For u

— Сань Лан, ты что, умеешь вязать? — удивленно бормочет Се Лянь, видя в руках Хуа Чэна спицы и карминовую пряжу. Глаза Се Ляня слипаются, он прижимает к себе только что дочитанную книгу и настойчиво трет покрасневшие веки тыльной стороной ладони. И как только Сань Лан может спать по пять часов в сутки? Он неловко падает рядом с Хуа Чэном и, подгибая под себя одну ногу, тянется к пряже. Мягкие, плотно скрученные нити весело оплетают пальцы, словно маленькие смущенные змейки. — Сань Лан, — вновь зовет Се Лянь, возвращая на место красный моток. Его мизинец невесомо касается ладони Хуа Чэна и тут же отпрыгивает. — Прости, я немного задумался. Разве гэгэ не знает, что я умею уйму разных вещей? Как-то взял пару уроков у одной очаровательной старушки, никогда не знаешь, что может пригодиться в хозяйстве, правда? Очаровательная старушка с забавным акцентом вела уроки на ютубе, которые он смотрел всего несколько минут назад, но этот факт Хуа Чэн решает упустить. Пару недель назад в задушевной беседе Се Лянь, обычно кутающийся в безразмерные хлопковые палантины, признался, что продал бы душу за хороший вязаный шарф. Выяснилось, что любовь к вязанным вещам была привита ему рано почившей бабушкой. Подпитываемая скорбью и теплыми чувствами к ушедшей родственнице, она выросла до невероятных масштабов, однако врожденное невезение отпугивало от него все мало-мальски сносные вязаные вещи. Все когда-либо приобретенное им было либо слишком колючим (что, конечно, даже несмотря на длительные примерки выяснялось только дома после отрезания заветного ценника), либо совершенно не защищающим от холода, либо и вовсе чудесным образом распускалось прямо на нем. Хуа Чэн был как никогда решителен подарить Се Ляню что-то вязаное. Желательно с любовью и своими руками (что, возможно, обеспечит вещи хоть какую-нибудь небесную защиту). Предполагалось, что, пока не почувствует себя достаточно уверенно, он будет тренироваться в тайне: ночами или же когда Се Лянь вспоминает про неполитые растения и остается ночевать у себя. Официально вместе они не жили, хотя любимая пижама Се Ляня с очаровательной Жасмин и перекочевала к Хуа Чэну домой пару-тройку месяцев назад. Они оба учились в одном университете: Се Лянь в этом году заканчивал факультет античной литературы, а Хуа Чэн поступил на юриспруденцию. Они были знакомы со средней школы, но тесно общаться начали лишь летом, когда выяснилось, что Сань Лан (старое прозвище, происхождение которого уже никто и не помнит) выбрал тот же университет, что и гэгэ. Се Лянь всецело доверял Хуа Чэну и был горд называть его своим лучшим другом. Лучшим другом, которого почему-то постоянно хотелось держать за руку и у которого он стабильно ночевал пять раз в неделю. — Действительно очень предусмотрительно. Ты вяжешь для кого-то подарок? — Да. Но сначала собираюсь попрактиковаться немного и сделать что-то простое и без замысловатых узоров, например, плед. Уверен, выйдет не очень, зато освоюсь со спицами. — О нет, я уверен, выйдет просто замечательно! Сань Лан, честно говоря, я даже не могу представить, чтобы у тебя что-то не получилось, — хихикает Се Лянь. Он так взволнован, что резко подтягивает ноги к подбородку и разворачивается к Хуа Чэну. — Тот, кто получит подарок, будет невероятно счастлив, да! А плед, если ты не захочешь его дарить, можно будет, ну, например, оставить здесь. — Взгляд Се Ляня мечется по комнате, и сейчас он выглядит намного младше Хуа Чэна. — Если ты не против, у него такой красивый цвет, мне бы хоте… я был бы рад, если ты решишь оставить его. — Скоро ведь Новый Год, ничего, если я попрошу это в подарок? — быстро добавляет Се Лянь, по-прежнему не задерживая взгляд на одном месте дольше секунды. Хуа Чэн давит тихое: «конечно, гэгэ» и хочет ударить себя по лицу. Лицо Се Ляня цветет широчайшей улыбкой.

