19. limitless
17 мая 2020 г., 08:56
Джисон искренне надеется, что пришёл по правильному адресу; а ещё надеется, что Марк с остальными из школы ещё не выходили и он сможет их встретить. Это его единственный выход — подловить их сейчас, ведь ни их личных адресов, ни чего либо ещё он просто не знает, а помощи просить больше не у кого. Он опирается на холодную кирпичную стену, выстроенную здесь в качестве забора, и с тяжестью выдыхает, мысленно молясь о том, что Кун ничего не заподозрит.
Джисон впервые в жизни сбежал от Куна. Он попросил Хендери прикрыть его, но, на самом деле, это ничего, ровным счётом, не гарантирует. А ещё на улице чертовски холодно, январь всё-таки; ветер морозный забирается под тонкую куртку чёрную и волосы теребит. Шарф — тот самый, от Куна — не греет ни черта, и Джисон уже даже готов сорвать его со своей шеи и швырнуть в ближайший мусорный бак, потому что… Он никак это не аргументирует самому себе. Просто хочется сделать это, выбросить эту вещь так, словно бы он самого Куна выбрасывает; и он уже даже дёргает за несчастную ткань с котятами, как вдруг замечает у ворот Марка.
Марк не один; рядом с ним идёт Донхёк, с портфелем, на одном плече повисшем, и, резко за руку старшего хватая, что-то начинает тараторить ему на ухо. Марк, в отличие от него, выглядит уставшим очень и довольно озадаченным; Джисон уверен, что все слова своего друга он пропускает мимо ушей. Помимо них двоих ещё огромная толпа школьников чуть ли не бегом покидает школу; Джисон не хочет упустить их из виду, поэтому, не особо раздумывая, бросается к ним навстречу, скользя ногами по льду, присыпанному снегом.
— Марк-хён! Донхёк-хён!
И кто бы мог подумать, что это их напугает. Донхёк от неожиданности вообще вскрикивает и прячется Марку за спину; последний только замирает в ужасе и шоке, выдавливая из себя:
— Джисон?..
— Парни, я… — как назло, слова путаются, язык заплетается, и Джисон, останавливаясь в паре метров от них, чувствует себя полнейшим дураком. — Короче… Нужна ваша помощь!
— Марк, ничего не забыл? — где-то позади старших слышится весёлый голос Джено, после чего он буквально набрасывается на Марка со спины, заключая в недообъятия; в руке он зажимает какую-то тетрадь. — Ты тетрадь оставил, хён! — смеётся он, после чего спрыгивает на снег и принимается этой тетрадью размахивать. — Эх, что бы ты без меня делал- Д-Джисон?!
Он удивляется очень резко и громко, что даже Джемин и Ренджун, сзади подошедшие, от неожиданности вздрагивают. Джисон думает только о том, что это хорошо: все, наконец, собрались вместе — быстрее, чем он ожидал — а значит, нужно им как можно скорее всё рассказать, не глядя на их недоумение.
— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Марк, раньше остальных придя в себя, и смеряет младшего оценивающим взглядом. — И где Чонло?
— Послушайте меня! — просит Джисон, обводя взглядом серьёзно настроенным всех пятерых. — Вчера кое-что случилось, и мне нужна ваша помощь, чтобы всё исправить!
Марк теперь выглядит тоже серьёзным и сосредоточенным, и все, похоже, решают последовать его примеру. Донхёк, однако, единственный всё так же ничего не понимает и не пытается даже понять; он бросается к Джисону и принимается бешено трясти его за плечи.
— Что происходит? Как ты здесь оказался? Ты что, сбежал? Джи-сон, где Чон-ло?
Последний вопрос он озвучивает наиболее громко и растянуто, как вдруг Марк одёргивает его за плечо. Донхёк Джисона отпускает, и тот даже не сразу приходит в себя после такой встряски; глазами бегает и пытается вспомнить, что вообще хотел сказать.
— Донхёк! — шипит на него Марк. – Паникёр...
— Джисон, рассказывай, — перед младшим тут же возникает Джемин; его выражение лица как никогда серьёзно и внимательно.
— Что там вчера случилось? — спрашивает и Ренджун, который выглядит таким же собранным и сосредоточенным.
Джисон поначалу даже теряется, но потом всё же собирается с мыслями и набирает в грудь побольше воздуха, прежде чем начать.
— В общем, дело в том, что вчера Вэй Ви напали на Сто двадцать семь, — сообщает он, обводя всех присутствующих вдумчивым взглядом; на проходящих мимо школьников никто и внимания не обращает. — Кун взорвал их штаб, так что теперь на его месте остались только обломки-
— Взорвал?! — кричит Донхёк, не сдерживая эмоций, и прикладывает ладони к щекам ошарашенно. — И все умерли? ЧОНЛО УМЕР?!
— Да успокойся ты, — Марк нервно пихает его в бок, после чего вновь с вниманием на Джисона смотрит. — Так что со Сто двадцать семь?
— Они укрылись в подвале, — объясняет младший. — Кун оставил их там умирать.
— Серьёзно? — поражается Джемин, и брови у него на лоб ползут сами собой. — Это жёстко…
— Кун настолько жестокий?.. — спрашивает Ренджун куда-то в пустоту, не рассчитывая на ответ, потому что положительный ответ чувствуется во всей его интонации.
Джисон губу прикусывает, с неловкостью потирая ладони; вновь вдыхает побольше воздуха и буквально заставляет себя произнести:
— Вообще-то, я должен вам кое-что сказать…
Марк делает шаг вперёд, ближе к нему, и заглядывает в глаза; Джисон читает в них доверие.
— Что?
«Кун мой старший брат, то нападение было подстроено, я намеренно завёл всех в ловушку, а ещё я сбежал и не знаю, что мне и вам за это будет. О, а ещё я люблю Чонло, я ведь не говорил?».
— Эм… В общем… — он растерянно опускает голову. –…Нет, ничего. Забудьте.
Напряжённая тишина нависает буквально на пару секунд, но Джисону почему-то кажется, что проходит вечность. Он возвращается в реальность ровно в тот момент, когда слышит голос Джено:
— Мы же можем как-то помочь?
— Мы должны спасти Сто двадцать семь и Чонло-хёна, — уверенно заключает Джисон; он уже столько раз говорил эту фразу себе в голове.
— Тогда мы должны сделать это до того, как полиция что-то заподозрит, — решает Марк, оглядывая всех с внимательностью. — Я до последнего не хотел говорить, но Чонло вчера не вернулся домой, поэтому родители объявили его в розыск.
— Серьёзно? Ты же сказал, что он заболел… — хмурится Ренджун удивлённо и с ноткой разочарования.
– Я искренне надеялся, что всё само образуется, – признаётся Марк. – И не хотел, чтобы вы волновались...
Донхёк же громко ахает и с нескрываемым страхом в голосе как прокричит (проходящие мимо школьники даже оборачиваются):
— А вдруг он уже того?!
— Да хватит тебе панику разводить! — Марк в угрожающем жесте замахивается на него рукой.
— Я-я же волнуюсь! — жалобно оправдывается тот тут же, прикрываясь руками от разозлившегося друга. — Чего вы от меня ждёте в такой ситуации? Идеального ангельского спокойствия?
— Да хотя б этого, — только и вздыхает Марк.
— Кстати, Джисон, — вдруг спрашивает Джемин не без любопытства; вот надо ему это? — А как ты смог спастись? И где ты был всю ночь?
Этот вопрос младшего погружает, откровенно говоря, в ступор. Он с трудом преодолевает себя и напряжение, которое едва ли не выдаёт внезапно забегавшими глазами. С неба начинают потихоньку сыпаться мокрые маленькие снежинки, которые тут же тают, коснувшись земли.
— Я… Ну, я… Я просто смог сбежать, — кое-как выдавливает Пак, но потом всё же набирается уверенности. — Но это неважно! Важно то, что есть место, в которое я хочу вернуться, — именно в этот момент, почему-то, он ощущает мороз, кусающий его кожу. — И есть человек, которого я хочу видеть…
Никто ничего не говорит; потом Марк — в своей манере — хлопает в ладони для привлечения внимания.
— Окей, — произносит он с настроем уверенным. — Какой у нас план?
— План? — тем не менее, удивляется Джисон, вскидывая брови. — Я не подумал о плане… Н-но, в любом случае, привлекать кого-либо нельзя.
— Тогда как мы спасём Чонло и Сто двадцать семь? — интересуется Джено; обеспокоенно и опасливо. — Что нам делать?
Джисон подавляет в себе нарастающее чувство страха. Сейчас, на самом деле, вообще не до страха; времени бояться просто нет. Он ладони сжимает в кулаки, внушая самому себе, что не боится; и заключает:
— Будем спасать мир своими собственными руками.
Марк только тихо себе под нос удивляется:
— Ого, не знал, что Чонло для тебя так много значит…
тревогу?
Джисон шарф потуже затягивает при порыве ветра очередном; он стоит перед огромным, высоким и почти незнакомым двадцатиэтажным зданием. Где-то там, высоко, на самой крыше, блестят лучи солнца. Будет трудно найти Чонло здесь. Джисон, тем не менее, сглатывает страх и нарастающую тревогу, и — смело открывает стеклянную дверь.
Уже на пороге перед ним вырисовывается вахтёр — обычный мужчина лет тридцати — и тут же спрашивает, агрессивно так, с наездом:
— Имя?
Джисон уверен, что это тот же самый вахтёр, который некоторое время назад его отсюда выпускал, и забыть он просто не мог; но правила требуют соблюдений, поэтому он всё же сообщает:
— Пак Джисон.
Вахтёр его смеряет взглядом недоверчивым, подозрительным; возможно, он на всех входящих сюда так смотрит, а, возможно, его настороженность вызывает именно семнадцатилетний (почти восемнадцатилетний, между прочим!) парень. Так или иначе, он сквозь зубы цедит: «проходи», поэтому Джисон больше ни секунды не задерживается и мчится к лифту.
К счастью, коридор практически пуст, и никто не ожидает прибытия лифта, кроме него. Оценивающим взглядом Джисон пробегается в обе стороны вдоль коридора, влево и вправо; внутреннее чутьё подсказывает ему, что на первом этаже искать Чонло точно не стоит. Кун ведь не настолько тупой; гораздо выгоднее держать его где-нибудь наверху, под самой, быть может, крышей небоскрёба. Значит, остаётся ещё девятнадцать вариантов. Что ж, уже радует, что не двадцать.
Открывающиеся двери лифта привлекает внимание Джисона. Уже с первых секунд он с сожалением замечает, что внутри кто-то есть; а потом осознанием врезается в голову, что перед ним стоит Хендери.
Старший даже не сразу замечает его; только когда двери лифта окончательно открываются в меру своих возможностей и он уже готовится выходить — только тогда он поднимает голову и видит Джисона, что, конечно же, тут же заставляет его лице исказиться в удивлении от неожиданности.
— Джисон?
Младший молниеносно забегает в лифт, попутно Хендери хватая за плечи и прижимая к стене. Возможно, он перебарщивает с силой, так как Хендери о стену лифта ударяется резко и громко. Джисон упорно жмёт на кнопку какого-то этажа — не смотрит даже — вплоть до того, пока двери не закрываются. И, только услышав их механический звук, всё же отпускает и без того напрягшегося не на шутку Хендери.
Как он и задумал, в лифте они остаются одни. Тогда, наконец, Джисон и решается это произнести:
— Хендери-хён, мне срочно нужна твоя помощь.
Хендери поначалу удивляется так, словно не понимает, ему ли это конкретно адресовано или же не ему; они не менее, в лифте нет других людей, помимо них двоих, так что всё становится очевидно. Но он всё же переспрашивает:
— Моя помощь?..
Джисон кивает. Он выглядит очень сосредоточенным.
— Ты ведь в курсе, что Кун забрал Чонло? — спрашивает он, хотя звучит, скорее, как утверждение; и тут же продолжает: — мне нужно срочно его найти.
Как ни странно, Хендери молчит, похоже, не понимая, чего от него хотят; только взглядом настороженным младшего рассматривает. Джисон делает к нему ровно один шаг, сокращая и без того короткое слишком расстояние между ними, и спрашивает:
— Поможешь?
Ответить ему «нет», наверное, невозможно; по крайней мере, это не в компетенции Хендери. Вот только последний сейчас походит на растерявшегося психа, у которого вот-вот случится нервный срыв, и это — точно не к добру. Он глазами по сторонам бегает, в стену спиной изо всех сил, что есть только, вжимается, а потом вдруг, в один момент, — как взорвётся:
— Да, я в курсе, я сам видел, как Кун привёл Чонло, своими глазами! И он запер его на шестнадцатом этаже, и сказал, что скоро вернётся к нему, а ещё он был очень зол! На тебя, Джисон! Сказал, что будет с тобой разбираться, а меня даже ни о чём не спрашивал! Он сам всё понял, поэтому, Джисон, скажу честно: тебе пизд-
Говорит он очень громко и чересчур быстро, поэтому Джисону приходится буквально заткнуть ему рот своей ладонью.
