случае твёрдо уверен, что Джисон не ненавидит Куна. Он просто не может, наверное, ненавидеть.       И было бы хорошо, если бы Кун тоже мог это просто так взять и понять. Если бы чувство вины не съедало его днями и ночами, возвращая то и дело на круг раздумий о бессмысленности его жизни, о пропущенных и потраченных в пустую годах, об убитых жертвах, о людях, которым пришлось страдать из-за него…       …Но Чонло уверен, что когда-нибудь это закончится. Может, не сегодня, может, не завтра, и даже, может, не через год. Но однажды это точно произойдёт: Кун сможет смириться со всем этим, сможет простить себе, самому себе, все свои ужасные грехи, сможет найти себя и принять свою настоящую сущность. Он сможет, ведь даже после самой тёмной и холодной ночи всегда, всегда наступает рассвет.       И, быть может, для этого ему нужен человек, который всегда будет рядом с ним; кто-то, кто будет любить его, потому что каждый человек в этом мире достоин любви.       Наверное, без этого никак не обойтись. Разве всё зло, совершаемое в мире, происходит не из-за того, что человеку, совершающему зло, не хватает любви и тепла?..       Звучит слащаво.       — Чонло, — вдруг зовёт Кун, (к счастью) вырывая того из всех этих поглощающих философских мыслей.       — Да?       — Не мог бы ты, пожалуйста, — просит он через силу, — позвать Хендери?..       — А меня и не надо звать.       Они оба синхронно оборачиваются; Хендери, как ни в чём не бывало, стоит позади них, улыбаясь при этом как-то неловко и до ужаса мило; и Чонло тут же озвучивает первый возникший в его голове вопрос:       — И давно ты там стоишь?!       Хендери тихо посмеивается; будто бы даже если он слышал их диалог с самого начала, там было что-то невероятно секретное.       — Да я только пришёл, — бросает он и тут же переводит тему: — ты собираешься к Джисону?       — Ага, — кивает Чонло, рукой проводя по волосам и поправляя рукава, приводя себя если не в полный, а в идеальный порядок. — Хочешь что-то передать ему?       — Наверное, нет, — отзывается Хендери, бегая глазами по потолку. — Всё равно мы скоро увидим его сами. Давай уже, иди, — он вдруг меняется в лице, настойчиво подталкивая Чонло за плечо в сторону двери. — Он же ждёт тебя! Amor vincit omnia.       — А, да! — младший и сам спохватывается, осознавая вдруг, что время-то и правда не ждёт, и что уже действительно пора идти; а ещё он ни слова не понял из последней фразы Хендери, но ему, в общем-то, не привыкать; тот постоянно использует какие-то латинские выражения. — Увидимся!       С этими словами он на всех парах убегает из комнаты, оставляя парней в полнейшей тишине. Кун даже не оборачивается напоследок; продолжает только разглядывать раскинувшийся за окном осенний пейзаж, сереющий под свинцовым небосклоном. Голые покорёженные стволы деревьев, дрожащие под ветром, холодным и обмораживающим даже здесь, в палате; никто, однако, и не думает даже закрыть окно. У Куна в мыслях слишком мрачно, а на душе так сыро, что вот-вот, наверное, сердце подскользнётся, сломает всё-всё, наизнанку вывернет его душу, такую гнилую и испорченную.       Хендери подходит сзади и заключает его в крепкие-крепкие объятия. Шумно выдыхает, обвивая своими руками чужое тело, и поудобнее устраивает голову на плече Куна. День сразу становится необъяснимо лучше. Кун впервые чувствует себя так… По-настоящему. И от этого и тоскливо, и спокойно одновременно.

***

      — Я ждал именно тебя.       Это самая глупая и неуместная фраза, которую только мог выдать Джисон в такой момент. Но Чонло ничего другого услышать и не хотел.       За окном идёт дождь, ритмично постукивая каплями по форточке. Чонло смотрит в серые, как осеннее небо, глаза Джисона. Смотрит и думает, что в его душе теперь навечно останется осень.       Джисон вошёл в его жизнь опавшей листвой и вечерними ливнями. Осень обычно не бывает надолго — но Джисон решил остаться навсегда. Как вечная осень: с тёмно-серым небом, золотыми деревьями, серебряными лужами и запахом костра.       У Чонло глаза прямо-таки светятся, когда он видит Джисона перед собой таким живым; живым и здоровым. Ну, может, не совсем здоровым. Сейчас это не имеет, на самом деле, никакого значения. В палате светло и тепло, и окна огорожены занавескам от внешнего мира; не то, что там, у Куна.       Чонло смотрит на Джисона долго, внимательно, разглядывая каждую клеточку тела, каждую его часть; он не видел всего этого так долго. Джисон продолжает бесконечно улыбаться, улыбаться, улыбаться; на нём, таком худом, белый халат висит мешком, а из-под рукавов выглядывают бледные, тонкие руки.       Чонло мог бы ещё долго просто смотреть на него, но это слишком тяжело; в какой-то момент он больше не выдерживает. Бросается на Джисона, случайно совершенно не рассчитывая силу, не учитывая того факта, что у Джисона мышцы сейчас слабые, и — они оба падают на кровать младшего, белую, мягкую и не заправленную.       Никто из них даже не понимает, кто первый начинает поцелуй — всё просто происходит само собой. Джисон обхватывает Чонло руками, прижимает к себе, чувствуя, как тот зарывается пальцами в его мягкие волосы. Всё это — так странно, так неожиданно, и Джисон совершенно точно не был готов; но он счастлив, по-настоящему счастлив видеть своего Чонло, чувствовать его губы на своих губах, и не важно даже, какие ужасные события им пришлось пережить ради всего этого.       — Я так скучал… — шепчет Чонло отчаянно, даже, может, жалобно; шквал накативших эмоций переполняет его через край.       Джисон отвечает ему немым взаимным согласием, и чувствует, как хватка на его руках становится слишком сильной, но не возражает. Чонло жадно тянет его к себе, к себе, к себе, а Джисону кажется, будто эти его руки, все ещё крепко вцепленные в него, тянут его отсюда, из этой холодной промозглой осени, наверх; к небу его тянут, к свободе.       И Джисон ни сколько не против разделить эту свободу на двоих.

«жизнь — это процесс вечного движения, и где-то на пути может вдруг выскочить какая-то очень большая неприятность — она может оставить шрам, но поток жизни движется вперёд, как проточная вода, и, если она где-то останавливается, она делается затхлой. смело иди вперёд, потому что каждое переживание означает для нас урок.» © Брюс Ли

— ♡ –