Я прошу тебя, выживи

Болит душа от потерь. Верю я, ты тоже верь. Наступит день, уйдёт печаль. Придёт весна, уйдёт февраль. И мне не жаль, ничего не жаль. Полный газ и в пол педаль. Время стоп, стоп печаль, Улетай. - Здесь новые документы, виза и два билета на рейс. Я не знаю куда их брала Бьянки, но мне этого и не нужно знать. За окном промозгло, серо, сыро. Дождь барабанит быстро, гулко, обреченно. И он такой родной, привычный, но что-то изменилось. В глазах усталость, в движениях резкость, в словах недосказанность. Это какой-то ненужный, далеко не первый отель. У них с десяток урванных у судьбы и парочки трупов в коридоре минут. Рваные и слишком быстрые секунды громко тикают в ушах, добавляя обреченности и неверия, подгоняя усталость. Когда же все они успели так измениться, Ками? И Ямамото, непривычно серьезный, непривычно курящий. В глазах темный, шальной блеск. Шрам на подбородке заклеен криво, аккуратнее обработать просто не было времени. Да и он сам не дал. Как же, память. И Хаято, бледный, с темными кругами под глазами и разбитой скулой, быстро объясняющий, куда ей дальше ехать. - Уедешь тоже вместе с ней. Всё остальное она тебе объяснит. Она умеет скрываться. Если с ней что-то случится – ориентируйся на месте сама. Нигде, запомни, нигде не задерживайтесь больше месяца. Иначе… - Ты сегодня слишком оптимистичен, Гокудера, –Такеши усмехается, но в этой усмешке сквозит что-то страшное. Он резко встает, подается к пепельнице и грубо стряхивает пепел с сигареты. В его глазах сила. Для боли там сейчас просто не место. Он даст ей волю потом, но не сейчас. Иначе еще одной жизнью меньше. – Неделя ваш максимум. Всё уже давно изменилось, и нам пора это принять. - Да. Неделя. Ты прав, – Хаято странно смотрит на него. Слишком обреченно. Он сейчас даже готов подчиниться. Лишь бы спасти еще парочку таких ценных и дорогих жизней. – И не реагируй на сообщения от лица кого бы то ни было из наших. Иначе… - Мы можем просто не успеть. Как сегодня. В отличие от моего отца, у вас не будет даже катаны. И всё это будет зря. Не подводите. - Бьянки – киллер, – Гокудера пытается сказать резко, даже грубо, но не выходит. Получается слабо и неубедительно. Просто для отмашки. Сам прекрасно понимает, что нет смысла возражать. На это уходит такое ценное время. Ямамото даже не отвечает. Знает ведь, все прекрасно понимает. Время на ответ можно потратить на лишнюю затяжку. Это сейчас важнее, чем бессмысленные ссоры. - В общем, Хару… - Он поднимает на нее взгляд и запинается. Она прямая, тонкая, исхудавшая, недвижная, натянутая до предела, будто струна. Дернуть – и сорвется ко всем чертям. На истерику или безмолвные рыдания. Он уже и забыл почти, когда видел её другой. Помнится, пару лет назад, тогда на берегу моря она еще смеялась. В то время их еще не травили, как собак. Тогда, еще не вырезали большую часть семьи. Тогда, все еще готовились к свадьбе Тсуны. Тогда, еще никто не собирался на похороны Киоко. Тогда еще не убили девятого с внешним советником. Тогда… Тогда. Тогда она не стояла, прислонившись лбом к стеклу, пытаясь поймать губами капли, стекающие с обратной стороны стекла. Его хватает только на то, чтобы сделать пару шагов к ней и обхватить хрупкий стан, рискуя сломать. Обнимает, сжимает судорожно, крепко, уткнувшись носом в изгиб точеной шеи. Минута. Этого так мало. После полугода разлуки. И непонятно еще, сколько… От одной этой мысли горло сжимает спазм, и чувства рвутся потоком наружу. Нельзя. Не сейчас, только не сейчас. Не время. Не здесь и не сейчас. Она уже давно перестала считать те бессонные ночи без него, остановившись на 79. Прекратила. Просто чтобы не сойти с ума. Они не знали, сколько еще минут осталось. Сколько таких истеричных, холодных ночей будет. Не знали, сколько городов придется сменить. Два года назад этот город был одним из немногих, в котором их хотели убить. Сейчас этот город - один из последних, в котором их не пытаются зарезать открыто, прямо на улице. Они просто любили. Судорожно, будто в последний раз. Скорее всего, в последний раз. - Хаято… - Она разворачивается медленно. Он поднимает зеленые, сухие глаза на нее, пытаясь взглядом выхватить в этом силуэте что-то такое, ради чего ему стоит жить. Ради чего нужно бежать, а не просто пустить пулю себе в лоб прямо сейчас. Зачем идти против своей гордости, запрещая себе принять открытый бой, послав к чертям все доводы рассудка? Зачем так судорожно цепляться за жизнь? Она кладет руку ему на затылок и прижимается лбом к его лбу. - Выживи… Прошу тебя, выживи… Она крепко зажмуривается и твердит это медленно, беззвучно, но этого хватает. Он сжимает зубы до скрипа, не раскрывая глаз. Страшно. Страшно снова отпускать ее. На его губы падает пара ледяных капель. - Всё еще будет, Хару, - он нервно сглатывает. Глаза раскрывать нельзя. Откроешь, и придется уходить. – Это же не может так глупо кончиться. Ты же сама знаешь. Мы еще соберемся все вместе. И тупая корова будет краснеть перед И-пин, и Рехей будет кричать Хане что-то во имя экстрима. И Хибари камикоросом грозить будет. И Мукуро его злить будет. Живой, не иллюзия, представляешь? И Хром улыбаться несмело будет. И Ямамото смеяться снова будет. И Тсуна будет. Его Реборн снова поучать будет. И мы с тобой там будем. Всё будет. Ты же веришь. Она его не слышит, ее плечи сотрясаются в беззвучном рыдании и губы шепчут, словно сами по себе: – Выживи… - Выживу, моя милая. Ради нас. Ты же… - Пора. – бесстрастно отмечает Ямамото, захлопывая крышку часов. В Гокудере поднимается холодная волна ярости. Нет, не на друга – тот лишь констатирует. На обстоятельства. На тех тварей, из-за которых это все продолжается. Он проводит ладонью по ее щеке. Хару вцепляется в эту руку. Отпускать так больно. Словно бы кусок сердца вырывают. Надо. Он отпускает её и разворачивается к Такеши. Тот уже ждет его возле двери. Они уходят, не прощаясь, не оборачиваясь, быстро, рука об руку. Ее рука безвольно опускается вниз. Взгляд падает на пакет с документами. Действительно, пора.