— Тихо, никто не должен нас услышать, — вполголоса произносит при этом он, хотя не уверен, что в этом лифте кто-то может их услышать. Свидетели, однако, в любом случае не нужны. — Так куда пошёл сам Кун?
Хендери (немного) успокаивается, когда видит сдержанность и уверенность в глазах Джисона, а то в голосе слышит твёрдость; паника сама собой отходит на второй план. Младший отстраняется, всё ещё при этом смотря ему прямо вглубь зрачков; краем глаза Хендери замечает, что они минуют пятый этаж. Он делает глубокий-глубокий вдох прежде, чем продолжить:
— Честно говоря, я сам не знаю. Но предполагаю, что он пошёл к Сяоджуну с Яняном, то есть на одиннадцатый, кажется, этаж. Подожди, а зачем тебе вообще искать Чонло?
Не то, что бы этот вопрос ставил Джисона в тупик; просто становится совсем слегка неловко и даже, может, неудобно. Хендери ведь совсем ни о чём не знает. Но, вообще-то, сейчас похрен — Джисон сглатывает в очередной раз нервозно и отводит взгляд твёрдый в сторону. Ненадолго.
— Я просто должен его спасти. — И возвращается взглядом к зрачкам Хендери; последнего аж дрожь пробирает. — Ты же поможешь мне с этим?
— А-а… Ну… — старший этого пристального взгляда не выдерживает, поэтому, в конце концов, сам опускает глаза. — В чём заключается моя помощь?
Выражение лица Джисона становится ещё твёрже и решительней.
— Ты должен выиграть мне время.
Хендери поднимает на него вопросительный взгляд; предугадывая это, Джисон тут же спешит объяснить:
— Отвлеки его. Мне нужно совсем немного времени, чтобы спасти Чонло. — И, как бы заверяя и успокаивая старшего, он добавляет: — Кун даже ничего не заподозрит. Всё пройдёт гладко.
Уж я постараюсь.
Хендери выдерживает паузу недолгую, смотря ему в глаза; где-то там, в глубине тёмной радужки, из-под сиреневой чёлки выглядывающей, он разглядывает искреннюю просьбу, смешанную с упрямой храбростью.
— Воу, ха-ха, а ты твёрдо настроен! — и самым лучшим вариантом в данной ситуации он находит свой поддельный и до жути очевидно наигранный смех. — Ты ведь понимаешь, что если всё пойдёт не так, то Кун меня на месте грохнет?
— Он тебя не тронет, хён, — возражает Джисон не без настойчивости. — Я ему не позволю.
Хендери смеётся вновь — так же наигранно и фальшиво — и кладёт Джисону руки на плечи, чуть подаваясь вперёд. Лифт резко останавливается на девятом этаже.
— Послушай, малыш, — говорит Хендери, доверительно и упрашивающе, что ли, заглядывая в глаза. — Не лезь в это. Кун сам разберётся с Чонло. А тебе только нужно извиниться перед ним за то, что сбежал без предупреждения, и всё. Не твори глупостей.
К счастью, в лифт никто совершенно не заходит; это только на руку. Джисон ведёт плечом и сбрасывает упрямо чужие ладони; взгляд его становится по-настоящему холодным.
— Ты не понимаешь, хён. Это моя вина.
Я не позволю Куну и пальцем тронуть Чонло.
Но так же, как Джисон стоит на своём, так и Хендери твёрдо на своём стоит; он коротко вздыхает и произносит тихо, непоколебимо и, вообще-то, внушающе:
— В этом нет твоей вины, Джисон-и. Ты ни в чём не виноват. Лучше просто забудь про Чонло, — на этих словах Джисон мнимо опускает взгляд в пол. — Ты же не мать Тереза, чтобы всех спасать. Оставь это в прошлом. Кун только-только начал в норму приходить.
Двери позади закрываются, издавая при этом глухой протяжный скрип. Лифт снова начинает ползти вверх с отдалённым гулким гудением, отдающимся противно прямо в уши.
— Я не могу, хён, — произносит Джисон на выдохе; отстранённо и ровно. — Дело даже не в том, что я чувствую вину. Я хочу спасти его потому, что это Чонло.
Хендери, к счастью, воспринимает это без осуждения или чего-то подобного; наоборот: он слушает внимательно, понимая, кажется, целиком и полностью. Спустя несколько секунд молчания Джисон решается продолжить:
— Мне самому совестно просить тебя о помощи, ведь ты совершенно не при чём… — вздох, — И всё же, пожалуйста… Помоги мне.
Хендери для вида задумчивости обводит глазами потолок лифта, после чего утомительно слегка вздыхает и кивает:
— Ладно, мелкий. Я сделаю это, но только потому, что тебе невозможно отказать. — И поясняет зачем-то: — я попытаюсь отвлечь Куна.
Он тут же, пока не передумал, нажимает кнопку, и уже через несколько секунд лифт останавливается. Двенадцатый этаж — именно то, что нужно. Джисон с облегчением даже выдыхает; хорошо, что у него есть такой хён, который, чёрт возьми, может понять буквально всё, что угодно и войти в любую абсолютно ситуацию. На самом выходе Хендери оборачивается на младшего и бросает с ноткой поддержки и надежды:
— Давай, спаси этого Чонло и дело с концом.
— Да. — Джисон из себя выдавливает напоследок улыбку.
Прости меня за то, что втягиваю в свои проблемы, хён.
Хендери уходит, и двери лифта закрываются. Теперь Джисон остаётся здесь один; он сильно жмёт кнопку шестнадцатого этажа, как вдруг чувствует, как вздрагивает неожиданно его рука.
Он бы откровенно соврал, если бы сказал, что сейчас ни капли не паникует. Нет, он паникует и ещё как; ему до ужаса страшно, стрёмно, тревожно, неприятно и просто-напросто тошно. Он отворачивается к стенке и принимается успокаивать себя хотя бы мысленно; конечно, страшно поступать вот так опрометчиво, когда не знаешь совершенно, чего можно от Куна ожидать — он и убить может — но это всё ради Чонло. Нельзя позволить Куну убить его, ранить его, вообще дотронуться до него — Чонло совершенно не заслуживает ничего такого, тем более из-за Джисона.
Как вдруг ужасная мысль окатывает его, как ледяная вода. Что, если Кун уже что-то сделал? И с чего это Джисон вообще взял, что Чонло, например, ещё жив? Где гарантия того, что с ним всё в порядке, и что Кун, ну, просто запер его и ушёл по своим делам? Несомненно, Кун любит поиграть; и, узнав о побеге Джисона, он бы наверняка не упустил такую возможность. Он мог сделать абсолютно всё, что угодно.
Мысли — одна ужасней другой — давят всё сильнее и навязчивее. Неожиданно становится слишком жарко, но это и неудивительно; Джисон ведь в куртке. Он расстёгивает молнию, хотя это и ничуть не помогает; снова пытается мысленно успокоить себя, вот только лифт останавливается, а табличка наверху показывает шестнадцатый этаж.
Когда двери открываются с протяжным скрипом механическим, Джисон понимает лишь то, что этого времени ему не хватило катастрофически, и успокоиться он не успел от слова совсем. Но, как бы там ни было, сейчас времени терять нельзя. Он в грудь побольше воздуха набирает и смело ступает в коридор.
Свет здесь приглушённый, не то что на первом этаже; вокруг очень тихо, будто людей здесь нет совсем (а может, так и есть). Джисон ступает по кафельным плиткам осторожно, не спеша, стараясь, чтобы его шаги были совершенно бесшумны. Среди выстлавшейся перед ним анфилады дверей нужную, как он думает, он находит довольно быстро. Просто потому, что во всём коридоре тихо — то есть, ужасно тихо — и только одна-единственная дверь весьма подозрительно приоткрыта. Джисон не знает, специально это сделано или нет, но — нутром чует, что Чонло именно там.
И он ни капли не ошибается.
Чонло до сих пор не может понять, как всё получилось так, что он оказался в неизвестном ему месте, да ещё и привязанным к стулу. Руки верёвкой какой-то стянуты за спиной, а ноги крепко перевязаны с ножками стула; в общем-то, ситуация безнадёжная. Он даже понятия не имеет, сколько времени здесь уже провёл; счёт минут он потерял ещё с тех пор, как был заперт в подвале. Разглядывать мозаичный керамогранит под ногами, сияющий зеркальным почти что блеском, ему уже порядком надоело. Ещё и эта люстра гигантская наверху светит так противно и, самое главное, не понятно, для чего: большое окно позади Чонло и так пропускает огромное количество солнечного света, который на пол блестящий прямоугольником ложится и крадётся полосками вдоль синих-синих стен.
Чонло совершенно не может понять, в какой момент вся его жизнь превратилась в подобное; в общем-то, не каждый на его месте смог бы смириться с тем, что всё происходящее является вендеттой обозлившегося на его (и не только) семью поехавшего парня, который решил подпортить ему жизнь. И обдумывать всё это Чонло бы мог, на самом деле, ещё долго-долго — если бы только дверь в комнату сейчас внезапно не открылась.
И если бы на пороге не стоял Джисон.
— Чонло-хён!
Кажется, он улыбается; а ещё необдуманно бросается вперёд, к Чонло. Вот только последний на него взгляд холодный поднимает, что работает он точно как каменная стена, тут же Джисона останавливающая; и строго бросает:
— Не подходи.
Под его взглядом Джисон разбивается вдребезги.
У Чонло волосы мятно-салатовые, лохматые до жути; и рубашка на нём всё та же — белая. Уже грязная и какая-то мятая, правда. Та самая, в которой был Чонло в тот ужасный день, когда…
В общем, Джисону не рады. Глаза старшего горят ненавистью и презрительной враждебностью из-под чёлки зелёной; отдают холодом, как и бледная его кожа. Джисон замирает от него буквально в нескольких метрах, и расстояние это — жжёт чем-то неприятным в груди; он точно знает, что ненависть в глазах Чонло — это лишь скрытый страх, который вот-вот вырвется наружу. Чонло боится Джисона.
— Хён, — выдавливает Джисон с трудом, и сердце в груди быстро бьётся-бьётся-бьётся; самому становится смешно от того, сколько много в голосе откровенно бессмысленной веры и надежды на лучшее. — Я пришёл, чтобы спасти тебя.
Он делает шаг вперёд — но голос Чонло останавливает его вновь.
— Ещё один шаг, и я закричу.
Говорит он это с ноткой страха, гнева, агрессии, опасения и чего-то ещё. На губах у Чонло — бессильная злоба. Сухая, пропитанная ядом, с каждым словом проникающим глубоко под кожу.
Тогда Джисон отступает назад ровно на два шага. Слишком больно видеть на лице Чонло этот взгляд, особенно когда он адресован именно Джисону. Хотя, в общем-то, так ему и надо. Было бы странно, если бы Чонло смотрел на него как-то по-другому.
Убедившись, что Джисон отошёл подальше и не имеет намерений приблизиться к нему снова, Чонло, вновь холодным взглядом его окатив, проговаривает твёрдо и безжалостно:
— Уходи.
— Нет, хён, — упрямится, в свою очередь, Джисон. — Давай сначала разберёмся.
Чонло пару секунд смеряет его молчаливым взглядом, а потом внезапно ухмыляется; цинично и даже с издёвкой.
— Разберёмся в чём? — спрашивает. — По-моему, всё и так предельно ясно. В чём ты хочешь разобраться?
Джисона передёргивает от чужой столь надменной усмешки; он чувствует за этой фальшивой саркастичной улыбкой боль. Но, стараясь игнорировать всё это, Джисон собирается с мыслями и медленно, сдержанно выдыхает.
— Я знаю, что это прозвучит глупо, но я хочу извиниться, — произносит он. — Я правда не хотел, чтобы всё… так вышло.
Чонло снова несколько секунд просто смотрит на него — и только потом с его губ срывается язвительный, наигранный смех; напоминает начинающуюся истерику.
— Если тебе от этого станет легче, то я тебя прощаю. Пришёл меня спасти? — ухмылка. — Меня не надо спасать. Уж лучше пусть Кун убьёт меня, чем я буду думать о тебе до конца жизни, — он снова смеётся. — Хотя мне, наверное, осталось недолго…
Его слова больше походят на какой-то монолог; Джисону от его такой улыбки жуткой или больно, или страшно, или всё вместе.
