Mein Kampf

      Кап-кап. Кап-кап. La grand-maman, — а именно так Николь называла свою бабушку, — недавно вымыла посуду, и с оставленных в спешке тарелок и вилок, соревнуясь, бежали капли, гулко разбиваясь о стол; и только эти капли волновали тишину, наполнявшую гостиную.       Две пары глаз напряжённо смотрели на Николь; первый взгляд был каким-то строгим, испытывающим, чего-то ожидающим, но сдержанным; а второй, собственно, принадлежал самой La grand-maman, и он был изумлённым, растерянным и в какой-то степени ласковым. Единственное, что объединяло два этих взгляда, принадлежащих двух разным женщинам, — то, что они, эти женщины, были взволнованы, и обе ожидали ответа; однако его, этого ответа, не следовало, и чем дольше его не следовало, тем гуще гостиная наполнялась напряжением.       Николь захлёбывалась в своих мыслях, понимая, что лаконично и просто ответить не получится, как бы ей ни хотелось; а время сегодня — буквально каждая секунда! — было особенно драгоценно: лето подходит к концу, а её баскетбольная команда так и не сделала почти ни одного скачка вперёд. Подогревала нетерпение уйти из дома и та мысль, что Николь хотят назначить капитаном в грядущем учебном году, а какой достойный этого звания капитан может опоздать на собственную тренировку?       — Мисс Фриман, — начала профессор Макгонагалл (именно так её представила бабушка), — я повторю вопрос: письма доходили или не доходили до вас или вашего дома?       Эта женщина говорила настолько строго, что La grand-maman стыдливо поджала губы и нахмурилась, уставив глаза под ноги, словно её сейчас отчитывали как нашкодившего котёнка.       С другой стороны, будто Николь таким являлась?       — Да, они приходили, и я их читала, — честно призналась Николь, с трудом успокоив свои мысли. Она решила много не болтать, а только отвечать на вопросы.       La grand-maman Марта удивлённо посмотрела на внучку, уже перестав быть котёнком, и встала в позу строгой учительницы, скрестив руки на груди. Николь знала, что такая перемена неосознанна, но в который раз подумала, что это выглядит крайне нелепо.       — Почему же я тогда о них не знала? — удивлённо подняв брови, спросила La grand-maman.       Вот этого вопроса Николь больше всего боялась: как же правильно на него ответить? Сказать, что никакая магия ей к чёрту не сдалась, будет слишком грубо (хоть и правдиво), а сказать, что она забыла показать письма и случайно их выкинула, будет глупо. Крайне глупо.       — Я не люблю квиддич. А баскетбольных команд в Хогвартсе нет, — ответила Николь, только через секунду с неловкостью осознав, насколько этот ответ был дерзок. Взглядом она указала на свою спортивную форму и оранжевый мяч в руках, — насколько я знаю.       В лице профессора на секунду проявилось сочувствие, но уже через мгновение, будто она вспомнила, зачем здесь, лицо возвратилось к холодной строгости.       — Вы правы, но в Хогвартсе не только играют в квиддич, там главное — обучаться магии, вы же волшебница, — поняв, что этот аргумент не слишком впечатлил Николь, профессор продолжила. — У вас разве не бывает неконтролируемых выбросов магии?       — Мы учимся их контролировать, читаем учебники, занимаемс...       — Бабушка, можно я отвечу?       Николь не могла терпеть, когда за неё отвечали, будто она ничего не смыслящий трёхлетний ребёнок. К тому же, не её, бабушку, сейчас пытаются заманить в эту школу.       — Бывают, конечно, — обратилась Николь к профессору, которая была немного смущена, — но крайне редко, и это мне удаётся в себе давить.       — Вы давите в себе магические способности? — удивлённо и снисходительно вопросила профессор, сделавшись вновь сдержанной.       — Да, — твёрдо ответила Николь, взглянув на севшую на диван La grand-maman. Та сощурилась, внимательно вглядываясь в лицо внучки. — Я надеюсь, что в один момент я полностью их лишусь.       Бабушка ахнула, но тут же прикрыла рот изящной рукой, сконфузившись и как бы извиняясь перед всеми за свой эмоциональный всплеск.       Профессор прокашлялась.       — Ты уверена в том, что не станешь обучаться в нашей школе?       — Я думаю, что мне там и правда нечего делать, ведь я пропустила уже два года.       Николь решила пустить в ход логические и объективные аргументы, как она делала всякий раз, когда чувства собеседника оставались нетронутыми.       Профессор присела в кресло, как бы приглашая Николь сесть рядом с бабушкой. И Николь, оглядываясь на часы, висящие возле кухонного шкафа, и рассчитывая скорость своего бега в сторону баскетбольной площадки, приземлилась на диван, укрепив мяч между лодыжками. О, как же она задерживается!       — Профессор, — обратилась La grand-maman к профессору после десяти секунд неловкого молчания, быстро взглянув на Николь, словно спрашивая у неё разрешения, — мы проходили программу, и Николь, думаю, готова к третьему курсу... Волшебная палочка есть, учебники, канцелярия, — здесь она рвано выдохнула. — Мы обучались, хоть и Николь сейчас учится в маггловской школе, ждали, когда придёт письмо. В одиннадцать оно, конечно, тоже пришло, но тогда у нас были некоторые... м-м-м... трудности со здоровьем, — бабушка взглянула на Николь беспокойным взглядом.       — Сейчас вы готовы? — уточнила профессор.       — Да-да, безусловно, моя внучка преувеличивает, — поспешно ответила бабушка, не давая Николь успеть возразить.       Однако Николь было уже хотела высказать всё, что она об этом думает, но осела под воистину пугающим взглядом бабушки, который буквально вырвал у неё язык, и только в этот момент она поняла, в какой ситуации находится сейчас.       Перед глазами пролетела вся жизнь, наполненная маггловской рутиной: баскетбол, неудачные попытки сделать данки, волейбол, лучшие подачи, краснокаменная школа, уроки, алгебра, литература, любимая химия. Вспомнила заходы и восходы солнца над суетливым Лондоном, кишащим обычно разноцветными машинами и жёлтыми такси (во время гулянок, когда Николь или другой из их тусовки замечали такси, нужно было непременно ударить по плечу друга и произнести: «Желая машина!»); вспомнила первый велосипед красного цвета (тогда не очень дешёвый), который украли через две недели после покупки; вспомнила дожди, зонты магглов, между которыми она, Джим (мальчик из семьи американских эмигрантов) и ещё несколько ребят бегали в магазин сладостей после последнего урока и, отогреваясь и смеясь, набивали рот сахарным мармеладом, а потом, стоило дождю закончится, бежали на площадку и через пару часов все до ниточки мокрые, уставшие, голодные, но счастливые возвращались домой. Всё это за секунду пролетело в голове и нагнало такую невероятную грусть, что Николь чуть было не разрыдалась на месте. Ей также ясно представился Хогвартс во всей своей мрачной величественности со своими новыми уроками, учителями, совсем не такими как в её школе, везде мельтешившими мантиями, заклинаниями и волшебными палочками. Сердце сжалось в преждевременной тоске, и жуткая боль наполнила его; душа Николь в миг опустела, как будто она лишилась всех радостей мира; как будто самый любимый и дорогой цветок, которым ты любовался, ароматом которого ты наслаждался, любил всей душой, который любил тебя также и врос корнями в твоё сердце, вырвали, растоптали на твоих глазах, выкинули, и, пока ты находишься в растерянности и шоке, с улыбкой вставили на его место совершенно другой, может, красивый, но уже не тот.       Именно это отчаяние наполнило всё нутро Николь, пока две пары глаз пронзали её, словно шпаги. Тогда она поняла, что никакого другого пути нет, и что никто не оставит её в любимом, нужном ей мире, который взрастил её и принял; решила, что даст им тот ответ, которого они ждали и без которого её не покинут, чтобы все, наконец, отстали от неё, и она могла уединиться, чтобы всё осмыслить.       — Хорошо, — быстро ответила она, так резко встав с дивана, что две женщины вздрогнули от неожиданности. Николь подхватила мяч, приказывая рукам навсегда запомнить его шероховатую поверхность. — Я буду учиться, — она сделала паузу, будто только сейчас поняла, что хочет сказать, — в Хогвартсе.       Вот и всё. Минута, которая, — Николь точно знала, — повернула её жизнь на все сто восемьдесят, уже осталась в прошлом. Безысходность от осознания этого затмила ей взор, и стоило Николь выскочить за порог (она успела попрощаться с профессором Макгонагалл и бабушкой), как грудь её начала содрогаться от рыданий, и Николь даже забыла о том, что ей нужно торопиться.       Дом, в котором жила Николь и её бабушка, находился в лесу; не в такой чаще, что можно скорее заблудиться, чем зайти в гости, но и не возле обочины, так, что его можно увидеть издалека. Дом был крепкий, сделанный грамотно и устойчиво, с двумя этажами, чердаком и подвалом. На заднем дворе расположились бабушкины теплицы, в которых годами ютились разные магические растения (некоторые из них, высовывая свои усы, давали Николь пендаля или захватывали в свои лапы улетевший баскетбольный мяч); недалеко от теплиц — площадка для стритбола. Насколько Николь могла понять, сам дом был и каменным, и деревянным: снизу фундаментом выстроен кирпич, сверху — брус. Самый обыкновенный домишко с красной черепичной шестискатной крышей, с двумя пристройками в виде гаража и сарая, с летней беседкой, в которой уже около четырёх лет никто не обедает.       