Mein Kampf

      Всё-таки Николь прорвало, когда она увидела поменявшееся лицо Джима, когда он понял, что она вовсе не шутила; сначала он смеялся, а потом медленно мышцы на его лице расслабились, и Джим так взглянул на Николь, будто она только что сообщила ему о смерти близкого друга. И глаза его сначала помутнели, опустились на его кроссовки, а потом наполнились такой скорбью, что Николь не выдержала и разревелась искренними детскими слезами. Её затрясло так, будто она час сидела на холодном сквозняке, и все, начиная с растерявшегося Роберта и заканчивая обычно чёрствой Викторией, окружили Николь в потугах успокоить её рёв.       — Я сама... Всё... В порядке... Да-да, хорошо, — она то улыбалась, то жмурилась от спазма мышц, совершенно наплевав на всякий стыд, ведь знала, что плачет не из-за пустяка, и что эти люди, самые дорогие, не посмеются над ней.       По пути домой Николь всё думала над тем, что сегодня произошло и что произойдет потом. Первого сентября она с бабушкой отправится на платформу девять и три четверти, сядет в Хогвартс-экспресс и, может, в вагоне, а может, уже в самом замке познакомится с новыми людьми, с которыми должна будет провести пять следующих лет. Мысль о том, что можно подружиться с кем-то там, казалась Николь абсолютно невозможной.       Лето оказалось замечательным: было тепло, не жарко, не холодно, солнце — днём, вечером — лёгкий (грибной, как называл дед) дождь, поддерживающий свежесть, которой можно было вдоволь насладиться по утрам, а Николь обычно вставала рано и отправлялась на пробежку. Утренняя тренировка была важна, так как необходимо было держать себя в хорошей физической форме. И Николь понимала, что теперь вставать не за чем: ни баскетбола, ни волейбола в жизни больше не будет, а квиддичем она заниматься не собирается, ибо ей будет это казаться изменой. По правде сказать, были и остальные объективные причины.       Закрыв за собой дверь, Николь с удовольствием услышала, как маленькие капли дождя начали разбиваться о крышу крыльца, и через несколько минут в образовавшихся лужицах заплясали красные, оранжевые и зелёные блики. Первый раз за день Николь ощутила себя по-настоящему хорошо, с благоговением глядя на молодую лиственницу, колышущуюся от лёгкого ветерка, и неосознанно возжелала стать этой лиственницей, так умиротворённо стоящей посреди опушки, которая никому ничего не обязана, которая днями напролёт наслаждается природой, лучами солнца и тишиной леса. Зимой она погружается в сон, всё же оставаясь такой прекрасной, какой она пробуждается весной и вновь засыпает с первыми снегами; и лишь изредка кто-то приходит к ней, чтобы ощутить нежность её ветвей и полюбоваться её стройностью; и ещё реже за ней из окна наблюдает умалишённая девчонка с желанием сместить её с места.       Всё время ужина La grand-maman сидела с таким наигранным видом того, что сегодня самый обыкновенный летний вечер, что Николь еле подавила в себе порыв смеха. Актёрских данных у бабушки точно не наблюдалось.       — Как тренировка? — с самым невинным видом поинтересовалась она, сделав глоток чёрного чая.       Как тренировка? Как тренировка! Она это говорит серьёзно или насмехается? Нет, говорить серьёзно она не могла и издеваться так, — надеялась Николь, — тоже, потому что если бы она целенаправленно задала такой двусмысленный вопрос, то это было бы очень жестоко. Подумав, Николь пришла к тому выводу, что бабушка хочет о чём-то поговорить, и это первый, пусть, неправильный вопрос, который пришёл ей в голову и которым она надеялась завязать беседу.       Николь прокашлялась, намекая на то, что ей не понравился этот вопрос, как бы говоря, что в следующий раз так невинно интересоваться подобными делами не стоит, но и говоря то, что сама Николь, в принципе, не обижена.       — Нормально. Я предупредила ребят о том, что ухожу в другую школу, — спокойно ответила Николь, встав со стула и подойдя к вскипевшему чайнику. Бабушкина любовь к чаю передалась и внучке. Хотя Николь сомневалась, что это искренняя бабушкина любовь, всё чаще ей стало казаться, что так Марта просто старается быть ближе к быту англичан.       — И что они?       — Расстроились.       — Кто был?       — Роберт, Грей, Педро, Викт...       — Педро? — скривилась бабушка, будто чай, что она пила, попал не в то горло. — Сын той самой..?       — Да, — с нажимом ответила Николь, не давая La grand-maman закончить вопрос и так отлично догадавшись, о чём она хотела спросить. Мама Педро зарабатывала на жизнь своим телом, и все, в частности, Николь, а особенно, Педро знали об этом. С негодованием вспомнив, как сильно его ранит упоминание о матери, Николь просыпала сахар мимо кружки. Обычно она пьёт чай без сахара, но только не красный. Красный чай для Николь был вкусным только в том случае, если он был очень крепкий (как будто густой) и очень сладкий.       — Не знала, что ты с ним общаешься, — будто самой себе проговорила La grand-maman, сокрушительно покачав головой.       — Роберт, Педро, Грей, Виктория и Джим, — закончила Николь список, сев на своё прежнее место перед La grand-maman.       — Ой, Джим! — вдруг расплылась она в такой любящей улыбке, что Николь на мгновение подурнело от градуса лицемерия в этой комнате. — Недавно виделась с его мамой... Хороший мальчик, но, бывает, говорит, непослушный. Ну, мальчишки, что с них взять?.. Хе-хе... Как у Виктории дела?       — Всё хорошо, — соврала Николь. На самом деле, Виктория рассказывала многое, и в её лице отражалось тщательно скрываемое беспокойство, и Николь знала, что беспокойство это никогда не покидает её. В одной из самых эмоциональных бесед Виктория призналась, что боится как-нибудь прийти домой и обнаружить тело своей матери, умершей от передоза.       Молчание снова наполнило комнату. Николь прикрыла глаза, наслаждаясь им.       — А вообще, я тут подумала, хотела спросить по поводу Хогвартса, — разрушила тишину La grand-maman, и Николь мгновенно осознала, что её «я тут подумала» звучало как очередной номер сегодняшнего карнавала лицемерия: она, бабушка, подумала об этом не сейчас, а думала над этим много-много лет. — Тебе, может, сейчас трудно сказать, но ты, случайно, — случайно! — (нарочно сделала здесь акцент, защищаясь руками) не думала над тем, кем станешь, на какие профили потом пойдешь?       Как это было подло, низко и жестоко с её стороны! Она говорила об этом так, будто не знала, что Николь грезила о том, чтобы стать баскетболисткой! Что она ходила в разные школы, специально общалась со многими тренерами, которые говорили ей, что всё в её руках, что всё может свершиться, если постоянно тренироваться. На душе сделалось гадко и противно от этого явного или неявного, намеренного или случайного, но унижения. Николь на секунду почудилось, что нежно любимая ею La grand-maman, та, которая приходила на матчи и радостно потом плакала, вдруг предала её, харкнув в лицо и насмеявшись; и в сознании Николь произошёл диссонанс, почти вогнавший её в истерику.       А потом как гром среди ясного неба сокрушила мысль, что в данной ситуации Николь — главный и самый отвратительный эгоист. Она подумала о том, что бабушка вовсе не хотела насладиться её страданиями, что она хочет, как и всякая любящая бабушка, счастливой жизни для своего чада; и Николь пришла в себя, пообещав себе подумать об этом на досуге.       — Нет. Но мне нравится биология и хим... То есть, травология и зельеварение, — поправилась Николь, смутившись. — Но ещё многое зависит от преподавателя, посмотрим. Я люблю анатомию, но её, к сожалению, нет в Хогвартсе, насколько я знаю.       — Зато есть уход за магическими существами! — возбуждённо возразила бабушка, позабыв, видимо, что не она едет учиться. — Будете изучать всяких магических существ! И драконы, и гриндилоу, и кельпи; все, все, все!.. А помнишь, тебе очень нравились единороги? Помню, как купила тебе книгу о единорогах — не помнишь, как называлась? Ты так внимательно разглядывала картинки, ещё не понимая английского языка...       И она пустилась в дебри своих воспоминаний, стараясь всеми силами затащить туда и внучку, которая, может, желая, а может, против воли поддалась.       Утро первого сентября было поразительно приятным: солнце ненавязчиво выглядывало из-за облаков, и утренний, свежий, осенний ветерок лавировал между деревьями, тихонечко пробуждая их ото сна; и Николь, сама от себя того не ожидая, встала раньше будильника, ощущая какое-то странное предвкушение чего-то грандиозного. По сути, так оно и было.       Оставшийся август Николь посвятила себе, редко встречаясь с друзьями, дабы всё обдумать и не травить ни себе, ни ребятам души. Они добросовестно тренировались, и всё, казалось, было хорошо, если бы не грустные взгляды в сторону, которые тот час скрывались вуалью подростковой беспечности, но каждый из них знал, что все чувствуют себя препогано, и каждый также верил, что именно его глаза не выявляют скверное состояние души.       Подхватив все вещи, Николь и La grand-maman отправились на ближайшую автобусную остановку, которая находилась в триста пятидесяти семи шагах, внимательно высчитанных Николь. За всё это время они не перекинулись и словом, понимая, что сейчас каждой не до болтовни. Долго ждать автобуса не пришлось, и они, поёживаясь от похолодевшего ветра, радостно запрыгнули в него.       Николь рассматривала вид из окна с таким любопытством, будто видела его впервые; она и правда видела его таким впервые: всё как будто стало совершено иным, давно забытым и сейчас с благоговением вспомненным, и даже та большая, выглядывающая из-за угла и вечно переполненная мусорка сейчас приобрела какой-то глубокий смысл, которого раньше Николь не видела, и с ужасом и насмешкой над самой собой осознала, как была слепа. Воспоминания нахлынули на неё, и Николь всю дорогу глупо улыбалась.       