— Хён, он тебя не убьёт, — говорит он твёрдо. — С тобой всё будет в порядке, позволь только-
— Ну и зачем тебе меня спасать?
Он глаза широко распахивает, с вызовом, отчётливо читающимся в них. Они горят отчаянием и даже, может, искренним непониманием, но всё же с какой-то надеждой мнимой в самой-самой глубине зрачков.
— Я не хочу, чтобы ты меня спасал! — заявляет он голосом громким, и улыбка исчезает с его губ. — Думаешь, я боюсь Куна? Ха… Меня хотели застрелить, а человек, которого я любил, был готов перерезать мне горло… Мне уже ничего не страшно.
Джисон сжимает губы. В горле, кажется, безжалостно застревает ком.
— Ты же знаешь, что я бы всё равно этого не сделал. — Утверждает он, стараясь сохранять хоть какое-то спокойствие в голосе.
— Я тут подумал, времени-то много было, — Чонло его, кажется, и не слушает вовсе, — и решил, что лучшим извинением с твоей стороны будет исчезнуть из моей жизни навсегда. Не важно как — хоть умереть, — он бросает это так мимолётно и уверенно. — Поэтому уходи. Уходи прямо сейчас, Джисон.
Джисону становится больно. Опять.
— Хён…
— Я теперь даже не знаю, кто ты на самом деле, — холодно отрезает Чонло. — Уходи.
Прекрати так говорить, хён… Я не хочу… Видеть тебя таким…
— Ты действительно готов позволить Куну убить тебя? — спрашивает Джисон, преодолевая накатывающую всё сильнее боль. — Ты издеваешься? Кто разрешил тебе умирать?
— В отличие от тебя, — цедит Чонло сквозь зубы, — я думаю своей головой. Мне не нужно ни чьё разрешение.
Его холодный и циничный тон голоса застаёт Джисона врасплох, разрывает на части, раздирает изнутри. Хочется даже, наверное, заплакать — но слёзы, на самом-то деле, ничем абсолютно не помогут. Наоборот, они только усугубят ситуацию. Ведь плакать сейчас должен Чонло, а никак не Джисон.
Нависает тяжёлая тишина, которая обоим на нервы действует невыносимо. Джисон бы мог что-то сказать, но он понятия не имеет, что теперь вообще делать. Поступить, как и говорит Чонло — просто взять и уйти?..
— Если я уйду, — проговаривает он, тут же свои мысли озвучивая, — то больше никогда не вернусь.
И он ждёт от Чонло всего, что угодно; вот только старший с издёвкой ухмыляется, и это — ножом в самое сердце.
— И что? — усмешка. — Думаешь, мне будет грустно? — ненависть в глазах. — Не будет. Даже если ты умрёшь! Я ведь тоже чуть не умер из-за тебя!
Его голос срывается на крик и заставляет Джисона вздрогнуть. Солнце стремительно прячется за облаками, и в комнате становится так пусто-пусто, что, кажется, всю эту пустоту затмевает только один мрачный синий цвет, обдающий кожу безжалостным холодом.
— Это, по-твоему, и была любовь? — продолжает Чонло, своим злым от безысходности взглядом пожирая. — Подвергать друг друга смерти — это любовь? Почему ты молчишь, Джисон? Ответь!
Но Джисон ничего не может ответить; он только захлёбывается в синем океане чужих холодных глаз, в ледяных стенах этой комнаты, среди голубого неба за окном. Ему на секунду кажется, что он разучился говорить.
Чонло усмехается; отчаянно и по-своему печально.
— Мне не стоило влюбляться в тебя, — произносит он, понижая громкость голоса. — Ты и вправду был моим первым и последним, Джисон.
Джисон задыхается от нехватки воздуха, и слёзы, с трудом сдерживаемые, кажется, вот-вот выступят на глаза.
— Теперь уходи, — командует Чонло.
Нет. Я не могу оставить тебя здесь. Я не могу дать тебе умереть. Я должен хоть что-то предпринять. Я должен спасти того, кого люблю… Хоть раз в жизни я должен!
— Хорошо. Я уйду! — не выдержав, Джисон неожиданно отзывается криком.
И бесстрашно ступает по направлению к Чонло, глядя уверенно прямо вглубь его глаз.
— Но только с тобой.
— Не подходи! — Чонло сильнее в стул вжимается и хмурится как-то агрессивно; как собака, которая вот-вот набросится.
Но Джисон уже подходит к нему, бросая твёрдый, непоколебимый взгляд, и говорит только:
— Останови меня.
Чонло в его взгляде теряется, по-настоящему запутывается; но сделать он ничего не может, даже когда чувствует, как Джисон позади пытается разорвать верёвку, так плотно связывающую его руки.
— Не трогай меня! — только и кричит старший, хотя и ощущает, будто бы разговаривает со стеной. — Не смей!
Верёвка тугая, поэтому для того, чтобы разорвать её, Джисон прикладывает все свои усилия, какие у него только есть. Мысли, бушующие ураганом в его голове, кажется, даже затмевают происходящее. «Каким дураком я был? Любовь в его глазах поменялась на страх и ненависть… Нет, нельзя предавать тех, кого любишь. Никогда. Это того не стоило…»
Наконец, ему удаётся разорвать эту несчастную верёвку. Руки Чонло тут же освобождаются. Когда старший чувствует это, он, как ни странно, ничего не говорит; только обиженно как-то цокает. Джисон чувствует даже слабое облегчение; он присаживается на корточки и тянется к чужим перевязанным ногами. Как вдруг Чонло ударяет его по рукам, вводя в полнейшее недоумение.
— А вот это я и сам могу сделать, — заявляет он громко и, может, гордо, смеряя по-прежнему враждебным взглядом.
Враждебным и до ужаса неискренним. Таким взглядом Чонло мог бы обмануть кого угодно, но только не Джисона.
Однако младший всё же послушно отстраняется и поднимается на ноги. Слёзы подступают к глазам всё упорней и настойчивей, хотя и плакать-то уже не хочется; однако сдерживать их даётся труднее и труднее, но. Джисон сдерживает.
— Чонло-хён, — говорит он. — Я люблю тебя.
Он позволяет своему языку не согласовывать свои действия с мозгом, просто потому что. Происходящее бешеным вихрем царапает душу, оставляет порезы кровавые, больные шрамы, и сейчас — в эту самое секунду — важнее Чонло ничего нет.
Старший заканчивает отвязывать вторую свою ногу, и для проверки даже пару раз болтает ей по воздуху, чтобы, наверное, убедиться, что она ещё не атрофировалась, ха-ха.
— А я тебя нет.
Он отрезает это холодно, беспощадно, глаз даже на Джисона не поднимая; но он ничего другого, вообще-то, и не ожидал. Он больше вообще ничего не ожидает.
— Ты… Ты подарил мне чувства, которые я раньше никогда не испытывал… — произносит он; не важно, что ему ответит Чонло — он в любом случае должен это знать. — События, которых у меня раньше никогда не было… Эмоции, о которых я раньше ничего не знал… Я… Благодаря тебе я изменился, хён…
Дурацкие слёзы предательски выступают на глаза. Джисон опускает голову и жмурится.
— Спасибо, — заключает он.
Чонло ухмыляется иронично себе под нос. Потом вдруг поднимается со стула и становится прямо перед Джисоном. Из-под сиреневой чёлки он не может видеть его глаз, но ему этого, к (не) счастью, и не надо.
— И что? — спрашивает он безжалостно; его голос режет больнее, чем нож, и до дрожи пробирает сильнее, чем холодный зимний ветер. — Что теперь? Думаешь, я смогу спокойно жить после всего этого?
Джисон молчит, и одна слеза, стекающая по щеке, падает прямо на пол керамический, выдавая его с поличным.
— Как я теперь буду доверять людям? — Чонло повышает свой и без того дрожащий голос. — Ты действительно любил меня или только притворялся? Я единственный, кто жалеет о том дне, когда мы всё это начали, да?
Джисон не может остановить ни своих бессмысленных абсолютно слёз, ни бесконечный поток мыслей, ни пожирающую боль внутри, где-то в районе сердца.
«Что я наделал? Жизнь и так коротка и жестока… Даже зная это, почему я лишаю Чонло самого лучшего чувства в ней, такой холодной и мимолётной?..»
Он поднимает голову и тут же встречается с Чонло глазами; становится слегка неловко от безостановочно текущих по щекам слёз. У Чонло взгляд — впервые — непонятный, странный и совершенно не читаемый; Джисон не может разобрать, что же именно за ним скрывается.
— Хён, — говорит он. — Ты однажды сказал мне, что твоё сердце — это не тёплый дом, где каждая израненная душа найдёт себе приют… Но в холодном доме я нашёл тёплое место.
Уголки его губ поднимаются в улыбке; светлой, доброй, искренней. Джисон даже думать не хочет о том, как глупо он выглядит сейчас, улыбаясь так ярко сквозь слёзы.
— Ты… Сам, как дом для меня… — произносит он. — И я правда любил тебя… И люблю до сих пор…
Слёзы хлыщут с новой силой — Джисон не сдерживает всхлипа и вытирает поток воды солёной рукавом чёрной куртки. Это, однако, не помогает; водопад, идущий из глаз, кажется, не остановить. Но под пристальным взглядом Чонло Джисон чувствует себя до ужаса неловко и может даже жалко, поэтому просто закрывает лицо ладонями и снова всхлипывает.
— Можешь ненавидеть меня… — произносит он судорожно, голосом дрожащим и из-за слёз невнятным. — Относись ко мне как угодно, н-но… Не держи… На меня обиду… Не загружай себя… Этим…
Из-за закрытых глаз и прижатых к лицу ладоней он не может видеть выражение лица Чонло; но от этого нисколько не хуже. Он только надеется на то, что Чонло простит его; поймёт, что Джисон, на самом-то деле, обычный человек, как и все, и он, как и все, совершает ошибки. Все люди грешат друг перед другом, однако не каждый может признать свои ошибки и извиниться. От этого всегда больно; Джисон надеется, что своим извинением он хотя бы немного облегчит боль Чонло; иначе эта обида будет долго и мучительно пожирать его изнутри. Джисон не хочет совершенно, чтобы Чонло страдал.
Из-за облаков выглядывает солнце, роняя свои лучи холодные на них обоих. У Джисона волосы сиреневые приятно отливают мягким цветом; Чонло смотрит на него, плачущего, с плечами подрагивающими, снизу вверх, и понимает, что, вообще-то, не чувствует он никакой обиды. Да и простил он его уже давно в душе; вот только снаружи не получилось. И это, на самом деле, так глупо.
Он ведь тоже Джисона любит. Это больно, сложно, необъяснимо и в некотором роде смешно. Но гораздо смешнее было бы не простить того, кого любишь.
Чонло не знает точно, сколько секунд или минут проходит в этой тяжёлой атмосфере; всхлипы Джисона всё сильнее расстраивают, как бы старший этого не отрицал, а холод синих стен беспощадно давит. Внутри все скручивается, сжимается и жжёт; он не может выдавить из себя ни слова.
Но что-то подсказывает ему, что пора перестать играть обиду и ненависть. Поэтому Чонло поднимает руку и протягивает её к Джисону; робко, неуверенно и с излишней осторожностью. Однако он так и не успевает коснуться чужого плеча — неожиданно распахивающаяся в комнату дверь отвлекает всякое внимание.
— Нет, Кун, подожди!
Джисон и Чонло — синхронно — с испугом поворачивают головы в сторону двери, и видят на пороге Хендери, который, похоже, за секунду до этого всеми силами пытался удержать Куна. Очевидно, это не получилось; взгляд Хендери, похоже, умоляет Джисона о прощении, а взгляд Куна, в свою очередь, пугает до невозможного своей жадной внимательностью и нарастающим гневом, с которым он разглядывает раскинувшуюся перед ним картину.
Джисон тут же наскоро вытирает слёзы и чужой взгляд отзеркаливает. Чонло кажется, что его сердце вот-вот остановится от страха; но это только кажется, а на самом деле оно лишь начинает биться в два раза быстрее. Ещё несколько секунд Кун молча смотрит на них; только потом с резкостью вынимает из кармана пистолет. Чонло вздрагивает и забывает, как дышать; к (его) счастью, пистолет Кун направляет на Хендери, при этом даже не смотря на него.
— Хендери, уходи, — отрезает он.
Тот сначала удивляется, потом, похоже, о чём-то раздумывает, и, в конце концов, чуть ли не бегом уходит, предварительно бросив на Джисона какой-то короткий, непонятный взгляд.
После этого руку Кун опускает, направляя безразлично дуло пистолета в пол. Чонло, к собственному ужасу, от этого несчастного глока глаз отвести не может, за его траекторией внимательно наблюдая. Пользуясь тем, что никто ничего не говорит, Джисон начинает первым:
— Хён, только не подходи.