С тех пор как не стало дедушки Гены, обеды в беседке потеряли всякий шарм: с ним обеды были весёлыми, он любил много смеяться, травил старпёрские анекдоты, которые веселили только за счёт искреннего смеха деда, пел песни на русском языке, что не очень нравилось La grand-maman, а потом, вдруг сделавшись серьезным (не из-за спиртного, не подумайте!), рассказывал Николь истории своей молодости с присущей ностальгией, и каждая история была по-своему интересна. Но сколько интересного с ним не случалось, особенно он любил поведать о родине, которую оставил и которую любил всем сердцем, и в глазах его, — Николь была готова поклясться, — застывали мужские скупые слёзы. Геннадий Геннадьевич (а именно так его звали) часто вспоминал о том, как было хорошо встать часов в восемь утра и обнаружить на рядом стоящем табурете эмалированную кружку свежего, жирного, парного молока, накрытую куском марли, так заботливо поставленную рано вставшей и уже работающей мамой. Выпив её, выйти в сени и вдохнуть воздух, полный природной свежести, а потом провести весь день в бескрайнем поле за работой, иногда от неё отлынивая на сеновале с украденным у отца «Беломором». С мечтой о собственном тракторе глядеть на проезжающих трактористов, обычно самых успешных людей на деревне, и под вечер, наигравшись в футбол с друзьями, вернуться в тёплый бревенчатый дом в состоянии приятной усталости.       Дед всегда мечтал стать трактористом и беспокойно ездить по необъятному полю, но в итоге он был кем угодно: и футболистом, и баскетболистом, и волшебником, и гитаристом, школьником, студентом Хогвартса, отличником, зельеваром, инженером, рабочим, братом, мужем, отцом, дедом, но трактористом — никогда. Поэтому Геннадий Геннадьевич всегда говорил Николь о том, что нужно понимать, что необходимо, а что хотелось бы, и замечательно, когда то, что необходимо, и то, что хотелось бы, было одним и тем же.       От этих воспоминаний Николь на душе сделалось ещё хуже. Дед был самым дорогим человеком, и горечь утраты снова накатила на неё. Был бы он сейчас рядом, то непременно бы пожалел и ободрил её.       Когда покрасневшие от слёз глаза приняли свой обычный вид, Николь была уже на подходе к площадке. Издали она могла разглядеть скучающих друзей и с ужасом и чувством непомерного стыда поторопилась.       На площадке сидели Джим, Роберт, Виктория, Грей и Педро. Роберт усердно разминал тело, явно находясь в дурном расположении духа, о чём говорили его время от времени вздымающиеся ноздри, нахмуренные брови и вздутая вена на шее (он, видимо, повышал голос). Педро и Грей над чем-то смеялись, иногда перекидываясь короткими репликами, что, похоже, и раздражало Роберта; Виктория просто озабоченно ходила взад-вперёд, нервничая и стараясь абстрагироваться от окружающего мира, и Николь поняла, что именно от неё сейчас получит нагоняй, так как Виктория крайне пунктуальна и требует пунктуальности от всех. Джим сидел поодаль и по своему обыкновению что-то записывал в свой дневник, который он начал недавно вести непонятно зачем, и который он никогда никому не показывал.       Виктория заметила Николь тогда, когда последняя была метрах в десяти от площадки, и угрожающе надвинулась в её сторону.       — Только попробуй когда-нибудь — хоть когда-нибудь! — слово мне сказать, если я опоздаю на минуту, и тебе придется меня ждать! — кричала она, яростно выплёвывая слова, но успокоилась, когда баскетбольный мяч, брошенный в её сторону, оказался в её руках. К тому же, несмотря на грубые слова, Виктория и пальцем никого не тронет; она — убеждённый пацифист.       Все присутствующие подняли на Николь взгляд и отстранились от ранее выполняемых действий.       — Где тебя носило полчаса? — грубо бросил Роберт, принимая мяч от Виктории.       — Меня задержала новая учительница, — стараясь говорить как можно более безразлично, ответила Николь, но со стыдом услышала, как дрогнул её голос.       — Шутишь? — усмехнулся Педро, усевшись на скамейке запасных. Николь заметила, что в последнее время он играл всё меньше и меньше.       — М-м-м... Нет, — часто хлопая ресницами, сказала она и тут же ощутила на своей шее чью-то руку, и тело, которому принадлежала рука, повисло на ней.       Конечно, Николь знала, чья это рука.       — Покидаешь нас! Променяла! Так подло предала! — парировал Джим, видимо, не поверив Николь, повиснув на её шее так, что её коленки подкосились от его тяжести. Но скоро он отстал и, показав язык, побежал к Грею (у него был мяч).       Чувство тоски снова одержало контроль. Николь наблюдала за убегающим Джимом, таким родным, милым и замечательным, отказываясь мириться с мыслью о том, что отныне сможет видеть его и остальных только во время каникул. Никогда отныне не встать с ними на площадку против другой команды ни на Зимнем, ни на Летнем кубке; выкинуть из головы все планы тренировок, стратегий, так тщательно и скрупулёзно проработанных ею. Не удалось пройти в финал пару месяцев назад, и теперь она могла только желать им побед и успехов, осознавая, что сама она не сможет совершенствоваться вместе с ними.       Николь резко выдохнула, приказывая себе перестать истязать себя же.       Педро объявил о начале мини-игры, и Николь, храбрясь, влилась в этот поток.