Школа Классики

— Как мне кажется, самый бесполезный урок — это музыка. Понимаю, если бы мы жили два века назад, но сейчас-то зачем? К тому же, Иван Сергеевич какой-то странный, — Ася говорила с Печориным. Голос девушки выражал неимоверную тоску и скуку, — мы не проходим Моцарта или Шопена, нет! — слушаем довольно противный голос, — кивнул Григорий и зевнул. Ему уже стала надоедать Ася, слишком занудная, слишком наивная, но она отличалась от светских красавиц невинностью. Печорин однозначно потерял к девушке всякий интерес, ведь он выиграл «бой» с Чацким, а приз ему изначально был не нужен. 10-Л класс брёл к кабинету музыки. Больше всех хотел сбежать тихий Акакий Акакиевич, которому занятия у Ивана Сергеевича казались пыткой, так как там заставляли петь! — Опять эта музыка, — тихо простонал низенький парень и опустил голову. Акакий выделялся на фоне остальных парней, которые были высокими, статными и красивыми. Поэтому был предмет, который он ненавидел ещё больше, чем музыку — физра. — Ого, ты умеешь говорить, — съязвил Печорин и прищурился, но тут же охладел и принял совершенно равнодушный вид. «Калека нравственности» быстро забывал о каких-то обидах, так как был ветреным и непостоянным. Акакий после этих слов осунулся ещё больше и снова достал блокнот, принимаясь в нём что-то писать. Он не любил, когда на него обращали внимание, тем более, когда с ним общался Печорин, ух. «Успокойся, Башмачкин, в конце концов, он сильный, а ты слабый, что ты можешь против него сделать? Ничего, надо принимать поведение Григория, как должное».       Вскоре ребята уже заходили в большой, просторный кабинет, в котором было много света, а парты стояли полукругом и на ступеньках. Светло-бежевые стены создавали ощущение тепла и уюта, а красные герани (которые были любимцами Ивана Сергеевича Тургенева) только подчёркивали эффект интерьера. В центре кабинета — вместо учительского стола — стоял рояль, за которым сидел высокий, крепко сложенный мужчина с красивыми седыми кудрями, мягко спадающими ему на лицо. — Здравствуйте, 10Л, — раздался довольно высокий голос. Да-да, говорил именно тот мужчина за роялем. Его внутренний и внешний мир не соответствовали друг другу. — Здравствуйте, Иван Сергеевич, — кивнула Ася и заняла место чуть подальше от человека, который буквально её создал. Вслед за Асей в класс вошли и остальные ребята, который уже предчувствовали боль голосовых связок. — Сегодня нам понадобятся только ваши светлые головы! — воскликнул Иван Сергеевич и улыбнулся, — мы поговорили вчера с учителями о том, что вы недооцениваете музыку, хотя почти в каждого из вас вложен отменный слух и умение играть на инструментах. Поэтому сегодня будем просто дискуссия, а поможет нам Александр Сергеевич. — Какой? — одновременно произнесли Ленский, Онегин и Чацкий. — Пушкин, конечно же, — посмеялся Иван Сергеевич и завёл руки за спину, — Грибоедов Александр Сергеевич отказался к нам присоединиться, так как у него неотложные дела, о которых он вам, наверное, расскажет. — То есть у нас сегодня будет два урока музыки? — с надеждой в голосе спросил Евгений, садясь чуть ближе к первой парте. Он любил участвовать в светских беседах, хотя они ему порядком наскучили. — Нет, — покачал головой седовласый мужчина, — Вам, Евгений, придётся поучиться и «ямб от хорея отличать». После слов преподавателя раздался тихий смех Владимира Ленского, который в отличие от своего друга любил уроки у Пушкина. — Жень, тебя уделали.       Когда ребята приготовились к уроку и сели за парты, убивая время ожидания звонка за разговорами обо всяком, Иван Сергеевич недовольно посмотрел на класс и велел всем сесть за 1-2 парты. Особо недовольным был Акакий Акакиевич, но он это скрыл и с видом полного спокойствия и единения сел за вторую парту к окну (было побольше света) и начал писать-писать-писать… Также рассадили Ленского и Онегина, к Евгению посадили Печорина, который уже давно хотел познакомиться с красивым, статным светским человеком. — Вроде бы в одном классе, а ни разу не общались, — хмыкнул Григорий, — если честно, то в дружбе я нахожу лишь тяготение. Ведь в таких отношениях всегда кто-то раб, хоть и не признаётся в этом, вот у вас раб — Ленский. — О чём ты ведёшь речь, прости? — Онегин отвлёкся от разглядывания учебников и повернулся к новому соседу по парте. Было непривычно видеть рядом с собой равного в наглости и любви к жизни. — Да так, ни о чём, Жень. Если что, ты можешь говорить, слышал, умные люди любят, когда их речам внимают. А я говорить не люблю, потому что можно случайно проболтаться, — Печорин прикрыл глаза, он слегка ухмыльнулся и сплёл пальцы своих рук в замочке. Евгений задумчиво промычал в ответ и с жалостью посмотрел на Владимира, которого посадили к Чацкому. Ленского нельзя было назвать забитым или очень скромным, просто мечтательный парнишка, поэтому брюнет также вёл диалог с одноклассником, чем вызвал внутренний эмоциональный «бум» Онегина.       Двери кабинета открылись и вот и он! Заместитель директора, литератор, преподаватель русского языка и литературы — Александр Сергеевич Пушкин. — Добрый день, ребята, добрый день, Иван Сергеевич, — брюнет кивнул классу и своему коллеге, занимая место около рояля, — никто не в курсе, когда звонок? — О, через минут пять, — произнёс Чацкий, отрываясь от разговора с Владимиром.       Урок прошёл довольно быстро, так как почти все участвовали в разговоре. Отмалчивался только Акакий Акакиевич, который просто записывал какие-то крылатые фразы из реплик того или иного одноклассника, а также определения и термины, которые давали преподаватели. Александр Сергеевич порой вступал в дискуссии не только с учениками, но и с Иваном Сергеевичем, особенно горячо они спорили на тему крепостного права (никто так и не понял, как они к ней пришли). Чувствовалось напряжение и в диалогах Пушкина с Онегиным, но Ленский тут же прерывал острые моменты фразами: «теперь оставим эту тему, надолго, навсегда…». Это вызывало общий смех, а Иван Сергеевич с укором качал головой, скрывая улыбку. Так и прошёл урок-дискуссия на тему музыки, хотя… Будем откровенными, музыку там обсуждали только в самом начале, потом плавно перешли к литературе, гражданской политике России и в конце концов разговорам о жизни и смерти (эта тема особенно понравилась Печорину и Онегину, которые поддерживали мысль о том, что жизнь скучна).