Кун на него смотрит пристально; на его лице проносится слишком много эмоций для жалких пары секунд. Уголки губ растягиваются в жутковатой улыбке, в которой, впрочем, читается какая-то ему одному понятная боль.
— «Не подходи»? — переспрашивает он с насмешкой. — Ты меня совсем за дурака держишь, Джисон?
Кун себя прячет с привычным и завидным мастерством, что любому бы, должно быть, не по себе стало при виде этой натянутой хитроумной улыбки, которая и не улыбка вовсе. Оскал.
Он резким шагом к парням подходит, со всей своей силой и без того напуганного Чонло отталкивая куда-то в сторону; тот аж на метр отлетает и чудом остаётся стоять на ногах.
— Не смей приближаться к моему Джисону, — с ненавистью поговаривает он, вдобавок одаривая Чонло взглядом, полным ненависти и отвращения.
Как вдруг сам Джисон, резко в руку Куна вцепившись, разворачивает его на себя.
— Прекрати так говорить, Кун, — просит он твёрдо и чётко, нахмуривая брови. — Я не «твой» Джисон.
Чонло, на самом деле, сейчас мало соображает и не вникает вообще в слова этих двоих; сколько бы он себя не убеждал, что теперь-то ему «ничего не страшно», а пистолет в руках Куна всё равно заставляет его дрожать от ужаса и судорожно отступать назад.
— Е-если ты хочешь меня застрелить, — произносит он дрожащим голосом, — т-то сделай это быстрее!
Джисон замечает его полный ужаса и страха взгляд, направленный на пистолет в ладони Куна; поэтому он старшего за эту руку хватает, пытаясь отнять глок. Но Кун сжимает его почти что мёртвой хваткой, а потом и вовсе руку резко одёргивает, пряча за спиной.
— Кун!
— Джисон-и, — вдруг начинает он голосом мягким-мягким, но таким очевидно наигранным. — Позволь поинтересоваться, куда ты уходил, да ещё и не предупредив меня?
Джисон устремляет на него холодный и враждебный отчасти взгляд, слегка отстраняясь назад.
— Ты ещё не понял? — спрашивает сдержанно, не скрывая, однако, настороженности. — Я не на твоей стороне, Кун.
Кун молча смотрит на него и ничего не говорит, и это, почему-то, очень жутко. Чонло молчит тоже, а ещё дрожит; Джисон не выдерживает и снова бросается на Куна в попытках выхватить несчастный глок.
— Кун, убери пистолет!
Но Кун, как и всегда, очень ловкий; поэтому умело перебрасывает глок из одной руки в другую и отталкивает младшего несильным ударом в плечо.
— Чем тебе не нравится пистолет в моих руках? — усмехается он хитро. — Боишься, что я кого-нибудь застрелю? Или… — он направляет глок ровно на Чонло, –…боишься за него?
Когда пистолет направляется на него, Чонло вздрагивает; однако он не успевает осознать этот страх до конца и прочувствовать его в полной мере, поскольку Джисон отводит чужую руку буквально сразу, искривляя направление дула глока.
— Прекрати, — цедит он при этом сквозь зубы.
Кун только бросает на него короткий и, кажется, недовольный взгляд, после чего — внезапно — начинает смеяться. Джисон глядит на него с отвращением нескрываемым, а ещё с настороженностью и даже, может, злостью, постепенно нарастающей и отражающейся на его замерших в воздухе руках, готовых в любой момент броситься в бой. Чонло чувствует только, как его ноги собственные парализует; а ещё становится несколько легче от осознания того факта, что он не один — хотя бы Джисон на его стороне. Да что там — он с самого начала был на его стороне.
Кун смеётся громко-громко, потому что перепуганный до смерти Чонло и непривычно рассерженный на него Джисон выглядят, вообще-то, до коликов в животе забавно. Ему, честно говоря, врезать бы со всей силы и злости, что только накопилась, и санитарам сдать.
Синяя комната заполнена неуместным солнечным светом, прямоугольником падающим на пол мозаичный, а ещё нескончаемым безумием, от которого Джисона и Чонло, как и всех нормальных людей, воротит, а ещё хочется куда-нибудь спрятаться от всего этого. Кун смеётся громко и до неестественного визгливо, сжимая пистолет между бледных пальцев, и улыбается, улыбается, улыбается. Он искренне не понимает, почему в этой ситуации хуже и больнее всех только ему, и никак не может понять, почему так ненавидит Чонло при одном только взгляде на эти его кошачьи глаза. Так противно видеть свет в чужих глазах, когда собственные уже давно потухли.
— Кажется, я обещал не трогать семью Чжон, — говорит он с издёвкой, с провокацией и дерзостью, после чего уничижающе усмехается. — Но только при одном условии… Да, Джисон?
Джисон прекрасно помнит, что это за условие — «остаться с ним» — но сейчас он только злее хмурит брови, глядя Куну в глаза с враждебностью, глядя насквозь.
— Ты уже нарушил своё обещание, — замечает он; ровно и непоколебимо.
Кун в ответ снова усмехается; он явно чувствует себя главным здесь, чувствует, что именно он владеет ситуацией.
— Ещё не поздно поставить новые условия, — произносит он, после чего резко становится серьёзным; даже чересчур для себя. — Либо ты остаёшься со мной и мы навсегда уезжаем отсюда, — переводит хитроумный взгляд на Чонло, — либо я убиваю вас обоих.
Услышав это, Чонло нервно сглатывает; новая волна страха окатывает ледяной водой, а мозг работать перестаёт совсем. Некоторое время Джисон молчит, очевидно, обдумывая слова Куна; а потом устремляет на него по-прежнему ненависти полный взгляд; может, далее злее, чем до этого.
— Ты издеваешься? — спрашивает он негромко; голос дрогает на последнем слоге. — Обо мне ты вообще не думаешь?
— Наоборот, — возражает Кун. — Я думаю именно о тебе.
— Нет, не думаешь, — Джисон несогласно мотает головой; ровность голоса контролировать становится всё труднее. — Тебя не волнует, чего хочу я. Тебя не волнует, кого я люблю. Не волнует же, да? — он смотрит на старшего с вызовом; и, кажется, голос вот-вот сорвётся на крик. — Ты знаешь, кто ты? Ты не человек!
Кун холодно и надменно усмехается, но всё-таки интересуется:
— И кто же я?
— Ты монстр!
Джисон вкладывает в свои слова всю злость, что у него только есть; всё, что накопилось за все годы, вся ненависть и ярость, гнев и отчаяние, которые он постоянно испытывал от дичайшего контроля, с которым Кун наблюдал за ним; от всего того ненормального собственничества и патологической привязанности, которые он прикрывал красивыми словами о «заботе» и «любви», в которую сам же не верит. Иначе говоря — Джисон наконец-то говорит Куну правду, и против этой правды — сложно что-либо сказать.
Однако на лице Куна даже ни одна мышца не дрогает; разве что взгляд его, кажется, несколько холодеет, но и это только добавляет ему властности. Он хладнокровно замечает:
— Мы с тобой слеплены из одного теста, Джисон. Мы ведь друг друга стоим.
Последнего даже передёргивает от этих слов; он сообщает почти что криком:
— Я не такой, как ты! Ты… Ты поступаешь, как последняя тварь!
Крик его безразлично скользит по холодному воздуху, откликается в Куне лишь только какой-то злобной ухмылкой, ничего хорошего совершенно не внушающей; наоборот, Джисон даже чувствует внезапно, что зря это сказал.
— Ты ещё не знаешь, как поступают последние твари.
Кун отрезает это с особой изощрённостью и надменностью, после чего одним лишь ловким движением направляет пистолет на Чонло; теперь уже с твёрдым намерением застрелить его, покончить со всем этим театром прямо здесь и прямо сейчас. В эту самую секунду Чонло ощущает уже прежде знакомый ему тот самый страх смерти, с которым уже сталкивался. Тот всепоглощающий ужас, пропитывающий каждую клеточку тела, выбивающий из колеи, отключающий все функции мышц и извилин мозга, пожирающий изнутри; страх, когда на тело смотрит дуло пистолета. Когда знаешь, когда отчётливо понимаешь, что этот пистолет против тебя, а человек, держащий его, не только хочет тебя убить, но ещё и может.
Джисон ничего не успевает даже подумать, да и нет на это времени; всё происходит быстро-быстро, как в ускоренной съёмке. Кун надавливает беспощадно на курок, и Джисон с места срывается бешено, едва-едва успевая оттолкнуть до смерти испуганного Чонло в сторону. Звук выстрела эхом отдаётся в ушах; Джисон чувствует острую и пронзающую боль где-то сбоку, в области живота.
Всё проносится перед глазами бешеным вихрем, неразберимой картинкой; он слышит, как его едва ли не панически зовёт Кун, после чего, кажется, подбегает к нему. Вот только Джисон, не глядя даже, обеими руками отталкивает его за плечи; так сильно и резко, что Кун даже оступается и падает назад себя. Следующим своим шагом Джисон хватает Чонло, который, в свою очередь, и слова вымолвить не в силах, за руку, и уверенно тянет его за собой куда-то из комнаты. Сзади он слышит голос Куна, но мозг упорно игнорирует его.
Так быстро, как только может, Джисон передвигает ноги, бежит куда-то по этому длинному и незнакомому коридору; за руку он тащит Чонло, который, скорее всего, в ином случае так бы и продолжал стоять на месте. Свет от ламп под потолком здесь приглушённый и почему-то до невозможности напрягающий. Когда Джисон минует лифт, он понимает, что не ориентируется здесь совершенно; по крайней мере потому, что рядом с лифтом нет лестницы, которая обычно должна там быть. А это значит, что она, чёрт возьми, в другом конце коридора — идти до неё так же долго, как дожидаться лифта; поэтому Джисон не находит ничего лучше, чем затащить Чонло в первую попавшуюся комнату.
Она оказывается пустой, как, вообще-то, и все комнаты на этом подозрительно тихом этаже; а ещё такой же синей и с огромным окном, через которое пробиваются лучи солнечные. Джисон дверь за ними закрывает, почти что захлопывает; а потом, когда разворачивается, замечает, как темнеет в глазах.
Чонло как током пробивает; он наконец приходит в себя и лихорадочно вцепляется в чужие плечи.
— Джисон! — кричит он; вот только голос его до младшего доходит через вакуум. — Что ты наделал?
Если бы он только сам знал, что наделал. Как ни странно, боли в животе не чувствуется; он видит беспрерывно текущий кровавый поток откуда-то сбоку, просачивающийся сквозь чёрную ткань блузки. Должно быть, наверное, больно; но Джисон этого не ощущает, возможно, из-за болевого шока, а может, просто путём самовнушения. В любом случае, он не жалеет о том, что попал под пулю — ведь иначе Кун мог убить Чонло.
Старший весьма кстати прижимает его к стене — Джисон чувствует накатившую слабость — и панически снимает чужую куртку, бросая куда-то на пол. Кажется, он не на шутку пугается, рассматривая ранение Джисона; кроме того бросает чуть ли не злобно, подняв на него широко распахнутые глаза:
— Зачем ты это сделал?! Ты мог умереть!
Возможно, Джисон уже теряет возможность соображать, потому как слова эти Чонло ему кажутся довольно забавными, и мысли свои он тут же озвучивает:
— Разве не этого ты хотел?
Чонло его взглядом рассерженным смеряет; страх в нём, однако, сейчас преобладает над злостью. Он только вполголоса комментирует: «Придурок», а потом без задней мысли срывает с чужой шеи шарф — который мягкий и с котятами — и принимается им перевязывать рану.
Конечно же, ткань его светлая мгновенно краснеет; длина шарфа позволяет сделать три оборота и завязать узел. В эту секунду Джисон уже немного начинает чувствовать боль — пока терпимую — и ощущает, как сильно у него всё внутри жжёт и сжимается от такой тугой перевязки. Очевидно, дальше всё это дело болеть будет в двадцать раз сильнее и ощутимее; не то, что бы Джисон это знал и когда-либо испытывал. Наоборот — он впервые получил пулевое ранение. И поэтому надо готовиться к худшим ощущениям.
— Зачем ты полез-то, блин? — вопрошает Чонло, скользя взглядом от уже перевязанного ранения к его тёмным глазам. — Идиот! Тебе нужно в больницу! Тут я бессилен!
