Phantasmagoria: The edge of the Universe

      Двухъярусный межгалактический крейсер в бесконечном пространстве космоса спокойный и недвижимый, стабильный, как само мироздание и совершенно одинокий, словно запутавшийся в мириадах звезд синий кит. Колючие искры далеких систем, блещут где-то за приборной панелью в миллиардах световых лет от малого экспедиционного корабля, пока капитан звездолета возится с автопилотом, бегая пальцами от датчика к датчику и о чем-то переговариваясь через гарнитуру с центром, периодически сосредоточенно кивая словам связующего.        Третьи сутки без сна дают о себе знать, когда командир челнока допивает шестую кружку кофе, чувствуя, как его ведёт в бок под спокойный говор Якоря на другом конце наушника. Накахара дёргает плечом, быстро моргая, и тянет себя за волосы. Так, давай, кэп, сосредоточься. Залпом выпивает половину кружки, обжигая горло, и морщится, скривившись от тянущей боли. Привычная инструкция активации автопилота, ничего нового, стандартная процедура. Одинаковая всякий раз, когда экипаж малого исследовательского судна выходит за пределы солнечной системы. Все действия отработаны с точностью до миллиметра, и пока измученный длительной подготовкой экипаж спит, Капитан вводит зазубренные ещё в годы обучения коды в систему управления корабля. Последний символ замыкает циклический алгоритм, и Накахара расслабленно откидывается на спинку широкого кресла, отключая связь со штабом, когда спокойный голос связующего сообщает об успешном подключении автопилота и желает приятного полета.        Корабль набирает обороты, и звёзды вытягиваются в тонкие полоски света, после достижения стрелкой отметки Третьей космической скорости. Корабль слегка тряхнуло, вжимая Капитана в сидение, пока двигатель разгоняется до нужной скорости. Перегрузки совершенно не ощущаются в кабине герметичного корпуса крейсера, но мелькающие в иллюминаторах вспышки созвездий неприятно слепят глаза. Накахара жмуриться, потягиваясь в кресле и устало зевая. Теперь можно наконец плюхнуться в капсулу для сна и с чистой совестью забыться до тех пор, пока стрелка часов вновь не покажет десять межгалактических.        Накахара прикрывает глаза, вслушиваясь в тишину пустующих переходов челнока, закинув руки за голову и коротко зевая. Блаженное молчание мира, нарушаемое лишь стрекотом мотора, разливается по кабине, заполняя собой безграничное пространство вселенной и обволакивая каждую из планет с особой тщательностью. Картина мерцающих огней прерывается внезапно появившимся в отражении лобового стекла высоким силуэтом — сплошь перемотанного бинтами, с растрепанным после сна гнездом волос. Мужчина опирается о стену плечом, рассматривая сокомандника из-под опущенных ресниц, пока Накахара не поворачивается в кресле, встречаясь с ним взглядом. Дадзай улыбается, ничего не произнося, и подходит ближе, садясь перед ним на корточки и заглядывая в сонные глаза.        Накахара настороженно следит за действиями старпома одним глазом, не меняя своего положения до тех пор, пока Осаму не садится перёд ним.        — Сколько ты уже не спишь?        Накахара прикрывает глаза, как будто подсчитывая количество часов проведенных за этим чертовым пультом управления, и качает головой.        — Я в полном порядке. Нет причин для беспокойства. Отсутствие сна никак не скажется на моей работоспособности, — Он строго смотрит на пришедшего, явно осуждая действия подчинённого, — Тебе, к слову, тоже нужен сон.        Ответом ему служит такой же строгий взгляд. Осаму скептически выгибает бровь, как бы намекая, что он ни на йоту не поверил в чужой бодрый тон, и, мол, стрелки на меня-то не переводи, отвечай честно. И Накахара тяжело вздыхает, принимая поражение, и устало растирает переносицу, вымученно улыбаясь.        — Словосочетание «трое суток» тебя устроит?        Дадзай отрицательно качает головой, кладя забинтованную ладонь поверх руки Капитана, поглаживая костяшки чужих пальцев.        — Тебе нужен сон. Считай, что это приказ.        Рука старпома обхватывает руку сонного капитана, заставляя встать с места. Накахара усмехается, но «приказ» выполняет, поднимаясь вслед за Осаму. Щелкает по панели управления, отдавая команду искусственному помощнику перевести все системы в режим энергосбережения — тускнеет электрический свет, гаснет голографическое изображение карты. Накахара замирает на несколько мгновений, поймав взглядом вспыхивающие и исчезающие всполохи звезд в иллюминаторе, застынув на месте с зажатой в руке рукой Осаму. Линии созвездий гипнотизируют смотрящего, запутывают и околдовывают, вынуждают забыть сделать вдох и не почувствовать. Дадзай подходит ближе, касается свободной рукой плеча, обеспокоенно всматриваясь в затопившие чернотой глаза Накахары.        — Все в порядке?        Накахара осмысленно моргает, приходя в себя, и утвердительно кивает.        — Да. Идем.       