***

Глубокой ночью Се Лянь читает сообщение от декана что из-за аномальных морозов дистанционное обучение продолжается и засыпает на плече Хуа Чэна во время просмотра какого-то старого черно-белого фильма.

***

Утро встречает его холодным, негреющим солнцем и больничной белизной за окном. Телу мягко и приятно тепло, Се Лянь, жмурясь, лениво тянется, убирает упавшую на глаза челку и обнаруживает себя на огромной кровати Хуа Чэна, бережно закутанного в одеяло. Выходит, прошлой ночью Сань Лан… ох черт, он же такой тяжелый и… лицо и уши мгновенно вспыхивают, и Се Лянь с головой зарывается в пахнущее розами постельное белье. Он почти слышит далекое «доброй ночи, гэгэ» и почти помнит легкий поцелуй в волосы. Се Лянь неосознанно дотрагивается до макушки и убеждает себя, что все это ему просто приснилось. Изначально до неприличия роскошная студия, которую снимал Хуа Чэн, была обставлена крайне минималистично. Редко используемые предметы бережно спрятаны во встроенных шкафах, ковры отсутствуют, поверхности столов и тумб свободны от салфеток, статуэток и прочих прелестей обитаемого дома. Цвета чистые и строгие. Идеальное место из каталога модных интерьеров экстра-класса. Однако с появлением Се Ляня квартира медленно обросла фиалками, мягкими игрушками кислотных цветов, вазочками для конфет, керамическими кошками и подушками всевозможных форм и размеров. В конце концов из стильно и дорого украшенной она превратилась в несуразную, но невероятно уютную. Такую, в которой действительно хочется находиться. С трудом вырвав себя из объятий сладкой полудремы, Се Лянь ставит ноги в светло-лиловые тапочки с цветочным узором и осторожно зовет: «Сань Лан?» Имя привычно слетает с языка, кружится в воздухе и гаснет в гудящей тишине студии. Кухня предсказуемо пуста, Се Лянь смотрит на яркий экран телефона несколько секунд и решает приготовить завтрак. Если бы Хуа Чэн ушел надолго, он бы оставил записку, волноваться совершенно не о чем. Что-то холодное вертится внутри живота, но, поглощенный готовкой, Се Лянь игнорирует это чувство.

***

Через пятнадцать минут, когда немного подгорелые тосты совсем остывают, замок тихо хлопает, впуская уличный холод и будто бы вовсе не замерзшего Хуа Чэна. — Ох, гэгэ, ты уже проснулся? — Хуа Чэн стаскивает с рук тонкие кожаные перчатки и кивает в сторону большого пухлого пакета. — У меня закончилась пряжа, я спустился в соседний магазин, но из-за морозов его закрыли! Пришлось добираться до следующего, прости, что оставил тебя одного. — Ничего, я сам только что проснулся. Поджарить тебе тост? — А те, что лежат на столе, есть нельзя? — Они совсем остывшие. — Люблю остывшие тосты, — Хуа Чэн жмет плечами, мол, что здесь такого, и откусывает от самого поджаристого хлеба. — Спасибо, гэгэ, это очень вкусно. Там внутри сыр? Разве у нас был сыр? «У нас» тихо бьет Се Ляня под дых, взрывается и горит где-то в районе солнечного сплетения. — В холодильнике оставалось немного, — говорит Се Лянь.