— Как так? — тем не менее, Джисон натягивает безобидную улыбку и слабо усмехается даже. — Ты же всемогущий врач…
— Дурак! Сейчас не время для шуток! — Чонло, однако, в ответ голос повышает; выглядит серьёзнее, чем когда-либо. — Е-если вовремя не оказать помощь, ты можешь умереть! Придурок! Зачем ты сунулся? — и его, кажется, не волнует совсем, что голос его громкий легко можно услышать из коридора. — Лучше бы он просто застрелил меня! Сумасшедший псих!
Он, наверное, едва сдерживает себя, чтобы со злости Джисону не врезать; а ещё глаза у него краснеют, будто он вот-вот заплачет. Джисон силой заставляет себя улыбнуться; улыбнуться ради него, утешающе, спокойно и тепло. И, хотя взгляд старшего говорит о том, насколько он недоволен и обеспокоен, Джисон всё равно протягивает руку и ладонью касается чужой щеки — в любой другой ситуации Чонло бы смутился, но только не сейчас. Сейчас тревога внутри него разрастается быстрее всякого смущения.
— Всё будет хорошо, хён, — произносит Джисон мягко и ласково, пока луч солнца, растёкшийся вдоль синей стены, играет в его лохматых волосах. — Обещай, что ты вернёшься к нормальной жизни. Забудешь меня, займёшься музыкой, найдёшь себе девушку. Обещай мне, что будешь в порядке.
И как бы внушающе его слова не звучали, и как бы ни был приятен тон голоса и его нежный взгляд, Чонло всё равно хмурится злобно, пока его злоба перестаёт во что-то большее, что-то явно нехорошее. Отчаяние.
— Что за хуйню ты несёшь?.. — шипит он. — Кого я там должен забыть? Тебя?
Он переспрашивает это риторическим вопросом, однако Джисон всё равно решает ответить, вдобавок зачем-то слегка усмехаясь:
— Меня, хён.
— Дурак! — кричит Чонло; наконец, отчаяние поглощает его с головой. — Почему ты говоришь так, будто уже собрался умирать? Да я скорее себя забуду, чем тебя, идиот!
Парадоксально, но Джисону от этих слов становится легче и даже, может, спокойней; всё же Чонло за него волнуется. Это же о чём-то говорит, верно?.. Он так переживает, что, кажется, вот-вот взорвётся; пятится по сторонам в поисках непонятно чего, а потом метает полный замешательства взгляд на младшего.
— Что нам делать-то? — спрашивает; голос немного дрожит. — Тебе срочно в больницу надо!
Джисон не находит ничего лучше, чем вновь натянуть улыбку; он уверен почему-то, что она оказывает успокаивающий эффект.
— Чонло-хён, — произносит он мягким голосом, — мне нельзя в больницу. Ты же знаешь. Ни мне, ни Вэй Ви, ни Сто двадцать семь.
Чонло снова озадаченно глазами бегает, очевидно, стараясь хоть за что-либо зацепиться и что-нибудь придумать.
— Но-
— В больнице у меня потребуют документы, — продолжает Джисон, — чтобы установить мою личность. А у меня и документов-то нет…
Как вдруг он чувствует жгучую боль прямо в области ранения; острую и пульсирующую, заставляющую тут же руками обхватить живот и чуть ли не склониться пополам.
— Аа…
— Джисон?!
Чонло до ужаса, наверное, пугается, когда понимает: началось; хватает Джисона за плечи, заставляя выпрямить спину, и заглядывает в чужие глаза зажмуренные.
— Больно? — спрашивает он риторически на повышенном тоне, после чего цокает как-то несобранно. — Чёрт… У нас нет выбора, надо доставить тебя в больницу! Я-
— Просто уйди, — прерывает его Джисон; голосом хриплым и настойчивым. — Спустись на лифте… Незаметно… И уходи домой.
Он внушает себе, что боль, хоть и интенсивная, тем не менее, терпимая; но дыхание тяжелеет всё равно. Чонло всё ещё с нескрываемым беспокойством глядит на него, хотя «беспокойство» — это, вообще-то, слабо сказано. На дне его зрачков паника, замешательство, страх; самый дикий и натуральный страх. За Джисона.
— Я… Я… П-подожди, — он с трудом соображает, — я-я вызову скорую! Сейчас, только найду где-нибудь телефон…
Он, однако, не успевает и наполовину развернуться; Джисон крепкой хваткой вцепляется в его руки.
— Не надо, — просит он; хотя просьба эта больше походит на команду. — Просто иди домой. Не волнуйся, Кун не тронет твою семью. Я не дам ему…
От повторного наплыва боли он снова зажмуривает глаза. Чонло и самому даже больно становится; может, даже в сто раз больнее, чем Джисону. Он не знает, что сказать, и молчит, как дурачок; на самом деле хочется кричать.
— Больше не переживай… — произносит младший, продолжая свою тему. — Теперь… Ты сможешь жить спокойно… И никто больше не посягнёт на твою жизнь… Будь уверен… — он всё-таки улыбается; на удивление, даже не натянуто. Искренне. — Только уйди.
У Чонло страх так в глазах и застывает; он, кажется, внутри кричит и просто взрывается от неприятных эмоций, которые вызывают у него эти до крайности ужасные слова Джисона. Мозг словно парализует, как и, впрочем, конечности; Чонло окутывает страх и оцепенение, а ещё что-то более сильное, острое чувство, которое перекрывает все остальные. В частности, хочется броситься к Джисону и заключить его в крепкие-крепкие объятия.
Это Чонло, собственно, и делает. Лёгкие у него сжимаются, от чего становится труднее дышать — он буквально глотает воздух, а глаза набираются слезами.
— Джисон! Я соврал! — он почти что кричит во весь голос, теряя над ним контроль; — я соврал, ч-что больше не люблю тебя! Я люблю тебя, Джисон!
Младший, на самом деле, подозревал это, догадывался и верил даже где-то в глубине души; тем не менее, слова Чонло всё равно валятся снегом на голову. Удивлением, ошарашенностью, осознанием, а ещё — облегчением. Облегчением, именно им — самым ярким ощущением для неподготовленной души Джисона. И всё бы было хорошо, если бы только из-за объятий старшего его вполне терпимая боль от ранения не превратилась в адскую.
— Слышишь? — Чонло не сдерживает крика; его голос закрадывается куда-то в сердце. — Я люблю тебя!
Неужели, чтобы услышать от него эти слова, Джисону понадобилось оказаться на пороге смерти?..
— О-о-о, какая драма!
Их обоих передёргивает от неожиданно раздавшегося совсем поблизости голоса; и, что самое стрёмное, — голоса незнакомого. Чонло от Джисона резко отстраняется, одёргивается даже; около двери они видят девушку. Джисон её узнаёт сразу же: это та самая блондинка в чёрном платье, конфликт с которой произошёл у Куна некоторое время назад. Девушка, парня которой он убил. И, кроме того, она Джисона даже знает — судя по тому, что она упоминала его при Куне. Иначе говоря, ничего хорошего.
Чонло не понимает, как они могли не заметить, что она вошла. А девушка, между тем, злорадствующе усмехается, замечая весь этот страх и замешательство на лицах парней.
— Ну и почему вы разыгрываете её именно в моей комнате? — спрашивает она с ноткой дерзости и властности, смеряя обоих взглядом до тошноты самодовольным.
От осознания того факта, что это её комната, становится в сто раз криповей. Джисон нервно сглатывает, мысленно даже радуясь отчасти, что удивление вперемешку со страхом на время отвлекли его от боли, как вдруг блондинка останавливает свой глубокий лисий взгляд именно на нём.
— Пак Джисон? — спрашивает она; хотя вопросом это можно назвать с натяжкой. Скорее, она утверждает это для самой себя; и вдобавок, как бы подтверждая, подмечает: — а ты высокий.
— Кто это? — спрашивает у него Чонло голосом тихим и дрожащим; вот только Джисон сам бы хотел это знать.
— Хан Сохи, — отрезает девушка; горделиво, уверенно и дерзко. — Приятно познакомиться?
— Нет, не приятно.
Джисон и Чонло — оба — вздрагивают, услышав знакомый холодный голос. В комнату входит Кун; у него в руке, между тем, всё ещё тот же самый пистолет, а взгляд — ещё злее, чем был. Вот только направлен он, к счастью, не на Джисона или Чонло, а — на эту девушку, Хан Сохи. Последняя, кстати, только издаёт циничный и уничижающий смешок без доли страха или хоть какого-то напряжения, сквозь который проговаривает:
— О, Цянь Кун! — снова смех. — Это от тебя они спрятались?
Чонло, признаться, ничего совершенно не понимает; у Джисона с этим дела обстоят получше, но он тоже всё ещё не может как следует осознать всё происходящее. Он не убирает рук с плечей Чонло, даже наоборот — только сильнее сжимает, готовый в любой момент к атаке. Рана продолжает давать о себе знать тянущей болью, но это — терпимо.
Кун смеряет Сохи взглядом каменным, непоколебимым; презрительным. Она его взгляд в точности отзеркаливает с одной маленькой деталью — злорадской улыбкой. Они как два хищника, готовых вот-вот сцепиться за добычу, и Джисон упорно не хочет думать, что добыча — это они. Вот только голос Куна холодно отрезает:
— Джисон, уходим.
— Нет!
Оно вырывается само собой; звучит довольно упрямо, громко о чётко, так что, кажется, вопросов оставаться не должно. Вот только Кун всё равно повторяет, добавляя голосу своему строгости и командности:
— Я сказал уходим.
Джисон ещё сильнее прижимает Чонло к себе и даже отступает от Куна на пару шагов назад, выкрикивая гораздо более уверенно и твёрдо:
— Я сказал нет!
Сохи метает свой лисий взгляд с Джисона на Куна и обратно, после чего протягивает хитроумно:
— А-а-а, так вот в чём дело~ Я поняла, — и кивает медленно каким-то своим мыслям. — Что ж, Цянь Кун, мы можем разрешить это без споров и разногласий, а? Всё просто. Я убиваю Джисона, а ты, — она с циничностью кивает на Чонло, — этого зелёного.
Чонло, почему-то, это возмущает — так не вовремя — и он со злостью нескрываемой бросает:
— У меня, вообще-то, имя есть: Чо-
— Не говори ей! — шипит Джисон тут же, закрывая ему рот ладонью.
— О-о-о~ — протягивает Сохи с загадочной улыбкой, хитроумно щурясь. — Всё гораздо интереснее, чем я думала~
Кун, пожалуй, сейчас выглядит самым злым и раздражённым из всех, и это, на самом деле, опасно; он взгляда пристального и насквозь прожигающего с блондинки не сводит, цедя сквозь зубы с ненавистью:
— Слушай, Сохён или как там тебя, без споров мы сможем обойтись, только если ты отъебёшься от Джисона. — Он переводит свой сжигающий-всё-на-своём-пути взгляд на Чонло. — И этого «зелёного» можешь сама убить. По-хорошему, отъебитесь от него оба.
У Чонло, вообще-то, сердце в груди и так бешено стучит, стучит, стучит, так теперь ему кажется, что оно и вовсе от страха вот-вот остановится. Но Джисон его, похоже, не намерен отпускать; в его объятиях, на самом деле, Чонло чувствует себя в безопасности. Особенно после того, как Джисон говорит — чётко и ясно:
— Никого не надо убивать, идиоты! — и хмурится с ненавистью неподдельной. — А если так хочется — убейте друг друга!
— Так, что-то я уже запуталась, — сообщает Сохи с дурацкой улыбкой своей, артистично прикладывая ладонь ко лбу.
— А что, Джисон, — Кун же, в свою очередь, руку поднимает, направляя на неё, несчастную, свой глок, — хорошая идея.
Чонло снова становится страшно не на шутку; потому что Кун настроен серьёзно и непоколебимо, и за свои слова он явно намерен отвечать. А наблюдать убийство Чонло сейчас очень не хочется; у него даже дыхание в одну секунду перехватывает от происходящего, и Джисон так вовремя сообщает ему вполголоса:
— Не бойся. Пусть сами разберутся.
От вида пистолета Сохи, кстати, не пугается и не напрягается; наоборот, она хихикает, волосы лёгким движением руки отбрасывая назад. Эта её уверенность, на самом деле, раздражает абсолютно всех здесь находящихся.
— Ахах, Цянь Кун, что это? Мы что, по-твоему, в каком-то фильме или в фанфике? — смеётся она в этой своей надменной манере; а потом вдруг выражение её лица резко становится довольно серьёзным и сосредоточенным (ей не идёт). — Ты разве не знаешь, что за свои поступки надо отвечать?
На лице Куна ни одна мышца не дрогает; он ничего ей не отвечает, а вот на курок, кажется, готов нажать в любой момент.
— Ты убил моего жениха, мразь. Теперь я убью твоего брата, — продолжает она голосом серьёзным; от её прежнего насмешливого тона не осталось и следа. — Я подарю тебе боль, что была моей.