— 182 световых дня и 4 часа до начала экспедиции

             Пустую коридоры и кабинеты. Звонко тикают часы в холле первого этажа Центра Управления. Под слабый аккомпанемент шумящих моторов трещит силовой полог, бледно-фиолетовым сиянием околпачивший территорию космодрома и прилежащих к нему учебных зданий. Сумерки медленно заползают в неприкрытые жалюзи окна, разбрасывая свои пестрые пологие лучи вдоль пола и мебели, крадучись приближаются к скрытой тьмой фигуре за огромным письменным столом. Человек сидит неподвижно, создаётся ощущение будто это и не человек вовсе, всего лишь восковая фигура, созданная искусным мастером. Его лёгкой рукой выточен острый профиль, тонкие морщинки около глаз, плотно сжатые, искаженные в напряжении бледные губы. Ледяная скульптура застыла, склонившись над раскрытой папкой, скрестив пальцы в перчатках и оперевшись локтями на стол и плотно зажав между ними ручку.        Под грифом секретности на обложке красуется печать Совета. Ниже — срок исполнения. Внутри — приказ, не подлежащий обжалованию. И Огай Мори предпочел бы никогда не получать звание Адмирала, чем видеть перед собой сейчас безэмоциональные строки, оповещающие его о новой миссии. Цели, задачи, оборудование, причины. Огай судорожно сжимает пальцами переносицу, отрываясь от документа, и смотрит в панорамное окно, пытаясь осмыслить — принять — прочитанное. Ему определенно, совершенно точно, не нравится распоряжение Совета. Нет, не так — он в ярости. Как им могло прийти в голову отправить туда его? Неужели на флоте не нашлось кого-то другого, кто справился бы с этой задачей. Кажется, четыре года назад он весьма явно дал понять, что Накахара больше не летает, и с него по объективным причинам сняли обязанности пилота. Да, он не вышел из военного состава флота и находится в звании Капитана, но это не дает им права отправлять его туда снова. Особенно после того, что случилось.        Мори поднимается с кресла и отходит к окну, заложив руки за спину. Ему нужно было быть настойчивее в прошлый раз. Сразу перевести Накахару на гражданскую службу, а не назначать в другое подразделение, закрепить за ним белый билет, а не возвращать под свое командование после реабилитации. Мори сосредоточенно хмурит брови, глядя сверху вниз на постепенно засыпающий Академгородок у подножия Центра Управления Полетами, и с неудовольствием замечает, что прекрасный вид нисколько не разгоняет сгустившихся проблем: вечер вороватыми движениями погружает территорию Центра Управления Полетами в зыбкие сумерки, оставляя лишь небольшие островки света в оконных рамах и крышах, а вместе с ними исчезают и варианты решения проблемы. Естественно, после реабилитации многие рано или поздно возвращаются к своим обязанностям, но есть ли у них уверенность, что этот полет будет таким же эффективным как все предыдущие? Есть ли хоть какие-то гарантии, что старая травма одного человека не подведет работу всего экипажа?        Мори поджимает губы.        Верно. Никаких.        Из-за массивной железной двери доносятся приглушённые ковром шаги: кто-то остановился прямо перед дверью, замерев ненадолго, и осторожно постучал костяшками пальцев по металлу. Бросив короткое «войдите», Огай развернулся — железные двери бесшумно разъехались в стороны, пропуская позднего гостя, и Мори, неожиданно для себя, тяжело втянул носом воздух. На пороге кабинета стоял Накахара Чуя. В синем кителе, с небрежно накинутым на плечи пальто и шарфом, завязанным в строгий узел, — он, видимо, уже собирался уходить домой, пока в последний момент Мори не вызвал его к себе.        — Капитан военно-космического флота по вашему приказанию прибыл, — хладнокровно отрапортовал Накахара, отсалютовав повернувшемуся Адмиралу.        Мори вскинул руку, призывая отставить формальности, показывая, что сейчас совершенно незачем соблюдать субординацию.        — Проходи, Чуя.        Накахара озадаченно сдвинул брови — не каждый день случается разговаривать с Мори не как со старшим по званию — стянул с шеи шарф, и в несколько шагов преодолел комнату, остановившись рядом с Адмиралом.        — Сэр, что-то случилось? Пришло распоряжение о внештатном вылете, нужно подготовить отряд?        — Нет, дело не в этом, — Адмирал отрицательно качает головой и внимательно смотрит на подчиненного, внутренне коря себя за то, что не может с должным хладнокровием поставить капитана в известность. Мори признает — с возрастом он стал сентиментальнее. И отдавать приказы людям, которых практически вырастил сам, становится сложнее.        — Но не могли же вы меня вызвать просто так, Мори-сан? — Кажется, в голосе Накахары проскальзывает насмешка, и, хотя лицо капитана все такое же озадаченное, Мори думает, что ему не почудилось.        — Именно поэтому ты должен сесть, — Адмирал указывает на кресло рядом со столом и сам возвращается на свое место.        Накахара медлит. По нему отчетливо видно, что для человека, который обычно схватывает все на лету, он находится в явном недоумении. Редко когда визиты в кабинет Адмирала длятся больше нескольких минут, если только дело не касается совещаний по особенно важным вопросам. И именно поэтому Чуя не сразу садится напротив босса, действуя с некоторой осторожностью. Возможно, интуиция подводит его, но Мори выглядит так, как будто отчасти собирается с духом. На самом деле Адмиралу даже не нужно ничего говорить — безликая серая папка, тяжелым камнем лежащая на столе, говорит Накахаре больше, чем может сказать босс. Черт, он слишком хорошо знает, что в ней находится, и в первое мгновение это осознание пробирает до костей. В горле застревает колючий ком, но он гонит прочь это ощущение, потому что в безликом сером документе может быть все что угодно. Но Огай молчит, и потому Накахара не решается спросить первым. В конце-концов это Адмирал позвал его сюда как раз для того чтобы все разъяснить.        — Тебе стоит открыть ее, — наконец произносит Мори, крепко вцепившись взглядом в фигуру Накахары, отслеживая чужие реакции, и, когда капитан наконец берет в руки безымянную папку, добавляет, — и я должен сразу сказать — мне очень жаль, Накахара-кун.        И Накахара все понимает. Документы в его руках ощущаются неподъемными, их вес настолько велик, что с первых же строк пригвождает его к земле, наполняя тело свинцом, — он чувствует, как у него подрагивают пальцы.        нет        В самом начале он действительно не верит. Там просто не может быть написано то, что он видит. Скользит глазами по ровным строкам, перелистывая страницы, впитывает в себя информацию, пока в его голове сплошной белый шум. Маршруты, явки, сроки — все смешивается, рябит, смазывается, и только всюду ярким пятном видится имя. Его имя. Накахара откидывается на спинку кресла, сжимая в руках несчастные листы, и ему кажется, что все это очень неудачная шутка. Черт возьми, он просто никак не может быть капитаном исследовательской группы, за которой закреплен корабль и дата вылета.       

нет

       Накахара поднимает глаза, встречаясь с острым, как бритва, взглядом Адмирала — Мори не нужно быть великим провидцем, чтобы верно распознать страх на всегда бесстрастном лице. И, черт возьми, Мори очень хорошо его понимает. Но он также видит, как быстро самообладание возвращается к Капитану, и ужас сменяется решительностью. Очевидно, они оба еще помнят, зачем они здесь. Накахара выпрямляется в кресле, принимая свой обычный уверенный вид, — он ловко прячет дрожь, сложив руки на груди. Мори позволяет себе не заметить этого.        — Когда, — голос подводит Накахару, западая где-то в глотке, — когда начинается подготовка экспедиции?        — Завтра утром прибудут остальные члены экипажа, — говорит Мори, — после этого правительство пришлет дальнейшие распоряжения.        Накахара понимающе кивает. Все верно. Никто не позволит ему самому набрать команду — дважды такую ошибку руководство не совершит. Им нужны доверенные люди, которых они знают, на которых можно положиться, и это не он.        Накахара поднимается с кресла, не выпуская из рук документы — Мори поднимается следом. Им не нужно говорить это вслух, потому что каждый понимает все сам. Время бездействия закончилось. Настала пора правительству взыскать с них, за что Накахара все еще получает офицерское жалование.        — Разрешите идти?        Он смотрит Адмиралу в глаза, и Мори не видит в его взгляде страха. Только отчаяние и ярость.        — Доброй ночи, Чуя.        Накахара кивает, и через несколько секунд от его присутствия в кабинете не остается и следа.        Мори знает — эта ночь не будет доброй.

