Katniss Everdeen в мире Панема: в поисках прототипов персонажа и вселенной

      Кто такая Люси Грэй, которая поёт приятные слуху баллады, но умеет вызывать неприязнь и даже ненависть, увлекает толпу поклонников и не теряется в центре внимания, но любит иногда в одиночестве побродить по лесу? Она появилась в Дистрикте-12 из ниоткуда и исчезла, не оставив следа, попутно победив в ужасных играх, которые были в ту пору такими же жестокими, как в славную эпоху Финника, Катона и Katniss, но не знали ни спонсорства, ни гламура предреволюционного Капитолия. То был Капитолий послевоенный, заставленный остовами сгоревших дворцов, одетый в поношенный китель миротворца и обутый в дырявые военные сапоги, питавшийся гнилой капустой. Тот Капитолий мечтал увидеть на Арене одно только наказание восставших, одну только месть и ничего, кроме мести.       На те игры трибуты приезжали в товарном вагоне и ждали выхода на арену в зоопарке, сидя в клетках, как преступники под ареной римского Колизея, перед тем как быть отданными на растерзание львам или медведям. На Жатву они выходили босиком и в лохмотьях — всё своё лучшее оставляя тем, кто уже пережил кровавую церемонию или ещё не дорос до неё. И можно себе представить, что Люси с её материнским концертным платьем и легчайшей косметикой произвела тот фурор, который был недоступен Диадеме 64 года спустя, несмотря на все её бриллиантовые колье и золотые нити. Первопроходец может быть только один. Остальные обречены стать эпигонами, пришедшими после.       Откуда же взялась — незнакомка со сценическим псевдонимом из забытого (в Панеме, конечно, а не в нашем прекрасном мире, для которого Панем стал жестоким будущим) стихотворения забытого поэта? И тут внимание, цитата:

Часов в восемь утра, остановившись, чтобы поточить косу, Арсен заметил в нескольких шагах от себя гадюку, скользящую по жнивью между двумя валками. По его телу пробежала дрожь, а сердце сжала лёгкая тоска, как иногда в лесу, когда он слышал шум какого-нибудь шевеления в середине густого куста. В пятилетнем возрасте, собирая однажды ландыши, он дотронулся рукой до змеи, и с тех пор у него остался страх перед пресмыкающимися. Гадюка неслась вперёд, прямо, как стрела, едва изгибая тело, держа неподвижной плоскую головку и наблюдая за юношей своим маленьким, проворным, как у птицы, глазом. Полный ненависти и отвращения, Арсен бросил под ноги точильный брусок. Взяв поудобнее косу, он прыгнул вперёд и сделал короткое, точное движение, послав лезвие косы вровень с травой. Змея видела, как он замахивался и отпрянула в сторону, где её нельзя было достать. А когда он опять поднял косу, она уже скользнула под валок. Арсен стоял со сжатым от нервного напряжения горлом и стерёг то место, где гадюка исчезла, предполагая, что она там притаилась, настороженная и готовая к броску, и ему даже показалось, что он видел, как блеснул её маленький глазок с холодным, устремлённым на него из-под складок кожи взглядом, от одной лишь мысли о котором ему делалось нехорошо. Внезапно он заметил, что птицы в лесу перестали петь, и, стоя в центре этой неожиданно воцарившейся тишины, он почувствовал себя слабым и уязвимым. Пока он готовился пошевелить кончиком косы сено, гадюка выползла несколькими метрами дальше, преодолела открытый участок и, скользнув в высокую траву, исчезла. Арсен, не отважившийся сделать ни шага, чтобы преследовать её, заметил в этот момент, что его руки судорожно сжимают косу, а колени дрожат… Упорное молчание птиц стало в конце концов беспокоить его больше, чем ощущаемое им незримое присутствие многочисленной и затаившейся живности. Чтобы развеять свою тревогу, он решился зайти в лес. Нарочно выбрав именно то место, где скрылась гадюка, он направился по тропинке в сторону источника под названием Соляр, куда он надумал сходить напиться прохладной воды… Он старался убедить себя, что всё это доставляет ему удовольствие, и приостанавливался, чтобы раздвинуть траву и попытаться застичь беглеца врасплох. Так он шёл несколько минут и вдруг почти без волнения увидел, как на скрещение тропинок выползла гадюка. Подлиннее и потоньше, чем та, что появилась на лугу, она ползла неторопливо, вызывающе выпрямив шею. Змея повернула к нему свою плоскую голову, словно оценивая его взглядом, и Арсен, успевший рассмотреть кусочек нежной, мягкой кожи под челюстью змеи, почувствовал, как его снова охватывает какое-то паническое возмущение. Впрочем, это чувство не успело в нём развиться. Вслед за гадюкой в поле его зрения появилась девушка, крепко сложенная, с горделивой осанкой. Одетая в белое чуть ниже колен льняное платье без рукавов, босоногая, она шла размашистой походкой, слегка выгнув вперёд спину. В красоте её загорелого, выразительного лица было что-то мужское. Её уложенные венцом чёрные как воронье крыло волосы украшала витая серебряная диадема в виде тонкой змейки, державшей в зубах большой овальной формы прозрачный камень красного цвета.

      Точно также пройдёт по Арене Люси Грэй, окружённая роем змей-переродков, скользящих между её голыми ногами, но не смеющими её тронуть, потому что она их королева, хозяйка и повелительница. Певчие птицы, сойки-мутанты и переродки-пересмешники будут молчать, когда придёт время ползучих гадов. Впрочем, девушка из цитаты появилась за 77 лет до выхода в свет антиутопии С. Коллинз. Её не то изобрёл, не то подметил Марсель Эме, в военном 1943 г., в оккупированной Франции, расстреливавшей партизанов-маки и одновременно тайно им сочувствовавшей, совсем как люди из покорённых в финале Тёмных времён дистриктов Панема, последним утешением которых были печальные баллады мисс Грэй. Образу змеи-фарамины или вуивры он придал вид девушки-оборотня с рубиновой диадемой на голове — притягательной, обходительной, опасной и мстительной, с которой лучше не встречаться. Такая определённо вернулась бы с Арены панемских игрищ. И легко отомстила бы их организаторам, если бы у неё появилось такое желание. Может быть, чужими руками, как, собственно, и отомстила Люси Грэй изобретателю Голодных Игр Каске Хайботтому, превратив молодого Кориолана в одну из своих ручных змеек…       Конечно, можно задаться вопросом, читали ли С.Коллинз повесть Марселя Эме, попадалась ли ей на глаза его экранизация 1989 года или снятый по её мотивам сериал 2011 с его озёрным логовом, заставляющим всерьёз подумать о финале "Баллады о змеях"? Относительно последних двух пунктов едва ли. Французские фильмы и сериалы за пределами «шестиугольной страны» известны разве что узкому кругу поклонников или специалистов-кинокритиков. У повести и восточно-французской легенды, пожалуй, чуть больше шансов.       Но сходство поразительно, не правда ли…