Кун — неожиданно — смеётся. Громко и так же ненормально, как Джисон с Чонло наблюдали несколько минут назад; правда обрывает он свой смех довольно резко и внезапно, после чего бросает на Сохи нечитаемый взгляд, а улыбка по лицу беспощадно расползается.
— Вот дура, — говорит он. — Это твой жених уже ответил за дела своего поехавшего папы. Я лишь отомстил их убогой семейке, — он снова коротко, но злобно хихикает. — Собираешься отомстишь мне за месть?
Сохи эти слова, кажется, возмущают; она сначала глаза закатывает, а потом, выдохнув, уставляет на парня свой враждебный взгляд; наглый и разгневанный.
— А почему он должен отвечать за своего «поехавшего» отца? — бросает она; в её голосе чувствуются обида и агрессия. — Поехавший здесь только ты, Цянь Кун. Выродок человечества.
Как вдруг не выдерживает — неожиданно — именно Чонло; он от Джисона резко отстраняется и, обоих старших взглядом яростным-яростным смерив, как закричит:
— Да вы оба поехавшие! Вы хоть понимаете, что делаете? Ваша «месть» — это просто замкнутая цепь! Даже я это понял, а вы никак не можете?!
— Чонло-хён! — Джисон тут же спохватывается и хватает его за плечи, наивно полагая, что Чонло моментально перестанет высказывать всё, что о них думает. Вот только если его прорвало, то его уже не остановить.
— И что, так и будете бесконечно мстить друг другу? — продолжает он на громких кричащих тонах, после чего взгляд устремляет ровно на Куна; и даже страх отходит куда-то на второй план. — Ты сам во всём виноват, Кун! Это ты всё начал! Думаешь, больше не найдётся никого, кто захочет с тобой расправиться?
Джисон его трясёт за плечи — очень резко — но это не работает; даже когда он кричит ему: «Хён, прошу, успокойся!», он все равно продолжает глядеть упрямо на Куна, и кажется даже, что вот-вот дыру в нём взглядом прожжёт.
Вот только то, что Куна это очень — то есть, буквально очень сильно — разозлит, он, кажется, и не ожидал.
— Заткнись! — кричит он; голос срывается. — Что я, по-твоему, должен был делать? Простить и отпустить? Да? Простить твоего наглого папашу?
Он кричит так громко и злобно, что любому бы стало очевидно, насколько сильно его сейчас переполняют боль, отчаяние и ненависть. И Джисону становится не на шутку страшно, когда он слышит такой голос брата, хотя он и пытается этот страх подавить; а вот Чонло, которого он изо всех сил удерживает в руках, не страшно, кажется, ни капли.
— Да! — кричит он в ответ, уверенный, что чем громче голос — тем вероятнее он сможет докричаться до Куна. — Да! Они убили твою семью, но ты-то убил гораздо больше людей! Ты опустился до их уровня, Кун! Нет, ты опустился ещё ниже! Теперь ты сам должен понести наказание за то, что наделал!
Но докричаться до Куна у него не получается, потому что у того в голове сейчас творится что-то непонятное; он, наверное, и сам себя не понимает. Ведь Чонло, с одной стороны, прав: Кун должен был смириться с этим, пережить и жить дальше, вместо того, чтобы заниматься отомщением. Ведь своей местью он запустил замкнутую цепочку: ему сделали больно — он сделал больно в ответ — теперь ему хотят сделать больно в ответ — и так до бесконечности. Всегда появится кто-то вроде этой Хан Сохи. Месть — это вообще тупиковый путь, и Кун уже даже почти готов признать это, но… Но, с другой стороны: разве наказание не должно быть настолько же бесчеловечным, как и те, кто его заслужил?..
— Ты… Ты находишься в тюрьме, Кун, — продолжает Чонло, понизив громкость голоса и даже, может, немного смягчив, замечая это серьёзное замешательство на лице старшего. — Человек, который хочет отомстить, потерян, ведь он ранит при этом самого себя.
— Чонло-хён… — проговаривает одними губами Джисон. А потом вдруг чувствует накатывающий порыв боли в области ранения, и это — так некстати — заставляет его сдавленно вскрикнуть и тут же схватиться за живот.
— Джисон! — Чонло тут же оборачивается на него в панике; снова мысли о том, что младшего нужно как можно скорее, доставить в больницу, проносятся в голове. Он хватает его за плечи и прижимает к себе, ведь как облегчить чужую боль — он не знает; а потом вдруг встречается взглядами с Куном, и злость на него вырывается рассерженным криком:
— Т-ты даже брата собственного ранил! Ты понимаешь, что ты наделал?! — и уже тихим, но не менее скачущим из-за беспокойства голосом, обращается уже к Джисону: — потерпи немного, я найду способ доставить тебя в больницу.
На самом деле, у Куна сердце пропускает несколько ударов хрупких, и он, глядя на Джисона, у которого, чёрт возьми, рана от пули перевязана тем самым шарфом с котятами, который уже насквозь кровавым стал — он чувствует боль. Ведь это именно он выстрелил, его пистолет, его чёртова рука. В его чёртового Джисона. И всё это — вся его жизнь, в течение которой он только и занимается, что убийствами — всё кажется ему таким бессмысленным, таким глупым и бесполезным. И голос Чонло всё ещё эхом раздаётся в ушах, и холодный взгляд брата стоит перед глазами, и чувствует Кун себя настоящим…
Так я действительно монстр?..
В эту самую секунду Хан Сохи, про существование которой все в этой комнате, кажется, успели забыть, вдруг решает о себе напомнить.
— Да что ты понимаешь, мелкий избалованный неженка?! — кричит она — неожиданно — тоже с ненавистью, отчаянием и самой настоящей яростью, обращаясь при этом явно к Чонло. — Разве тебе никогда не хотелось заставить страдать тех, кто сделал тебе больно? Или тебе никогда не было больно? Ты ничего не понимаешь, мальчик. Для таких, как я и Цянь Кунь, месть — это единственное спасение!
Чонло ей ничего не отвечает; в частности, потому что ему сейчас не до этого — ему сейчас только до Джисона — ну, и ещё потому, что Кун, всё-таки, нажимает на курок.
Да, он нажимает на курок; что-то в его голове щёлкает, внутри что-то надламывается, и он — попадает Сохи куда-то в район плеча. Она вскрикивает от пронзающей боли и тут же хватается за плечо рукой; Чонло в полнейшем замешательстве переводит взгляд на Куна и натыкается на его совершенно безразличное и хладнокровное выражение лица. Джисон, собственную боль преодолевая, выпрямляется и зовёт его судорожно:
— Кун!
Чонло становится страшно: Кун не останавливается. Он уверенными шагами приближается к Сохи, всё так же направляя на неё пистолет, и, кажется, он хочет её убить. А Чонло не хочет этого видеть. Ему на секунду становится трудно дышать, воздуха будто не хватает; голос Куна доходит через толстый вакуум.
— Ты права, Хан-как-там-тебя. Для нас месть — это единственное спасение. — Он останавливается где-то в метре от неё, устремляя дуло пистолета ей в лоб; у девушки, кажется, в глазах появляются слёзы, а плечи дрожат, и она совершенно точно боится чего-то неизбежного. — Но не ставь нас на одну ступень. В этом мире выживает сильнейший.
Он давит на курок и раздаётся оглушительный звук выстрела. За одну миллисекунду до того, как пуля рассекает её лоб, Сохи успевает панически вскрикнуть, а дальше — только глухой стон. Именно в этот момент Чонло чувствует, как Джисон закрывает ему глаза ладонью; становится темно, а потом его берут за руку. И где-то над ухом он слышит голос умоляющий младшего:
— Кун, не надо!
Но раздаётся ещё два выстрела и два соответствующих страдальческих вскрика Сохи — а потом она, кажется, падает на пол. Чонло ничего не видит, потому что Джисон его глаза упорно закрывает и за руку куда-то оттаскивает; похоже, в сторону двери. Всё происходит слишком быстро, очень молниеносно, и успеть тут что-либо понятно — задача не из лёгких. Вишенкой на торте становится смех Куна — ненормальный, громкий и дикий хохот — и его точно такой же — безумный — голос:
— Джисон, ты же знаешь, как я люблю играть? Сыграем?
Чонло ощущает рядом дыхание Джисона — такое же тяжёлое, как у него самого, и такое же взволнованное и сбитое.
— В прятки! — кричит Кун, и его голос становится всё громче, хотя и дальше. — Вы прячетесь!
Джисон открывает старшему глаза уже тогда, когда они несутся по коридору. Мимо проносятся белые двери с номерными знаками, встречающиеся изредка тусклые лампы, не дающие, ровным счётом, никакого адекватного освещения, и тёмные-тёмные стены, на которых Чонло, почему-то, упорно мерещится бордовая кровь. Джисон крепко держит его за руку и тянет за собой через весь, наверное, коридор целиком. Чонло сам не понимает, как он ещё успевает передвигать так быстро ноги, когда мозг, например, уже ничего вообще не соображает; может, это всё влияние адреналина. В любом случае, он уже немного приходит в себя, когда они оказываются перед лестницей; слева ступени ведут наверх, справа — вниз. Джисон раздумывает буквально пару секунд, а потом срывается наверх, таща Чонло за руку; и попутно бросает вполоборота:
— Он не будет искать нас наверху!
У Чонло перед глазами всё кружится и вертится, и весь подъём по лестнице, вплоть до самого последнего этажа — беспощадно пролетает мимо сознания. Его охватывает сильный страх; страх за собственную жизнь, и осознание, что Кун их, быть может, вот-вот догонит и застрелит — застревает комом в горле и царапает, на части разрывает изнутри. Джисон останавливается на самом последнем этаже, перед лестницей железной, ведущей, очевидно, на крышу. Он словно чувствует, что люк не заперт — в таких зданиях он никогда не заперт — поэтому тут же забирается по лестнице этой и толкает его. Он действует быстро и осторожно, даже несмотря на боль невыносимую, которую, должно быть, кое-как мыслями приглушает. Когда дверь на крышу открывается, в лицо обоим парням тут же ударяет порыв морозного ветра, и Чонло вдруг вспоминается тот день. День, когда он ни с того ни с сего Джисону признался, хотя и не планировал ничего такого делать; поцеловал его, хотя, честно, и не думал о том, чтобы это сделать. Тогда всё как-то само собой вышло, без всякого плана и подготовки. И потом они пошли на крышу. Джисон хотел показать ему «место, откуда вид покруче». Да, Чонло помнит это, вспоминает почему-то именно в самый неподходящий момент — сейчас; они тогда забрались на крышу второго этажа, крышу штаба Сто двадцать семь, от которого сейчас, на минуточку, одни руины только остались. Там открывался шикарный вид на снегопад, была замечательная снежная ночь… Кто бы мог подумать, что однажды им снова понадобится взбираться на крышу — только теперь уже не второго этажа, а Тэён знает какого (Чонло не знает, что тут их двадцать), и делать они это будут затем, чтобы спрятаться, чёрт возьми, от Куна.
Чонло окончательно и стопроцентно приходит в себя в тот момент, когда видит, как Джисон сверху подаёт ему руку, и слышит его голос:
— Хён!
Он головой встряхивает и прикусывает губу; пути назад, как ни крути, нет. Единственное спасение, кажется, только там, наверху, а позади — позади, должно быть, смерть. Поэтому он хватает Джисона за руку и забирается на крышу.
Там холодно, очень-очень холодно; ветер морозный тут же щиплет глаза Чонло, из-за чего они предательски слезятся. Сначала он смотрит только вниз, на серый бетон крыши; потом, поднявшись на ноги, первое, что он видит — небо. Огромнейшее голубое пространство с распластавшимися местами белоснежными облаками мягкими-мягкими, за которыми прячется шар огненный и далёкий. Солнце январское холодно и бледно, под его лучами отсвечивает блеском противным множество других крыш. И только сейчас Чонло понимает, как же высоко они находятся. Здесь метров — очень и очень много; он даже прикидывает мысленно, что этажей здесь двадцать, и сам не знает, что попадает в точку. Это, должно быть, близко к центру Сеула; сверху всё равно не понять, все заснеженные здания кажутся незнакомыми и такими маленькими-маленькими, как на ладони; раскинулись до самой синевы горизонта, что от этого — голова даже кружится. Не то, что бы Чонло охватило оцепенение или типа того, но он совершенно точно замирает, разглядывая возникшую перед ним картину; Джисон как раз вовремя хватает его за руку и куда-то тянет.