***

             В этих коридорах всегда стоит безмолвная, гробовая тишина, гнетущая и беспощадная, ее звенящие мотивы не на шутку испугают любого, кто посмеет войти в главное здание Военно-космического флота, — будь то курсант или же бывалый астронавт с десятком Галактик за спиной. Всякий, кому взбредёт в голову пройтись в одиночку по пустынным переходам центрального корпуса в вечерней темноте, придется лицом к лицу столкнуться с собственными самыми опасными страхами, что спрятаны где-то глубоко-глубоко, в самых пыльных углах человеческого сознания.              Можно встретиться с глазу на глаз со своими страхами, а можно — с главой Военно-космического флота Японии Огаем Мори, что ненадолго покинул свой кабинет ради вечернего променада наедине с собой и в кои-то веки тишиной и спокойствием, коих никогда не бывает в кабинете босса сразу трёх подразделений. Извечная суета подчинённых и важных гостей, бумажная волокита, тревожные звонки, встречи и прочая, прочая, прочая выматывающая рутина. Неудивительно, что под конец дня голова гудит так, что не слышно даже собственных мыслей.               Красный шарф небрежно свисает вдоль идеально выглаженных лацканов черного плаща, струится по ткани, огибая шею на подобии незаконченной петли, и остаётся кончиками между пальцев задумчиво бредущего по коридорам главы Военно-космического флота, что неспешно перебирает идеально ровный край шелковой полосы, глубоко погрузившись в свои мысли. Несколько черных прядей спали на лицо, перечеркивая и скрывая бесцельно устремлённые в пол глаза. Безбожно хотелось курить. Просто сесть на скамье в студгородке под каким-нибудь раскидистым дубом и, блаженно прикрыв глаза, затянуться, чтобы дым медленно наполнил серой пеленой лёгкие, обволок горло, а после вылетел небольшим кольцом из плотно сомкнутых губ. Огай повел плечом. От таких мыслей курить захотелось сильнее.               Глава рассеянно поднял обсидиановые глаза к потолку, на секунду остановившись на месте. Мысли никак не могли собраться в единую цепочку; одна постоянно вытягивала другую, та, в свою очередь, тащила третью, за которой тут же вылетала четвертая, сталкивалась со всеми остальными, и все снова разлетались в разные стороны. Порядка в голове не было совершено. Похлопав рукой по карману, Мори без раздумий вытащил слегка помятую пачку Мальборо, ловко выудил тонкую сигарету, трижды прокрутив между пальцев, и потянулся в соседний карман за зажигалкой.              В абсолютном молчании стен никто не осудит тебя за приевшуюся ещё в годы бурной молодости пагубную привычку, пока ты стоишь в совершенном одиночестве, подперев плечом стену и глядя в никуда, а большой палец свободной руки пытается выбить искру из огнива. Слабые щелчки зажигалки кажутся до неправильного громкими в пустых коридорах. Огай подносит зажигалку к ещё на зажженной сигарете, намереваясь прикурить, по привычке прикрывая одной рукой маленький огонек от отсутствующего в этих стенах ветра.        — Эта дрянь вас погубит, адмирал, — внезапно раздается за спиной знакомый голос.               Глава недовольно цыкает, туша огонек зажигалки и едва не прокусывая фильтр.        — Разве вам есть до этого дело, Озаки-сан? — Едко отвечает глава, разворачиваясь к внезапно появившемуся человеку, — как вы смогли подойти ко мне и остаться незамеченной?              Человеком из пустоты оказалась Кое, приятной азиатской наружности женщина с копной алых волос, цвет которых даже в темноте было несложно определить. На леди было обрезанное до колен белое кимоно с тёмно-синим оби, что завершался роскошным бантом на спине. Белые атласные брюки и туфли-лодочки с крохотным каблучком. Мастер боевых искусств и воздушно-пространственных полетов Одзаки Коё даже в кромешной тьме излучала какой-то необъяснимый теплый свет и спокойствие. Хотя, может, это отраженный свет Луны удачно падает на ее укороченное кимоно из раскрытого настежь окна.        — Все просто, — в руках Озаки сверкнул край веера, — вы были слишком погружены в свои мысли, — голос ее звучит мягко и нежно, обволакивает и успокаивает, Огай бы сказал, что в некотором роде гипнотизирует.        