***

Купленная Хуа Чэном пряжа другого цвета. И текстуры. Новые мотки чуть алее и пушистее. Если провести по нити пальцем, ее волосинки примнутся, а потом снова встанут торчком, словно наэлектризованные. Вяжет Хуа Чэн медленно, но очень сосредоточенно и осторожно. Выглядит это так, будто бы он действительно когда-то был хорош в этом, просто от долгого отсутствия практики немного растерял ловкость. Они сидят в гостиной на огромном диване цвета неспелого персика. Какое-то время на заднем фоне что-то назойливо бормочет телевизор, однако Се Лянь скоро его выключает. Ему нравится наблюдать за тем, как работают руки Хуа Чэна. Сухие, компактные, чуть узловатые руки, которые так умело управляются с нелепо большими спицами, создавая нечто поистине замечательное. Кусочек будущего пледа, к которому прикрепили нить нового цвета, был небольшим. Где-то сантиметров шестьдесят в длину и сорок в ширину. Се Лянь понимает, что связан он был не иначе как ночью, и чувствует тревогу и нечто похожее на разочарование. Получается, Сань Лан не спал вовсе? Или же постелил себе здесь? Кожа у Хуа Чэна фарфоровая: тонкая, невероятно бледная, без единого изъяна. Его тело вытянутое и подтянутое, волосы длинные, густые и настолько черные, что ловят солнечный свет и не выпускают его обратно. Се Ляню нравится вплетать в них цветы и кленовые листья. Хуа Чэн милый и обходительный, хотя при необходимости превращается в настоящего демона, способного разорвать обидчика на кусочки. Он очень умный, отлично готовит, мастерски справляется с делами по дому и замечательно рисует. Се Лянь не понимает, как кто-то столь прекрасный вообще может существовать. Они сидят близко. Так близко, что колени соприкасаются при каждом вздохе. Се Лянь понимает, что скорее всего жутко мешает Хуа Чэну работать, однако не может заставить себя отодвинуться. Хуа Чэн резко двигает локтем и тупой наконечник спицы толкает Се Ляня в бок. — Прости, прости! Я сильно тебя ударил? — бормочет встревоженный Хуа Чэн и тянется к месту ушиба. Он выглядит таким виноватым, что Се Лянь почти против воли берет его руку в свою и мягко отодвигает от себя. — Все хорошо. Я даже ничего не почувствовал, — заявляет Се Лянь, мягко поглаживая нефритовую ладонь. Хуа Чэн смотрит на их сцепленные руки, сглатывает и отлетает в дальний угол дивана. Се Лянь уходит перечитывать «Илиаду».

***

Через несколько часов Хуа Чэн зовет Се Ляня пить чай. На кухне уже приветливо пыхтит чайник и пахнет свежемолотым кофе. Хуа Чэн рассказывает, как по дороге из магазина наткнулся на милейший чайный магазин и купил новый сорт с лепестками розы и карамелью. Он устало трет глаза и наливает себе доброе ведро черного кофе. — Может, сделаешь перерыв? — говорит Се Лянь, видя, как немигающий левый глаз, обычно скрытый за чуть вьющейся челкой, смотрит чуть в сторону. Хуа Чэн потерял глаз еще в детстве в результате нелепого несчастного случая. Его семья была небогатой, и в школе он мог позволить себе лишь грубый, дешевый протез, который особенно сильно выделялся на фоне почти кукольного лица мальчика. Дразнили его с особой жестокостью. Теперь, то, что заменяло глаз Хуа Чэна, внешне практически не отличалось от настоящего зрительного органа (только при сильной усталости устройство слегка смещалось. Почти незаметно, если не знать, куда смотреть). Однако Се Лянь все равно никогда не видел Хуа Чэна без протеза. Он и за челкой-то лицо в его присутствии перестал прятать совсем недавно. — Я и делаю. — Ты же не спал сегодня. Может приляжешь? — Лучше всего я отдыхаю, когда гэгэ рядом. Мы разговариваем всего несколько минут, а я уже совсем не устал, — улыбается Хуа Чэн, отхлебывая из своей огромной черной кружки. Се Лянь вздыхает, понимая, что так просто с его упрямством не справиться. — Хорошо, тогда ты не против вместе посмотреть что-нибудь? — Только если гэгэ позволит мне выбрать фильм.