Mein Kampf

      Несмотря на своё относительное спокойствие, Николь, сойдя с поезда, потерялась. Она заметила, с каким недоумением и любопытством её осматривают некоторые студенты, в основном те, которые с ней одного возраста; замечала, но старалась не обращать внимания. Итак Николь очень плохо ориентировалась в окружающей толпе незнакомцев и темноте, а если зацикливаться на отношении людей, то можно и вовсе пропасть. Над головой возвышались мрачные деревья Запретного леса, шёл мелкий противный дождь, олицетворяя собой, как показалось Николь, всю негостеприимность этого места. Тут она увидела, что все студенты, кроме первокурсников, следуют на опушку леса к каретам со странными костлявыми лошадьми, и затерялась в толпе подростков.       Вблизи кони оказались ещё странней: мало того, что они больше походили на тяжело больных или мёртвых, нежели на живых, так ещё и все остальные делали вид, что никаких жутких животных здесь не наблюдается. Каждую косточку, — будь время, — Николь могла бы пересчитать — настолько они выпирали; как будто скелет, обтянутый кожей; и глазные яблоки их, кажется, тоже отсутствовали. А заметив у них сложенные крылья, такие же костлявые и кожаные, как и всё тело, ужаснулась, что оно ещё и летает. Не очень бы её обрадовало, если бы такое на неё налетело во время весенней утренней прогулки.       Николь недоверчиво покосилась на существ и села в карету с кучкой студентов, которые, по всей видимости, тоже не замечали или игнорировали мертвецов, везущих их в школу. Она посчитала, что это в порядке вещей и постаралась расслабиться, подумав о том, что нужно будет поинтересоваться по поводу этих уродцев.       Однако они, эти дохлые жеребцы, были не самыми жуткими созданиями за сегодняшний день. Во время поездки на Хогвартс-экспрессе, на полпути, поезд вдруг остановился. Окно покрылось инеем, по ногам пошёл ледяной сквозняк, стало до дрожи холодно, везде погас свет, и само время точно прекратило свой ход. А в один момент, когда стало отчего-то особенно холодно, сердце Николь нагрузилось такой непомерной тяжестью, что возникло маниакальное желание размозжить себе голову прямо здесь и сейчас о торчащий угол стола. И Николь почти решилась сделать это, совершив замах, но почувствовала, как тепло вновь пошло по венам, загораясь бликами на пальцах. Лампочка в купе снова заработала, казалось, даже ярче, чем раньше, своим тёплым жёлтым светом окончательно отрезвляя Николь, и поезд продолжил путь. Николь, чуть было не совершившая суицид, мрачно посмеялась: как же замечательно начинается жизнь в Хогвартсе: она чуть не умерла, даже не начав обучение. «Дементоры» — от некоторых людей слышала она потом на выходе из поезда, и рассудила, что слово «дементор» вполне смахивает на название какой-нибудь страшной твари, и наверняка она, эта тварь, напавшая сегодня на поезд, и есть «дементор». Николь вполне здорова, и никогда мысли о собственной смерти до этого не посещали её.       В карете пахло соломой и навозом, и Николь изо всех сил старалась уловить свежий воздух. Стресс от пережитых событий постепенно спадал: карета то качалась, то вязла в мокрой от дождя земле, то подпрыгивала на колдобинах — так по-маггловски. Из пелены дождя и тумана выглядывал Хогвартс, такой, каким Николь его представляла: каменный, величественный и живописный, всей своей монументальностью говорящий: я не абы что, а Хогвартс! Но куда приятней было бы увидеть краснокаменную трехэтажную школу, чтобы потом все участвующие в этом балагане вдруг признались в том, что всё это шутка, и Николь с осадком от этого плохого анекдота отправилась бы на химию. Как жаль!       Карета подъехала к чугунным воротам Хогвартса, увенчанным высокими каменными колоннами по обе стороны, на которых, в свою очередь, сидели крылатые кабаны, а рядом с ними парили в воздухе, — Господи, помилуй! — очередные мертвецы, только больше похожие на людей, окутанные в старые, тёмные, в некоторых местах порванные, мантии. Николь вновь ощутила холод и догадалась, что эти утопленники (больше всего они походили именно на них) — дементоры. «В конце концов, — подумалось горестно Николь, — это школа или исправительная колония для несовершеннолетних?».       