Он быстро мотает головой, как бы отгоняя наваждение, и старается улыбнуться напарнице в ответ. Получается плохо. Лишь какое-то жалкое подобие улыбки на секунду проскальзывает на его губах. Кое неодобрительно качает головой.        На мгновение Мори теряется, когда замечает, как леди резко поднимает подбородок адмирала веером и испытующе заглядывает в глаза, сужая свои в две блестящие ще́лочки, стараясь высмотреть в его ответ на какой-то вопрос.        — Выглядишь паршиво, — заключает она через несколько секунд, отпуская удивленного такими действиями Огая.               Глава ничего не отвечает, лишь неопределенно пожимает плечами. Ему ли не привыкать? Может быть он и привык спать по три-четыре часа в неделю, когда ещё был молод и активно участвовал в экспедициях, да исследовательских операциях, но сейчас уже совсем не то. Возраст все-таки берет свое. Кое тяжело вздыхает, понимая, что ее драгоценный босс снова гробит себя и свое здоровье, пока заботится о других больше, чем о себе.        — Не хочешь рассказать, как все прошло? — Кое незаметно убирает веер в глубокий карман снежного кимоно и протягивает руку главе военно-космического флота.              Адмирал по-доброму усмехается, забирая руку напарницы под локоток и плавно делая первый шаг вперёд.        — Расскажу все до единой подробности, если ты составишь мне компанию для вечерней прогулки, — женщина хитро улыбается, прикрывая широким рукавом растянутые в лукавой улыбке губы.        — С превеликим удовольствием, — Кое неспешно следует за старым напарником, задумчиво глядя в раскрытое настежь окно, откуда доносится тихий стрекот сверчков и недовольный шелест листьев, — куда пойдем?        — В парк около Академии, — ранее звонкий перестук каблучков гасит эластичный материал пола, так что в невысоких сводах потолка отражается разве что глухой отзвук шпилек.               По длинным коридорам они идут в абсолютном молчании, разглядывая вид засыпающего города из панорамных окон; пусть отсюда виден лишь силуэт оживленного муравейника, этого достаточно чтобы не забывать о существовании цивилизации и других людей; что мир не оканчивается кромкой космодрома и Центром Управления Полетами.              Над фиолетовым пологом грузно покачиваются дождевые тучи, закрывая собой небосвод, где крохотными точками света блестят далёкие звёзды, задорно подмигивая друг другу и о чем-то энергично споря. Их сияние разносится на тысячи и тысячи световых лет отсюда, куда-то в другие Галактики и Системы, куда-то где точно также кипит жизнь и выматывает своим однообразием рутина. Сколько бы различных Миров не было в этой Вселенной, как бы далеко они не находились друг от друга — везде, где есть жизнь, все будет одинаково; мирская суета, быт и злободневные проблемы, рождение и смерть, радости и печали, свет и тьма, день и ночь…               Луна несмело выглядывает из своей пушистой облачной перины, проливает мягкий серебристый свет на спящий мегаполис, окутывает своим сиянием дремлющие ивы в садах и парках, стелиться белой дорожкой по водной глади, служа маячком для заблудших путников в ночи. За ней тонкой вереницей тянутся смазанные перья пепельных туч, стираясь на фоне нефтяного неба и пестрых созвездий вдалеке. Может показаться, что стоит протянуть руку, как ухватишься за маленькую колючую звёздочку, обжигающе горячую и одновременно с тем холодную, пробирающую до мозга костей своим льдом. Но не все звёзды сияют вечно. Многие из них кончают свой век буквально разрываясь на миллиарды частиц, выплёскивая весь свой гнев и страх в бескрайнюю пустоту, оставляя после себя лишь чистый, яркий, ничем не замутненный свет, перерождаясь в нечто новое, совершенно неизведанное, что-то такое, о чем ещё никто и никогда не слышал и не видел. О чем знает только сама Пустота и Вселенная.               