До Падения

So here I am, lifting up my heart To the one who holds the stars. – Stars, Skillet

Тьма. Тьма была повсюду. Непроглядная, вязкая и густая, как смола, как вонючий битум, она простиралась по всей бесконечности вселенной, глотая любой свет, как ненасытная прожорливая тварь. Она с наслаждением перекатывала на склизком языке каждый фотон, облизываясь, и не оставляла кроме себя ничего, кроме бескрайней пустоты и леденящего самую душу холода. И сейчас она была чертовски сильно зла. Она, в силу своей невероятной древности, прикипела и присохла к тому ничто, бывшему здесь ещё до начала всего, и никогда не видела чужаков. А ещё она ненавидела и не могла понять, откуда тут взялся такой полнокровный, ясный, негаснущий свет, напоминающий не светляка в лесной подстилке, но упрямо дрожащий огонёк на конце удочки глубоководной рыбы, алмазный блеск снежных шапок Альп, сияние бело-голубой звезды-карлика, коих ещё не существовало в этом мире, но чьи лучи уже пронзали пространство, скопившись между мягких пуховых перьев. Рафаэль закрыл глаза и блаженно улыбнулся. Его рыжие ресницы дрожали, скрывая горящее золото радужки, крылья носа трепетали от волнения и предвкушения, и немного тряслись руки. Он висел посреди открытого космоса, среди чистейшего нигде, и ветер едва не сносил его прочь – сейчас, на заре времён, места было куда как много, и вольные вихри гуляли по всей вселенной, ничем не скованные и не ограниченные, бесились, будто выпущенные на волю зверята, кусаче касались нежной кожи и озорно ворошили медь волос. Тишина, бывшая там тогда, сегодняшним нам продавила бы барабанные перепонки – настолько густой и тяжёлой она была. Из этой тишины серафим вылепит потом самые тяжёлые звёзды – сверхгиганты: жёлтые, голубые, красные, –и наполнит тишину музыкой планет и галактик, яркими вспышками огней туманностей, бисерными узорами созвездий, смыслом. Он вытянул изящные руки, как искусный дирижёр у края оркестровой ямы, и поддел пальцами пространство-время, раздвигая его ладонями, будто плотную, болотно-пахнущую глину, вынимая из самых глубин материю, чувствуя возмущённые вибрации закостеневшей тьмы, не желавшей сдаваться на милость какому-то рыжеволосому юнцу, вылепливая, как кувшин, что-то, чего и на свете ещё не существовало. Рафаэль прикусил губу, напряжённо морща лоб, на ходу меняя и создавая саму астрофизику, выкручивая, выворачивая космическое нутро, дрожа, работая на пределе сил – ещё чуть-чуть, и он больше не смог бы тащить за собой заиндевевшие космические ткани. Пальцы срывались, соскальзывали, но серафим всё равно продолжал держаться за чёрный край воющей первобытной материи, стиснув зубы до скрежета, до ноющих скул. По веснушчатым щекам метеором сверкнула слеза, и вакуум прорезал его хриплый от усилий вскрик,как вдруг яркая вспышка пронзила бесконечную тьму, разрезав её, будто нож – подтаявшее масло. Вспышка разлетелась на тысячи километров вокруг слепящим светом, разбрасывая по сторонам пламенные обжигающие искры, которые раскручивались, словно внезапно расслабившиеся пружины, и, шипя, мгновенно простирались до границ вселенной упругим серпантином, золотыми змейками, бенгальскими огоньками. Серафим опасливо открыл глаза и посмотрел на танцующую в его сбитых пальцах жёлтую звезду, небольшой ещё небесный светильник, своим теплом согревший его узкие ладони, как костёр посреди бескрайней степи – уставшего путника. Это было… Ох, да какие слова во всём мире смогут описать, каково это – держать в руках пульсирующее, словно сердце, светило, новорождённое, чистое, только что сотворённое, живое? Рафаэль влюбился в звёзды с первого взгляда, и это было взаимно. Вкруг от колышущегося возмущённого пространства-времени, куда влез дерзкий ангел, разорвав острыми пальцами материю, простирались теперь невидимые тончайшие нити, сладостно-звонкие, буквально поющие чистые ноты всего сущего, до предела натянутые между самым нутром вселенной и её бесконечными краями, как струны скрипки натянуты между подгрифком и колками умелым мастером. Рафаэль умелым мастером не был, но для первого раза, решил он, получилось неплохо. Звезда, между тем, уже прилично разрослась, разбухла, раздулась назло шипящей и прячущейся от золотого огня тьме, и теперь просилась на своё место, подрагивая в длинных прохладных ладонях, как ручная птичка. Серафим улыбнулся немного устало, и жёлтый свет прокрался в уголок его