Бетон крыши серый и местами только покрытый снегом обдаёт холодом даже сквозь подошву. Он морозного воздуха хочется сжаться и укрыться, а на Чонло всего-то тоненькая рубашка; хотя у Джисона, например, вообще блузка, но ему, кажется, совсем не до холода. Он отводит старшего за какой-то бетонный блок — очевидно, выход вентиляции. Эта конструкция в высоту около полутора метров, через арматурные кольца её крышки пропущены какие-то провода — Джисон садится на корточки за этот блок и тянет за собой Чонло.
Последний неуклюже опускается на колени, ладонью опираясь на бетон — очень холодно. Голова снова кружится; через несколько секунд Чонло чувствует, как Джисон слегка трясёт его за плечи. Потом он крепко-крепко в них вцепляется; они встречаются взглядами. У Чонло взгляд растерянный и обеспокоенный; глаза красные, будто он вот-вот заплачет, и он, на самом деле, и правда готов заплакать, потому что всё происходящее — кошмарный сон. А у Джисона — у Джисона взгляд уверенный, настроенный серьёзно и такой глубокий-глубокий, что потеряться в нём легче лёгкого; особенно Чонло. Вокруг них разбросаны какие-то доски и палки загадочного происхождения, а также местами грязный отчего-то снег и лёд.
— Хён, слушай меня, — произносит Джисон; ясно и твёрдо. — Кун тебя не тронет. Мы переждём здесь, а потом выберемся из этого места. Никто тебе ничего не сделает, хён, ты слышишь?
Джисон находится так близко, в глаза заглядывает — от него не спрятаться — и Чонло только растерянно кивает, стеклянный взгляд опуская куда-то вниз, и дышит он рвано, сбито, беспокойно.
— Всё будет хорошо, — продолжает Джисон; голос его звучит так, что тут попробуй только не поверить ему. — Кун на тебе и царапинки не оставит. Я ему не позволю. Я тебя защищу.
Ветер дует морозный, небо загорается голубизной, и здесь, наверху, так холодно, холодно, холодно. А сзади, где-то в нескольких метрах от этого бетонного блока, где они спрятались, с глухим звуком открывается люк и слышится какое-то мешканье; но Чонло — ему совершенно точно не страшно.
— Слышишь, Чонло-хён? — в частности, потому, что сейчас Джисон сильно-сильно прижимает его к себе, к своей груди (где Чонло отчётливо ощущает чужое сердцебиение), и обвивает одной рукой его спину, а второй — голову; и на ухо почти что шепчет: — я тебя защищу.
У него идёт кровь. Его надо спасать. Но ему, кажется, плевать абсолютно; он прижимает Чонло к себе ещё сильнее, когда вдруг позади раздаётся насмешливый, уничижающий и безумный голос Куна.
— Нашёл.
***
На месте бывшего штаба их встречают лишь развалины из красного кирпича. Второй этаж практически отсутствует, а первый превращён в жалкие на вид руины; легко запутаться. То, что когда-то называлось стеной, так и покоится в вертикальном положении; но то, что было потолком, а также предметы интерьера — столы, шкафы, стулья и диваны — всё это просто завалено обломками в одну труднопроходимую кучу. Теперь это место, наверное, по праву можно будет назвать заброшенным, и никто никогда не узнает, для чего изначально предназначалось это здание. Хуже всего эту картину переносит Марк — не то, что бы он так сильно любил это место и этот штаб, но видеть сейчас лишь развалины на его месте… Возникает навязчивое ощущение, неприятное чувство. Чувство, что Сто двадцать семь проиграли. Но они не могли проиграть. Разве они когда-нибудь кому-нибудь проигрывали? — Жесть, — Джено тихо озвучивает свои и не только свои мысли. — Просто пиздец. — Нам точно стоит идти туда? — спрашивает Ренджун с опасением, указывая пальцем в чудом, наверное, уцелевшие проходы штаба, где потолок едва сохранился и коридор всё ещё похож на коридор. — У нас нет выбора, — сообщает Джемин на выдохе, после чего оборачивается на Джисона. — Да, Джисон? — Да, — смело соглашается тот. — Дверь в подвал в одном из коридоров. Они ступают прямо по камням, по кирпичам оранжевым, удерживаясь за стены, чтобы не упасть. Распластавшийся местами грязный снег заставляет обувь скользить; ещё и эти мокрые снежинки так мерзко приземляющиеся на лицо затмевают видимость. Бледное-бледное солнце, то прячущееся за облаками, то внезапно выглядывающее из-за них, слепит слабо глаза, пытаясь, похоже, поддержать парней в этом непростом деле, коим обычно занимаются школьники, которым нечего делать, сталкеры и блогеры – лазанье по разрушенному зданию. Марк храбро шагает самым первым; Джисон, идущий за ним по пятам, догоняет его, аккуратно перепрыгивая через горы кирпичей. Несмотря на то, что выглядит старший очень сосредоточенным и погружённым глубоко в свои мысли, Джисон всё же решается позвать его: — Марк-хён. — Да? — спрашивает тот на автомате, упорно смотря себе под ноги. — Спасибо, — произносит младший робко, даже смущённо, — что помогаете. — Не стоит, — лишь бросает Марк. — Они ведь и наши друзья тоже. Они приближаются к углу, за которым и начинается тот самый коридор. Дует ветер холодный-холодный, до костей пробирающий; Джисон потуже затягивает шарф на шее и прочищает горло слегка неуверенно. — И, пожалуйста, не злитесь на меня, — просит он всё той же интонацией. — Возможно, вы разочаруетесь во мне- — А вдруг нас сейчас всех завалит насмерть?! — раздаётся громкий и паники полный крик Донхёка где-то позади. Марк оборачивается резко на него со строгостью в глазах и шипит сквозь зубы требовательное: — Тихо! Все тут же замирают на месте; Донхёк так и останавливается статуей с поднятыми вверх руками. Джисон и сам резко тормозит, бросая на Марка вопросительный взгляд. Никто ничего не понимает, и сам Марк, похоже, тоже; но он, кажется, только что что-то услышал. Поэтому делает осторожный, тихий шаг к стене и прикладывает ухо к оранжевым от снега мокрым кирпичам. — Даже не буду спрашивать, где ты научился взламывать сувальдный замок. — Не называй его так. Это французский замок! Марк быстро распознаёт в первом голосе самого Чону, поэтому моментально из-за стены выглядывает смело. И точно: глаза его натыкаются на Чону, а ещё, как ни странно, на Лукаса с ломом в руках. — Чону-хён? — удивляется Ли громко; Юкхэй от этого даже вздрагивает и оборачивается. — Напугал, шеньдзиньбин твою дацзыбао! Джисон тоже выходит из-за угла, заслышав знакомый хрипловатый голос. Однако Юкхэй, стоящий вместе с Чону прямо перед дверью в подвал — совсем не то, что он ожидал там увидеть. — Юкхэй-хён? — Джисон? — Перекличка прошла успешно, — неожиданно в поле зрения всех четверых возникает Донхёк; он теперь выглядит уверенно и серьёзно, и не скажешь даже, что он тут минуту назад орал, что всё обвалится. — Но, может, кто-нибудь уже объяснит, что происходит? Марк оглядывается; остальные трое — Джено, Джемин и Ренджун — тоже ничего не понимают, что ясно по их недоумевающим выражениям лиц. Но Марк был бы рад и сам хоть что-то понимать. — Я бы тоже хотел услышать объяснения, — цедит он сквозь зубы, устремляя презрительный взгляд на Юкхэя. — Лукас. Ты же Лукас, верно? — Я? А чё сразу я? — Юкхэй же, в свою очередь, взгляд озадаченный метает на Чону. — Чону, объясни им! — Я сам ничего не понимаю! — тут же отзывается он и брови сводит к переносице. — Как вы вообще здесь оказались? — Тихо! — как ни странно, именно Джисон решает вовремя всех их успокоить. — Сейчас не самое подходящее время устраивать разборки. У нас есть дело поважнее, — он с проницательностью глядит на Юкхэя. — Вы ведь тоже за этим пришли? Чону тут же подталкивает Юкхэя ближе к двери, подмечая: — Он прав. Давай быстрее! — А, да-да! Юкхэй в следующую же секунду принимается взламывать дверь. Он помещает лом в зазор рядом с замком и безжалостно деформирует дверную коробку, пока замок не перестаёт цепляться за изуродованный косяк. Джисон думает о том, что у него, на самом деле, вопросов не меньше, чем у остальных. Если Юкхэй бросил Вэй Ви, то что он делает здесь, да ещё и с Чону? Хотя, что делает здесь Джисон с друзьями Марка — тоже вполне закономерный вопрос. Должно быть, сама судьба сейчас свела их всех вместе. — Well, — проговаривает Юкхэй, вытаскивая лом и смеряя дверь оценивающим взглядом сверху вниз, — у меня плохие новости… — Что? — спохватывается Чону, уже морально готовясь к самому худшему. — Похоже, кто-то до нас уже открывал эту дверь… — сообщает тот с ноткой тревожности. Джисон и Марк нервно переглядываются. Кто-то уже был здесь до них? Но кто и зачем?.. — Так, открываю, — объявляет Юкхэй и — со всей силы, что у него только есть, бьёт по двери прямо ногой. Она поддаётся сразу и, едва не слетев с петель, но повиснув на них, как на соплях, открывается с громким и пронзительным скрипом. Сам Юкхэй отлетает назад и роняет лом из рук; выглядит он при этом очень самоуверенным и даже довольным своей работой, будто ожидает похвалы. Чону первым бросается в тёмное открывшееся им пространство; только спустя пару секунд раздумий остальные следуют за ним. — Эй! Тут есть кто-нибудь? — мимоходом кричит он громко-громко, спускаясь по лестнице вслепую практически; дневной свет лишь слабо проникает туда, а впереди — абсолютно темно. К счастью, его вопросы находят отклик. Откуда-то снизу слышится голос Тэёна: — Чону? Когда пол под ногами выравнивается, Чону замечает, как глаза уже постепенно привыкают к темноте, и — видит перед собой никого иного, как Тэёна. Он такой же, каким и был, в той же самой рубашке поношенной, которая так не понравилась Куну; выглядит даже лучше, чем Чону ожидал. Кроме того, Тэён поначалу и сам не верит своим глазам; а потом они у него загораются, блестят надеждой в окружающем мраке беспросветном, и он повторяет уже скорее утверждением, нежели вопросом: — Чону! Пока к Тэёну подтягиваются все остальные — в не меньшем шоке от происходящего — Чону бросается к нему, принимается лихорадочно осматривать от и до; как врач, осматривающий пациента на наличие каких-либо травм или ранений. — С вами всё в порядке? Они вас не ранили? Никто не пострадал? — Нет-нет. С нами всё нормально, Чону! — Тэён аккуратно берёт его за плечи и отстраняется, чтобы хоть как-то остановить чужую панику. Юно, стоящий рядом с ним, наоборот принимается осматривать Чону; к счастью, только взглядом. — А ты-то сам как? — спрашивает он, чуть мотая головой. — Что произошло вообще? — Чону, слава Тэёну, ты в порядке! — на парня неожиданно бросается Юта и заключает в крепкие-крепкие объятия. Только паникующий — внезапно — голос Донёна заставляет всех на секунду отвлечься от всеобщей радости: — А что здесь делает Лукас?! Юкхэй с улыбкой гордой и довольной оттого, что его наконец заметили, становится в героическую позу позади Чону; с выражением лица совершенно невинным и интонацией милой протягивает: — Сюрприз! И этот его «сюрприз» никого совершенно не впечатляет. То есть, впечатляет, но в плохом смысле. Особенно, пожалуй, Тэна; он в замешательстве пребывает большем, наверное, чем все остальные вместе взятые. Замечая в чужих глазах постепенно нарастающее напряжение, Чону тут же спешит объясниться. — Нет, вам не стоит бояться! — говорит он и для убедительности улыбается. — На самом деле, это Юкхэй меня спас. Сам Юкхэй с по-прежнему самодовольной, но ни чуть не уничижающей улыбкой становится рядом с ним, ожидая, видимо, опять же услышать похвалу в свой адрес. И опять же её не получает, потому что, однако, все пребывают в слишком сильном замешательстве и «разрыве шаблона», чтобы как-то это прокомментировать. Только Тэён повторяет не без недоумения: — «Юкхэй»?.. — О, вы тоже можете меня так называть, — подмечает тот и улыбается добродушно и миленько. — Юкхэй, Лукас, Сюйси — в общем, как понравится. — Мистер-много-имён, подвинься! — слышится голос Марка, и в следующую секунду его голова высовывается из-за Юкхэя и Чону; они расходятся в стороны. — Капец, ну и подвал. Сколько времени вы тут провели? — Марк? — одно событие за другим заставляет Тэёна безостановочно удивляться; он даже с