Вот два человека сидят на изогнутой полукругом скамье, под небольшим деревом в парке рядом с самой известной Академией во всей Галактике; мужчина, с залегшими под глазами глубокими тенями, парой незаметных морщинок у век и черными как смоль волосами, задумчиво поднял уставшие от жизни глаза к небу, с надеждой глядя на далёкие звёзды. Никому не дано узнать, о чем он сейчас думает, что именно гложет его душу в этот самый момент, о чем он сожалеет и в чем, возможно, раскаивается. По правую руку от него сидит женщина с броской копной ярких, как рассвет, волос и печальными большими глазами, она откинулась на плетёную спинку скамьи, бесцельно блуждая взглядом меж острых звёзд, как будто что-то потеряла там и отчаянно силится найти.               Надо признать, они оба что-то потеряли в бескрайнем межзвездном пространстве, оставили там то, за чем больше никогда не вернуться. Где-то там, может, в другой Системе, есть утраченное ими когда-то, оно забылось и запуталось в хвостах быстрых комет, попало в поток Солнечного Ветра, а после угодило в мерное течение Млечного Пути, исчезло из их жизни десятки лет назад, но навсегда осталось в их сердцах и прочно отпечаталось в сознании. А такой след ничем не сотрешь и не отстираешь, он въедается в самую душу, навечно оседая там, как напоминание о совершенной ошибке и оберег от будущих бед.              Шорох ветвей позволяет забыться на время, но им обоим нужно проговорить все то, что произошло. Сбросить весь ненужный груз, очистить разум от мусора и прочего ненужного хлама.        — Ты думаешь, он справится? — голос Кое абсолютно гармонирует с безмолвной атмосферой ночного космодрома, он не нарушает тишину, лишь разбавляет пение цикад и полуночных птиц, спокойной вливается в мерное течение времени.        — Он умный мальчик. Как бы сильно он не пытался закрыться от своего прошлого, его сердце не отпустит звёзды просто так. Ты же знаешь, — Огай отвечает не сразу, перебирая между пальцев край алого шарфа, и глядя в даль, — И он тоже знает.               Кое молчит, несколько секунд рассматривая сосредоточенный профиль старого друга, сведенные к переносице брови, нервно поджатые губы и серьезные черные глаза. Сколько она знает этого человека, он всегда был таким. На людях весёлый и добродушный уже немолодой мужчина, а когда один на один со своими мыслями — полная ему противоположность. Никогда не знаешь, что на уме у этого человека…        — Думаю, все что нам остаётся — просто поверить в него, — женщина тепло улыбается и слегка сжимает его руку, что нервно теребит любимый шарф уже несколько минут. Огай замирает, обернувшись и удивленно выгнув брови. Но через секунду отвечает на непрямое рукопожатие, поддерживая в ответ, — ты же справился. Значит, и у него получится, — уверенно произносит Озаки, пытаясь приободрить поникшего друга.        — Меня радует твоя уверенность, — Мори наконец улыбается, расслабленно откидываясь на спинку и чуть сползая вниз, блаженно прикрыв глаза. Но руку Кое он так и не выпускает. Женщина по-доброму усмехается, прикрывая лицо широким рукавом кимоно.               Старые привычки — страшная штука. Могут спасти тебе жизнь и скрыть твои настоящие эмоции, а могут свести в могилу ещё до предначертанного срока. Именно поэтому Озаки недовольно цыкает и закатывает глаза, когда адмирал снова добирается до, пролежавший целый день бесхозной, пачки ментоловых сигарет.        — Ты же знаешь, он не одобрил бы твоих больных пристрастий, — Озаки кидает укоризненный взгляд на довольного, как большой черный кот, главу военно-космического флота.               Огай грустно улыбается, глубоко затягиваясь, и теряя свой взгляд где-то в матовой пустоте космоса.        — Конечно, он бы курил вместе со мной.               Им обоим есть о чем промолчать, о чем тосковать и о чем радоваться. Они оба знают, что произошло в тот день и по чьей вине. Но когда никому об этом не скажут.        Пусть их печальную тайну бережно хранит Млечный путь. Пусть то, что они потеряли, навечно запечатлеет Созвездие Серебряного Волка.               И если с тем что произошло справились они, значит и вспыльчивый рыжий капитан-пилот справится тоже. Ему нужно лишь время и немного силы духа. Ничто не происходит единожды, все повторяется снова и снова — по замкнутому кругу. Раз за разом.       

А это значит, что равно или поздно каждому придется снова бросить вызов судьбе и своим страхам.