губ, поцеловал веснушки на переносице и забрался внутрь, прячась под веками, там, где светились божественным огнём янтарные глаза. Звезда поцеловала своего творца в самый зрачок, навсегда оставляя оплавленные солнечные потёки на червонцах ангельской радужки. Рафаэль аккуратно, почти не дыша, усадил её на нужное место, и светило поместилось в нём, как щеглёнок в гнезде, будто молодой янтарь в червлёную оправу – будто всегда там и была. Один осторожный взмах руки, мазок подушечками пальцев по калёному боку, и звезда начала свой ход по орбите, который продлится следующие миллиарды лет. Рафаэль облегчённо выдохнул и утёр взмокший лоб рукавом, убирая растрепавшиеся медные кудри за плечи и разминая перенапряжённые руки. Внутри бурлило невероятное возбуждение и счастье от одного факта того, что он справился, что он сделал это сам, по наитию, с помощью интуиции, будто всегда знал, что ему следует делать, будто бытие звёздным творцом и есть самая его суть, самый его смысл, сама судьба. Здесь, среди космоса, он, наконец, почувствовал себя дома. Тьма приняла его, как родного сына, и пробралась между рёбрами к сердцу, оттенив его пламя своими угольными мазками, добавив его образу контуров и теней. Будто бы раньше он был неполным, незавершённым рисунком, а теперь стал цельным полотном, с полутенями, оттенками и рефлексами. Он больше не был один. И для того, чтобы чувствовать себя дома, ему не нужны были его ангельские собратья. Ибо космос принял его, как своего сына, и материя склонила голову, признавая равным, и звёзды стали ему сёстрами. И эта, жёлтый карлик, самая первая из всех звёзд, стала самой его сутью, подарив свой свет пламенным очам. – Ну что ж, – улыбнулся ангел, глядя на золотисто-огненное светило, призванное теперь согревать Землю, – теперь у тебя должно быть имя. Как насчёт, например, «Солнце»?.. И сказала Бог: да будут светила на тверди небесной для отделения дня от ночи, и для знамений, и времён, и дней, и годов; и да будут они светильниками на тверди небесной, чтобы светить на землю. И стало так. И создала Бог два светила великие: светило большее, для управления днём, и светило меньшее, для управления ночью, и звёзды; и поставила их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю, и управлять днём и ночью, и отделять свет от тьмы. На четвёртый день этого мира Рафаэль нашёл себя среди туманностей и завихрений. На четвёртый день он своими руками создал планету, которая, как истинный полководец, поведёт за собой всю его жизнь. Планету, которую люди назовут Марсом и возведут в божественный ранг, планету, которая воплотит в себе пламя, упорство и чувственность, планету, девизом которой станет – созидание невозможно без разрушения, и всё, что на свете ни есть, существует только через жертвы. А потом те же самые люди, споря, как обычно, совершенно по-человечески, подарят миру великолепную теорию, которая назовётся «Чайник Рассела». Спор – вот ирония! – будет о божественном, и один из его участников, математик и философ Бертран Рассел, для объяснения принципа, согласно которому бремя доказывания (в том числе и религиозных утверждений) лежит на утверждающем, употребит такую фразу: «Многие верующие ведут себя так, словно не догматикам надлежит доказывать общепринятые постулаты, а наоборот — скептики обязаны их опровергать. Это, безусловно, не так. Если бы я стал утверждать, что между Землёй и Марсом вокруг Солнца по эллиптической орбите вращается фарфоровый чайник, никто не смог бы опровергнуть моё утверждение, добавь я предусмотрительно, что чайник слишком мал, чтобы обнаружить его даже при помощи самых мощных телескопов. Но заяви я далее, что, поскольку моё утверждение невозможно опровергнуть, разумный человек не имеет права сомневаться в его истинности, то мне справедливо указали бы, что я несу чушь. Однако если бы существование такого чайника утверждалось в древних книгах, о его подлинности твердили каждое воскресенье и мысль эту вдалбливали с детства в головы школьников, то неверие в его существование казалось бы странным, а сомневающийся — достойным внимания психиатра в просвещённую эпоху, а ранее — внимания инквизитора». Что ж, никакого фарфорового чайника между Землёй и Марсом действительно не вращается – Рафаэль мог поклясться, что на четвёртый день Сотворения никаких чайников ещё не было. А вот белое перо по эллиптической орбите действительно вращается и по