После того, как бабушка и Николь выбежали из автобуса, время будто ускорилось в два раза, и Николь почти не успевала оглядеться и осознать, где находится: остановка, подземный переход, пешеходный переход, здания, улица, другие здания, другая улица, вокзал, платформа девятая, платформа десятая, девять и три четверти и вот он — алый, пускающий густые клубы дыма Хогвартс-экспресс, который будет служить Николь мостом между двумя мирами последующие несколько лет.       Когда бабушка и Николь положили багаж в специальное отделение, последняя, наконец, оправилась от бешеного ритма течения событий и принялась оглядываться.       Вокруг сновали волшебники: дети, провожавшие их родители, бабушки, дедушки — почти все они одеты в разнообразные мантии, некоторые очень причудливые и броские; такое большое скопление волшебников Николь видела впервые, и ей стало страшно неловко, она бешено оглядывалась по сторонам, ожидая от кого-нибудь чего-то, пугаясь, что даже представить не может, чего. Вдруг вдалеке она заметила целую рыжеволосую чету, которую, на самом деле, трудно было не заметить; мама их семейства отчитывала одного из сыновей.       — Николь, — положив руки на плечи внучки, обратилась с последним наставлением La grand-maman, — я не думаю, что мне стоит что-то тебе говорить по поводу дисциплины; я знаю, что ты благоразумна и ответственна, только, прошу тебя, не дерзи. Будь дружелюбна. Встретимся в каникулы, пиши.       С этими словами она поцеловала Николь в щёку и посмотрела ей в глаза, улыбнувшись. И вдруг Николь как наяву ощутила затянувший её с ног до головы ледяной омут; лучше бы бабушка отчитала её так же строго, как та рыжеволосая пухлая женщина отчитывала своего сына, чем так посмотрела в её глаза. То был не грустный взгляд, то был взгляд, полный гордости и радости, и такого взгляда, — с горечью подумала Николь, — она оказалась достойна впервые в жизни. Ей, поражённой до глубины души вдруг абсолютно очевидной мыслью, стали интересны только два вопроса, и Николь не нашла ничего лучше, чем спросить саму себя, ибо вслух такое говорить будет слишком дерзко: «А для чего, собственно, я жила раньше?» и «На каком по важности месте на твоём кладбище несбывшихся надежд меня бы похоронили, не будь ебаного письма из Хогвартса?».       Николь прокашлялась, поцеловала бабушку в ответ и, последний раз обнявшись, в угрюмом состоянии запрыгнула в вагон. Пробираясь по коридору в поисках свободного купе или хотя бы купе без друзей, Николь заметила в окне La grand-maman, которая очень скромно, как ей свойственно, утирала слезу в уголке правого глаза, и Николь уколол стыд за свои недавние мысли.       На своё счастье и удивление, Николь удалось найти пустое купе, хоть и почти в самом конце состава. Ничего с собой не захватив для провождения досуга, она присела на мягкие сидения и решила, что со скуки не помрёт, ведь есть много чего обдумать, переварить и, в конце концов, подготовиться, чтобы плавно войти в поток будней Хогвартса.       Будоражило сознание в первую очередь распределение. Николь примерно понимала, по каким критериям распределяются студенты на тот или иной факультет, но не могла представить, на каком окажется она. Честно, то ей было всё равно, на каком факультете она окажется, было лишь любопытно, как именно шляпа станет принимать решение по этому поводу. Николь читала, что по индивидуальным качествам, но как именно, в какие дебри её сознания забредёт этот магический артефакт и будет ли вообще это делать.       В стеклянную дверь купе кто-то постучался. Две девочки, возможно, на год или два старше Николь проскользнули внутрь.       — Здравствуй, можно с тобой сесть? — Николь, опустив взгляд и поджав губы, коротко кивнула, сожалея о том, что не сможет насладиться одиночеством.       Одна девочка присела напротив Николь и принялась её озадачено рассматривать. Другая хотела закрыть дверь, высунулась из купе, и в момент, когда первая девочка, сидящая напротив Николь, хотела что-то у неё спросить, из соседнего купе послышался немного гнусавый, ломающийся мужской голос:       — О! Синди, привет! Иди сюда, у нас ещё есть пару мест!       Две девицы сразу как-то оживились, обе высунули головы из купе, тихонько и быстро пошептались, похихикали, обернулись на Николь и, извинившись за беспокойство, вылетели из купе, оставив дверь открытой.       Николь, скрепя зубами от злости, накатившей на неё от этого, казалось бы, пустяка, поднялась, с лязгом захлопнула купе, чертыхнулась и плюхнулась обратно на своё место. Вдруг ей представилось, как бы она могла провести сегодняшний день с друзьями, и чувство тупой грусти вновь наполнило её.       Через минуту она ощутила, как поезд тронулся, расслабилась, ощутив снова то приятное предчувствие чего-то хорошего, прикрыла глаза и принялась наслаждаться спокойствием.