непониманием хмурится. — Ты-то что здесь делаешь? — Мы все пришли! — Донхёк Марка буквально отталкивает, занимая его место; выглядит он при этом счастливым и, как всегда, светится, и не важно даже, что они сейчас находятся в каком-то подвале; тёмном и сыром. — Мы спасаем Сто двадцать семь! Уже и голос Джено слышится: он бросается, почему-то, в первую очередь к Донёну, с характерным криком беспокойным: — Донён-хён! Ты в порядке?! Джемин уже принимается с фонариком, на телефоне включенном, исследовать стены помещения (безуспешно, однако); а Ренджун деловито решает вставить свои пять копеек: — Вам лучше быть готовым к тому, что вы увидите наверху. Сычён только успевает судорожно вздохнуть в ответ на его слова, как вдруг всеобщее внимание переключается на Джисона, явившегося, наверное, внезапнее и неожиданнее всех; в том смысле, что уж его увидеть здесь никто не ожидал. Он с предельной внимательностью оглядывает всех присутствующих. Тэн, Ёнхо, Сычён, Юта, Юно, Тэён, Тэиль, Донён… Где-то в груди зарождается нешуточное беспокойство. Чонло нет. Чонло нет?! Джисон ещё внимательней оглядывается по сторонам, в темноту всматривается, снова глазам по парням пробегается — но это только подтверждает его опасения. Он тут же бросается к Тэёну, не особо контролируя, однако, себя, и в порыве нахлынувшей тревоги хватается за его рубашку, крича при этом: — Где Чонло?! Тэён моментально отстраняется, силой одёргивая чужие руки, и отступает на пару шагов назад. — Кун уже его забрал, — сообщает он с некоторой опаской, или презрением, или всем вместе, глядя при этом прямо ему в глаза. — Что? — у Джисона уходит несколько до боли пронзающих секунд на осознание. — Кун приходил? Вообще-то, это отвечает на вопрос о том, почему, по словам Юкхэя, дверь уже прежде открывалась кем-то. Неужели Кун правда приходил сюда? И он забрал Чонло? Зачем? Зачем ему Чонло?.. — Разве не ты должен это знать лучше нашего? — вдруг спрашивает Юно, просверливая младшего при этом взглядом очень недоброжелательным, каким один Юно, наверное, и может. Как ни странно, Марка это ставит в замешательство; он спрашивает с осторожностью в голосе: — В каком смысле? — Вы не знали? — Юно вскидывает брови слегка наигранно, словно ощущая в своих руках контроль над ситуацией. — Они с Куном братья. Джисон в страхе на Марка оборачивается. Конечно же, в ответ он ловит на себе озадаченный взгляд; будто одна часть Марка в это просто так верить никак не хочет, а другая охотно верит — верит и стремительно разочаровывается. Между тем, Донхёк младшему тоже в глаза заглядывает; а выражение лица у него точно такое же, как у Марка. Он спрашивает: — Это правда?.. — Но ты ведь говорил, что Вэй Ви твои враги, — замечает Джено с ноткой неверия; точнее, он просто отказывается верить в услышанное. — О, он вам не сказал? — удивляется Донён, переводя на Джено свои удивлённые глаза. Джено глядит сначала на Донёна, потом на Джисона, а затем обратно на Донёна; и щурится слегка неуверенно: — Есть что-то, что мы должны знать? Донён уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает и слова произнести, так как его прерывает сам Джисон. — Да, я предатель! — кричит он; с вызовом безжалостным всех оглядывая, не скрывая даже собственного разочарования в самом себе. — Это из-за меня Вэй Ви удалось провернуть свой план. Из-за меня они напали. Я им в этом помог. Если бы не я, всё бы могло пойти по-другому. — Он замечает, как с замешательством на него смотрит Марк, как Джено удивлённо брови вскидывает, всё ещё не в силах сопоставить одно с другим, а Джемин, фонариком своим заманчивая, и вовсе излучает какую-то враждебность; так или иначе, Джисон уверенно продолжает: — Я не отрицаю свою вину. И, наверное, если бы мне дали шанс вернуться в прошлое… — он встречается глазами с Тэёном, –…то я бы поступил по-другому. На пару секунд он замолкает; никто ничего, почему-то, не говорит. Джисон голову опускает, уходит куда-то в себя, роется в своих мыслях, пока все — абсолютно все — только на него одного смотрят и только от него одного чего-то ждут — и, хотя он знает, что звучит ни разу не убедительно, всё же решается это сказать; твёрдо и уверенно. — Но я попытаюсь всё исправить. — Руки сами собой превращаются в кулаки; Пак сжимает челюсть и поднимает полный решимости взгляд. — Нет. Я точно всё исправлю! Он надеется — всей душой надеется — что выглядит достаточно уверенно и его слова найдут какой-то положительный отклик. Но этого, конечно, не происходит; наперекор его желанию Ёнхо хмыкает недоверительно и отчасти язвительно: — Смелое заявление. Каким образом ты всё это исправишь? Джисон улавливает в его голосе презрительный тон; вообще-то, в этом нет ничего удивительного. Трудно, наверное, воспринимать столь самонадеянные слова человека, который поступил так подло, предал всех, как какая-нибудь крыса. Идеальное сравнение, думает Джисон. Тем не менее, Тэн неожиданно бросает на Ёнхо укоризненный взгляд. — Вы должны дать ему шанс, — утверждает он, твёрдо уверенный, кажется, в своих словах. — Разве вы не сделали тоже самое со мной? Я ведь тоже обещал исправиться, и вы мне поверили. Ёнхо озадаченно щурит глаза, переосмысливая чужие слова, по большей части ему конкретно адресованные; поспорить сложно, но и согласиться не так-то легко. — Да, — протягивает он, — но- — Ты сможешь, Джисон! — Тэн, однако, его уже и не слушает; он к Джисону уверенно направляется, становится перед ним, таким высоким по сравнению с самим Тэном, и в глаза заглядывает с доверием нескрываемым. — Только ты можешь повлиять на Куна. Как бы ни была ужасна эта твоя ошибка, ты всё исправишь. Я верю в тебя. — Я тоже! — Юкхэй неожиданно хлопает Джисона по плечу, а уголки его губ поднимаются в простодушной, ему одному свойственной, улыбке. — Никогда не поздно всё изменить. Кстати, как оказалось, идти против воли того, кто стоит выше тебя, не так уж и страшно. Он усмехается по-доброму, а глазами встречается с Тэном. Джисон глядит на них робко, и, кажется, ураган беспокойства в его тёмных и глубоких, как бушующий океан, глазах, выжидающе успокаивается. В конце концов, Юкхэй знает, о чём говорит, и Тэн это тоже прекрасно знает; сейчас они все в одной лодке. Два предателя, которые Куна не побоялись ослушаться. И теперь, наверное, только Джисону остаётся присоединиться к ним; ведь, как сказал Юкхэй, идти против воли вышестоящего не так страшно. — Ладно, — говорит он сначала словно самому себе, а потом добавляет уже гораздо громче и уверенней: — я сделаю это! Юкхэй смотрит на него с улыбкой гордой, взглядом довольным старшего брата — таким даже Кун не умеет, наверное. — Это Джисон, которого я знаю! — говорит он. В порыве нахлынувшей уверенности и даже веры в себя Джисон заявляет твёрдо, пока всю эту решительность не растерял: — Я пойду и спасу Чонло! — Мы с тобой! — слышится голос Донхёка; такой же уверенный, но настроенный скорее наивно-оптимистично, нежели героически. — У-ху, приключения! А куда идти-то? И никто, вроде бы, и не думает возражать. Только Джисон безжалостно отрезает: — Нет. Я пойду один. — И, словно бы понимая, как этим своим ответом сейчас озадачил не только Донхёка, но и остальных, объясняет: — моя ошибка, мне и исправлять. — Эй, это не то, что я имел в виду, — возражает Тэн, как вдруг Джисон поворачивает на него голову резко, просверливая непоколебимым взглядом. — Тэн-хён, Юкхэй-хён, если Кун вас увидит, он вам головы оторвёт. — Потом оборачивается на Марка с Донхёком и остальных с таким же точно взглядом. — Вам я советую успокоить родителей Чонло тем, что он скоро вернётся. Придумайте что-нибудь убедительное. А вы… — он сталкивается глазами с Тэёном; почему-то именно в этот момент ощущается весь этот груз ответственности, который Джисон взваливает на свои плечи, стоя здесь, перед всеми Сто двадцать семь. –…уже и так настрадались из-за меня. — То есть ты добровольно отказываешься от нашей помощи? — Тэиль, долгое время молча недоумевающий, наконец решается всё же расставить все точки над i. — Думаешь, сам всё сможешь сделать? И Джисон, ни секунды не раздумывая, выдаёт твёрдое и ничуть в себе не сомневающееся: — Да! И — разворачивается в сторону лестницы, наверх идущей, с твёрдым намерением закончить весь этот цирк с главным клоуном в роли Куна прямо сейчас. — Я должен идти! Он успевает сделать только пару шагов, как вдруг голос Тэёна позади останавливает его: — Уверен, что Чонло тебя простит? У Джисона и без того предчувствие плохое, а после этого дурацкого вопроса и вовсе ноги парализует. Он на месте замирает, но обернуться не рискует; вопрос Тэёна звучит, как вызов. Кроме того, ещё и Юно добавляет фактом, хладнокровно разрезая воздух: — Он кричал, что тебя ненавидит. Мысль эта уже который раз терзает его многострадальную голову, в каждую существующую клеточку с болью въедаясь. Конечно, Джисон не уверен в том, что Чонло его простит. Наоборот, на на все сто процентов уверен, что он его не простит. За всё то, что он сделал — сказать «прости» будет чертовски мало. И с этим Джисон уже свыкнулся, хотя и далось ему это с трудом невыносимым, что проще, наверное, было бы просто проклинать себя до конца дней, но не возвращаться больше к Чонло никогда в жизни, вместо того, чтобы попытаться хоть что-то исправить,, но снова увидеть его. Но то, что Чонло «кричал, что ненавидит» Джисона — это в самом деле больно. Он сглатывает горечь во рту; перед глазами всё плывёт и на части раскалывается, но он находит в себе силы сказать: — Мне плевать, как он ко мне относится. Я должен его спасти. Не важно, что он мне скажет. И теперь он уже твёрдо шагает вперёд, больше не намереваясь останавливаться. Только его шаги глухим эхом раздаются вдоль ступенек тёмных, на которые свет дневной едва-едва проникает. Он с каждой секундой ускоряет шаг, а потом и вовсе пускается в бег. Сейчас дорога каждая секунда. Никто ведь не знает, что Кун собирается делать с Чонло. — Впервые вижу Джисона таким, — тихо решает сообщить Марк, глядя куда-то в сторону лестницы. — Ага, — соглашается Донхёк и кивает головой. — С каких пор Чонло так важен для него? — Они встречаются, — вдруг бросает Тэён, как ни в чём не бывало. Марк и Донхёк оборачиваются на него синхронно, и оба — с удивлением дичайшим, близким к шоку; в унисон переспрашивают: — ЧТО?! Юно деловито задирает указательный палец вверх, остроумно добавляя: — Поправочка: встречались. Эти слова вводят в недоумение не только Марка с Донхёком, и даже не только Джено, Джемина и Ренджуна, но и — Чону, как ни странно. Он нервно проводит по волосам обеими руками и вздыхает судорожно. — Почему вокруг меня так много геев?.. Юкхэй слегка шутливо пихает его в бок и шепчет с улыбкой хитроумной: — Подобное притягивает подобное. В ответ от получает презрительный (угрожающий) взгляд. Тем временем Тэён решительно становится в самый центр, обращая на себя всеобщее внимание; выглядит он уверенным и настроенным довольно серьёзно и даже, может, по-боевому. — Я верю Джисону, что он и сам сможет спасти Чонло, — произносит он, ударяя кулаком по ладони, — но наша помощь лишней не будет, не так ли? Вышло бы эпично, если бы все сейчас не были уставшими, голодными и измученными — вот тогда, быть может, уверенный настрой Тэёна бы поддержали. Но сейчас совершенно никто не находится в таком же приливе сил, как он; поэтому все только устало вздыхают и что-то бормочут, а Чону и вовсе решает, наконец, заявить: — Ребят, я нашу флешку спас…***
Ветер морозный до костей пробирает; от него пальцы красные, а волосы — взлохмаченные. Небо над головой голубое-голубое, как и все во все предшествующие дни; и солнце светит также ярко, но почему-то не вызывает никаких положительных эмоций. Наоборот даже: столь солнечная и яркая зимняя погода вызывает иррациональную
Примечания:
предпоследняя глава...
¯\_(ツ)_/¯