Николь выглянула в окно, наблюдая за приближающимся множеством башен и башенок, пока карета шла по длинному извилистому подъезду к замку. Покачнувшись, карета остановилась, и ребята, сопровождавшие Николь, вышли. Она выпрыгнула следом.       — Ты хлопнулся в обморок, Поттер? Долгопупс не врет? Ты и впрямь хлопнулся? — донеслось до ушей Николь, когда она, растерянно озираясь по сторонам, подошла к лестнице, ведущей к главному входу.       Отыскав глазами источник столь высокомерно-насмешливого голоса, Николь увидела мальчика лет тринадцати: угловатый подбородок, зализанные платиновые волосы, лицо, скорченное в утрированном презрении. На нём идеальная мантия, подчеркивающая его девичьи острые плечи, а на шее повязан серо-зелёный галстук, слизеринский. В общем — человек приятной наружности, но неприятной внутренности. Рядом с ним стояли два студента, больше походившие на груш для битья, на каких в своё время Николь тренировала рукопашный (и ногопашный) бой. Перед ними, видимо, Поттер, мальчик с чёрными волосами и в круглых очках, а рядом с ним девочка с внушительной копной вьющихся непослушных волос и рыжий мальчик, семью которого, с большой долей вероятности, и заметила Николь на платформе.       Она подумала, что можно и помешать им.       — Извините, — обратила она на себя внимание, подойдя ближе; все обернулись, — я здесь первый раз, не могли бы вы помочь мне?       — Да, думаю, да, — сказала девочка, с вызовом взглянув на белобрысого парня, который с отвращением осматривал Николь. — Гарри, — одёрнула она его, — Рон, — его она немного толкнула в спину, ибо он уже был готов наброситься на блондина, — пойдёмте.       — Ты кто вообще? — выплюнул белобрысый в сторону Николь, презрительно сощурив глаза.       Она, поднявшаяся на несколько ступеней вверх, обернулась.       — Николь Фриман, если имеет какое-то значение, — с чувством собственного достоинства ответила она, последовав за ушедшей вперед троицей.       — Тебя зовут Николь, да? — уточнила Гермиона, поднимаясь по ступеням. Николь кивнула. — Я — Гермиона Грейнджер. — Николь протянула ей руку в знак знакомства, и Гермиона не сразу (она замешкалась) пожала её.       — Рон Уизли, — представился рыжеволосый мальчик, и Николь тоже протянула ему руку.       — Гарри Поттер, — в свою очередь представился черноволосый мальчик в круглых очках, также пожав руку.       Они вошли через высокие дубовые двери в огромный холл, наполненный юными волшебниками; холл был освещён факелами, а наверх вела мраморная лестница.       — А тот парень, блондин, это кто? — поинтересовалась Николь.       — Малфой, он со Слизерина, — ответил Рон со сквозящей в словах злобой. — Подонок; ты его не знаешь? — потом Рон внимательно посмотрел на Николь. — Я раньше тебя не видел. Ты с какого факультета?       — Рон, — сокрушительно начала Гермиона, — она ведь сказала, что здесь в первые! Ты, наверно, первокурсница, но, — она тоже пригляделась к Николь, — если честно, не походишь на неё.       Николь посмеялась.       — Оно и понятно, что не похожа; я — третий курс.       — А факультет? — не понял Гарри, до этого рассматривавший приближающиеся двери Большого зала.       — Я не распределена; раньше здесь не училась, но теперь буду. Письмо пришло, когда мне было одиннадцать, но я не поехала, — пояснила Николь.       — Почему?       — Поттер! Грейнджер! Подойдите ко мне! — раздался чей-то голос.       Ребята обернулись и увидели профессора Макгонагалл, с которой Николь уже имела честь познакомиться, которая выглядела сейчас такой же собранной и непоколебимой, как тогда, и Николь с горечью вспомнила тот день. Тёмно-зелёная мантия, волосы в тугом пучке на затылке, прямоугольные очки, из под которых сурово глядели живые, острые глаза — всё так же, как месяц назад.       — Не волнуйтесь. Я просто хочу поговорить с вами у себя в кабинете, — сказала она. — А вы, Уизли и Фриман, идите в зал.       Рон и Николь посмотрели вслед всем троим и поспешили к распределению, причем, Николь на нём должна быть в обязательном порядке.       — А всё-таки, почему? — неловко спросил Рон, проходя в открытые дубовые двери. Николь не была уверена, что ей нужно сюда, но ничего поделать не могла.       — Да так, семейное, ничего особенного, — отмахнулась Николь. — Я серьёзно приболела, поэтому не получилось.       — То есть, ты училась с магглами?       — Да-да, — ответила она, шумно втянув воздух. — Они, на самом деле, замечательные. И предметы интересные: я, например, люблю биологию и химию, — и, заметив непонимающий взгляд Рона, добавила. — Это как травология и зельеварение, только от мира магглов.       — Сомневаюсь, что здесь тебе будет нравится зельеварение... Подожди, а какая у тебя кровь?       У, сука. Николь особенно не любила мир магов за то, что они до костей мозга были консервативными идиотами, которым важна чистота крови. Что вообще сейчас значит магическая кровь? То, что у чистокровных волшебников лучше получается колдовать? Не факт! Николь готова дать голову на отсечение, что есть магглорождённые, которые в тысячу раз талантливей самых чистокровных, самых матёрых любителей инцеста. Да и что есть талант? Она не верила в талант, потому что талант без кропотливой работы, без самодисциплины и без колоссальных усилий никогда не станет чем-то стоящим, пусть и в этом средневековом, застоявшемся волшебном мире.       Поборов в себе желание высказать это, Николь ответила:       — Полукровка, если я всё верно понимаю.       — А твои родители?       — Насколько знаю, оба волшебники.       — Ну, в общем, на Слизерин берут в основном чистокровных, — объяснил Рон, присаживаясь за гриффиндорский стол. Николь не села вместе с ним.       — Гарри и Гермиона, так понимаю, тоже с Гриффиндора? — уточнила Николь, выглядывая кого-нибудь, кто мог бы объяснить, куда ей идти.       — Да, — сказал Рон, и, будто вспомнив что-то ещё, хотел спросить, но его прервали.       — Мисс Фриман! Подойдите сюда!       Николь оглянулась. У дубовых дверей стоял крошечный пожилой волшебник с шапкой седых волос, и именно этот человек окликал Николь. Она, кивнув Рону, направилась к волшебнику. Несколько пар любопытных глаз следовали за Николь.       — Здравствуйте. Мне куда?       — Вот здесь, вместе с первым курсом, встаньте, пожалуйста, — пролепетал он своим высоким голосом, и Николь даже сначала растерялась. Он провёл её в маленький пустой зальчик, где первокурсникам было достаточно тесно, и они, пихаясь локтями и дыша друг другу в затылки, с нетерпением оглядывались.       Старичок, стараясь сдержать толпу возбужденных детей, с интересом оглядел Николь, вставшую поодаль от беснующихся первокурсников: ей было больно от стоящего гомона, уши резало, как ножом. Непонятное чувство волнения охватило её, но она знала, что больше всего (если так можно сказать) она хотела бы попасть на Гриффиндор, ибо там уже есть знакомые.       — Простите меня, конечно, — скромно начал профессор (так подумала Николь), — но мне стало интересно, почему именно сейчас, то есть, почему не три года назад? Совы, насколько я знаю, работают хорошо, но...       — О, ну, я просто не совсем была готова, — нервно улыбаясь, ответила Николь. — То есть, были проблемы со здоровьем: не получилось тогда.       — Ох, ладно, — добродушно кивнул профессор, и Николь впервые за последние полчаса почувствовала себя спокойно. — Пора начинать. — И он поковылял на своих коротеньких ножках на возвышенность, по всей видимости, для него и сооружённую, и обратился уже ко всем, призывая к тишине. — Добро пожаловать в Хогвартс! Меня зовут Филиус Флитвик, я — декан факультета Когтевран и профессор заклинаний. Скоро начнется банкет по случаю начала учебного года, но прежде чем вы сядете за столы, вас разделят на факультеты. Отбор — очень серьезная процедура, потому что с сегодняшнего дня и до окончания школы ваш факультет станет для вас второй семьей. — (На этом моменте у Николь сомкнулась челюсть и не разжималась до конца приветствия). — Вы будете вместе учиться, спать в одной спальне и проводить свободное время в комнате, специально отведенной для вашего факультета. Факультетов в школе четыре — Гриффиндор, Пуффендуй, Когтевран и Слизерин...       И он ещё говорил про то, что есть баллы, в конце года — награждение «самого лучшего» факультета, и Николь почудилось, что это всё попахивает чем-то дурным, чем-то, отдалённо похожим на расизм. На что только не пойдут дети ради победы в каком-то сомнительном конкурсе? Сказав, что он вернётся через некоторое время, чтобы посмотреть, всё ли готово для распределения, профессор Флитвик скрылся за дверьми.       