Du bist meine Seele

      Готтлиб перебирал бумагу за бумагой, отбрасывая ненужные на пол. В Шаттердоме все ещё также шумно, но, кажется, скоро все утихнет, и лишь пару человек останутся здесь, чтобы следить за происходящим.       Совсем скоро пол вокруг математика был усыпан бумажками. А на другой стороне носился туда и сюда Ньютон, перетаскивая образцы и бубня что-то. Его волосы, вечно растрёпанные, были в полнейшем бардаке. Очки съезжали с вспотевшей переносицы, глаза бегали из стороны в сторону, галстук как всегда болтается. Германн отвёл взгляд, осознавая, что он не рассматривает, а пялится на него. Все они знали… Война закончилась.       В голове Ньюта все было перевёрнуто! Он видел все по-другому, и угрюмое лицо математика все портило. Хотелось подойти и растянуть тонкие губы в широкую улыбку. Или проорать ему что-нибудь в лицо, чтобы слушать его недовольную ругань, которая превращается в ворчание. А это было для Гайзлера чертовски забавно и смешно. Может, попробовать?       Ухмылка, которая искривила лицо Ньютона, злила Готтлиба. Он готов был вмазать ему тростью по взъерошенной башке, лишь бы прогнать ухмылку. Сдержав порыв гнева, математик пошел к огромной доске, чтобы перебрать все и там. Тем временем Ньютон продолжал злить его, ибо ему это нравилось.

      Доска, которая пару недель назад была исписана формулами, блестела. Бумаги были собраны в огромные толстые папки и подписаны. Готтлиб с удовольствием смотрел на проделанную работу. Скоро, совсем скоро он уберется отсюда прочь, забудет обо всех проблемах и… И людях, в том числе и о Ньютоне. Математик уставился в вымытую доску. Ньютон? Без его остроумия, безумства и кучи вонючих образцов кайдзю? Сможет ли он жить спокойно? Германн обернулся и увидел его. Он тоже почти закончил, но рядом все ещё оставался сосуд с частью мозга кайдзю.       — Сдай в утиль эту мерзость, — сказал Германн, открывая ящик, который вечно полон обезболивающих.       — И тебя вместе с ней! — выкрикнул Ньютон из-за сосуда. — Между прочим, это все благодаря этой «мерзости»!       Ньютон тоже много думал о том, что он будет делать после окончания войны. Он хотел уехать куда-нибудь, но куда? При такой-то разрухе. Но покоя не давала мысль о разлуке с Германном. С этим сухим и бледным занудой, который вечно махается тростью, вместо того, чтобы осмотреть части кайдзю. Не без его участия был спасён мир.       — Германн, — сказал Ньют, — что ты собираешься делать дальше? Математик перестал доставать вещи. Он отвёл взгляд и, подумав, ответил:       — Каждый из нас хочет спокойной жизни. Я тоже этого хочу. Теперь мы можем не бояться. Сегодня Гонконг, завтра Токио, послезавтра вообще Лондон. Теперь мы свободны.       — Прекрасно сказано, — ответил Гайзлер. — А ты… Будешь скучать по Шаттердому?       — Нет, — ответил математик. — А по тебе — да. На случай, если негде остановиться перед выездом отсюда. Вот, адрес. Германн протянул бумажку, на которой корявыми буквами и цифрами был написан адрес.       — О, спасибо, я обязательно заскочу! — улыбнулся Гайзлер. — Тогда до завтра.       — И знаешь ещё что… — медленно сказал Готтлиб, а Ньютон ждал какого-то нежного слова или, может, признания. — Без твоих образцов тут не так воняет. Хорошо, что выбросил, теперь люди могут нормально войти в лабораторию. Пар злости шел из ушей Ньютона. Кажется, это причина для ещё одной ругани, которая будет продолжаться вечно! Заскочит он, ещё как заскочит…