сей день. Не верите? Что ж, осмельтесь проверить. И увидела Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день четвертый. *** За сотворением проходили и следующие два дня звонкой и юной жизни Рафаэля. Туманности, молочными облаками кружащие посреди космоса, веснушки созвездий, поражающие воображение росчерки галактик, рассыпанные бусины планет, всё разнобойных, будто из порванных цыганских чёток выпавших, и вокруг всего этого – вечная сливовая ночь. Серафим редко вспоминал теперь о Земле, тлеющей светло-голубым ночником у кроватки пятилетнего мальчонки, пугающегося монстров в шкафу. Ангел ни о каких монстрах ещё знать не знал, да и страха почти не ведал, но всё равно что-то тянуло его к Земле, домой, как тянет порою на родину в дальних путешествиях, когда вроде бы и всё хорошо, и солнце будто в кровь сквозь кожу впитывается, и морская соль тонкой жёсткой корочкой покрывает крутые кудри, и ветер целует в самое сердце, и люди вокруг привечают, как своего, и счастье, казалось бы, изнутри прорываться должно – а тянет назад. И стоишь ты на берегу, и смотришь вдаль, где небо с водой равняются, и думаешь – пора возвращаться домой. И Рафаэль возвращался. Таким образом он пропустил весь пятый день Сотворения, прозябая среди звёзд, а потом, вернувшись на Землю, всю ночь носился среди деревьев и кустов, желая обсмотреть и обтрогать каждую живую тварь. Рафаэль был вымотан своей новой работой до последнего вздоха, жутко ныли основания крыльев, не привыкшие к такой нагрузке, нежные подушечки пальцев все сбились и покрылись мелкой сеточкой трещин – создание звёзд было вовсе не сиюминутным и лёгким времяпрепровождением, это был и труд, и вместе с тем искусство. Возможно, медноволосый ангел стал не только самым первом в мире астрономом, но и самым первым художником, кистями которого стали его собственные руки, а красками – бесчисленные белила звёзд. Тем не менее, Рафаэль легко отмахнулся от своих обожжённых пальцев, губами коснувшись своих запястий и наскоро исцелив мелкие ранки, лишь бы не мешались, и с энтузиазмом пятилетнего ребёнка рванул исследовать Её новых созданий. Те тянулись к нему, как железная смесь – к магниту, будто чувствовали кого-то «своего» в этих мягких, пахнущих домашней перепёлкой перьях и ласковых руках. Они чувствовали неподдельную любовь и лучащуюся от незнакомца ангельскую благодать и принимали его безоговорочно. Рафаэль же был абсолютно восхищен Ей и Её новыми творениями. Чего только стоили звонкокрылые птицы, прорезающие крыльями, будто ножницами, крепко натянутый небесный свод? Ночью, правда, многие из них спали в своих уютных гнёздышках, каждая в своём, и это так сильно напомнило ангелу о его звёздах, точно так же гнездящихся на своих орбитах, что он невольно залюбовался, затаив дыхание, крохотным пёстрым щеглёнком, зарывшегося клювом в светленькие перья на своей же собственной грудке. Это было прелестно. Просто восхитительно. Обежав по периметру весь сад, ангел, совершенно выбившись из сил, упал в густую тёмно-малахитовую траву под каким-то деревом и, едва успев коснуться головой земли, провалился в сон. Спустя пару минут к тому же самому дереву приползла малюсенькая, вёрткая и глянцево-блестящая тёмно-оливковая змейка, и, осторожно потрогав воздух своим раздвоенным языком, вплелась, будто атласная лента, в густой медно-рыжий водопад кудрей, да там и осталась, ткнувшись острой мордочкой куда-то в ангельский висок. Змеёй этой была чёрная мамба, которой ещё только предстоит прославиться как самой агрессивной и ядовитой змее всей Африки. Змее, про которую Тарантиновская Элли Драйвер скажет: «В Африке ты должен помнить следующее: слоны опасны, леопарды опасны, чёрная мамба опаснее всех». Рафаэль же, какая жалость, об этом и знать не знал, а потому спал себе спокойно, и звёзды целовали его веснушки своими лучами, и ночь укрывала его своим бархатным покрывалом, а на дереве над его головой нарождался первый плод. Этим плодом было яблоко. И сказала Бог: да произведёт вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы да полетят над землёю, по тверди небесной. И сотворила Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода, по роду их, и всякую птицу пернатую по роду её. И увидела Бог, что это хорошо. И благословила их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в морях, и птицы да размножаются на земле. И был вечер, и было утро: день пятый.