Первокурсники начали бурно обсуждать, как же будет проходить распределение; немногие (по ним было заметно) переживали, не представляя, как будет проходить церемония. Из чьих-то уст вылетела догадка, что, может, это будут испытания на прочность, что повысило градус напряжения в комнате. Николь, как человек знающий, молча стояла в стороне, наслаждалась их недоумением.       — Выстройтесь в колонну, — попросил возвратившийся профессор, обращаясь к первокурсникам и Николь, — и идите за мной!       Они, замешкавшись, выстроились, и Николь встала на место замыкающего и стала выглядеть, как баобаб среди кустарников. Только тогда она с ужасом подумала, насколько нелепо будет выглядеть! Щёки и уши загорелись от смущения, когда вся колонна продефилировала мимо распахнутых дверей Большого зала. С превеликим огорчением Николь заметила, что практически все смотрели на неё, будто на диковинное животное, некоторые показывали пальцем, перешёптываясь с соседом. И больше всего Николь боялась не этой минутной популярности, а последующей: не дай Бог, чтобы потом она стала обсуждаемой! Николь никогда не хотелось быть медийной личностью в школе, ибо популярность может быть как хорошей, так и плохой, особенно, среди подростков, и мало ли что взбредёт в эти поражённые гормонами головы. Мысль о том, как же сильно хочется домой, пульсировала в голове, и Николь даже не замечала великолепно-волшебного убранства Большого зала, ибо про всё это она читала ранее в «Истории Хогвартса», так настойчиво предлагаемой La grand-maman. Хотелось поскорее покончить с этим и совершенно измотанной лечь в кровать.       Распределяющая шляпа, сидевшая на самой обыкновенной деревянной табуретке с тремя ногами, спела песню про себя и факультеты, весь зал похлопал ей, и профессор Флитвик начал зачитывать список первокурсников, которые подходили к табурету и, надевая на голову шляпу, один за другим отправлялись на уже свой факультет.       И пока Николь ждала своей очереди в её голове мелькнула одна мысль, от которой она мечтательно улыбнулась: когда шляпа окажется у неё на голове, Николь тихонечко подговорит её громогласно объявить, что она — маггл, по ошибке попавший в Хогвартс, и потом она радостно выбежит за двери Большого зала, перед этим победно крикнув: «Вся ваша магия — голимая хуйня!» и отправится в поистине волшебный путь до Лондона. Как жаль, что это лишь очередная несбыточная мечта!       — Фриман, Николь! — громко пропищал профессор Флитвик, когда все первокурсники были распределены, и лишь она одна стояла недалеко от шляпы.       Николь опустилась на табурет, надела на голову шляпу-распределительницу и подумала: чем чёрт не шутит?       — Многоуважаемая шляпа, — как можно ясней подумала она, — не могли бы вы сказать, что я маггл, и распределить меня за дверь?       Шляпа громко рассмеялась вслух, от чего Николь почувствовала себя несколько неловко.       — К большому моему сожалению, не могу, — также вслух произнесла она, и по залу пошли тихие переговоры. — Но я вижу, что у тебя имеется остроумие и безграничная смелость!.. Так, куда бы тебя определить... Вижу в тебе нескончаемый поток энергии и тягу к знаниям...       — К маггловским предметам! — взмолилась Николь, ещё на что-то надеясь.       — Ты сможешь стать великим волшебником! — возразила шляпа. — Что ж, пожалуй, Когт...       — Нет! — спохватилась Николь. — Мне бы очень хотелось на Гриффиндор! Прошу!       — Хорошо, я понимаю... Так уж и быть... ГРИФФИНДОР!       И стол Гриффиндора как-то по-особенному возликовал, почти все (и та троица) поднялись со своих мест и разошлись бурными аплодисментами. Николь вновь почувствовала себя заморской диковинкой, которой так обрадовался завладевший ею Гриффиндор, надеясь, что она станет почётным, любящим членом их семьи. Знали бы они, насколько ей омерзителен и неприятен этот новый волшебный мир!       «Для чего мне ваша природа, ваш Хогвартс, ваши восходы и закаты солнца, ваше голубое небо и ваши вседовольные лица, когда весь этот пир, которому нет конца, начал с того, что одну меня счёл за лишнюю?».*