Когда ты очнешься

Лука       Он бежит по одинокому ночному городу и не видит ничего вокруг. Он бежит по смолисто черному асфальту и ему кажется, что черный — это истинный цвет его жизни сейчас. Легкие горят, и это по-мазохистски приятное чувство. Хотя бы он чувствует что-то. Ему нравится чувствовать эту жгучую боль, она греет и заполняет холодное тело своими спазмами. Чем-то похоже на алкоголь. И даже немного отвлекает от мрачных мыслей, которые шумным ульем жужжат в голове. Но отделаться от них полностью невозможно. И даже обветренные от ночного ветра губы, сбитые в кровь руки и стертые о грязные улицы кроссовки не помогают.       Кто он такой? Почему живет? Какой смысл в его глупой жизни? Лука ненавидит свое одиночество до коликов в душе. Он ненавидит всех вокруг, потому что не заслуживает эту агонию одиночества. Он ненавидит себя, потому что думает, что не достоин любви. Кто он такой вообще, чтобы жаловаться. В мире столько людей страдают по настоящему, по серьезному, а тут какой-то глупый подросток хныкает, потому что никто его не любит. Он не имеет права жаловаться. Он не дает себе это право. И от этого всего он бежит не разбирая пути.       Бежит от себя. Потому, что надоело жалеть себя, а потом бить стены и резать руки, наказывая себя за жалость, и в то же время давая нужную дозу, позволяя забыться в шипучей боли и новой волне жалости. Жалости и отвращения. Он бежит от себя, потому что не может больше просыпаться один, потому что его тошнит уже от того, что никому не нужен, от того, что живет в своей голове и некому рассказать свои гнетущие мысли. Никого никогда не интересует это и не будет интересовать.       Лука долго ждал. Слишком долго. Был брошенным родителями, с которыми он, на самом деле, и не был никогда близок. Был непонятым друзьями, которым он, собственно говоря, никогда и не пытался показать истинного себя. Он даже не знал кто это — истинный он. Он просто был один. И он ждал, а как-то раз просто потерялся. Он, наверное, больше всех в этом мире нуждается в людях, в человеке. Но он теперь уже не хочет ничего и никого. Не верит попросту. И уже не знает, умеет ли сам что-то чувствовать. Он, кажется, превратился в настоящую дрянь в своих приступах жалости и ненависти. Забылся и не заметил, как разучился быть хорошим человеком, другом, сыном. Жалел себя, ненавидел себя. Да он сам себе отвратителен был и есть. Теперь даже еще похлеще.       И снова в голове: не смей жалеть себя, посмотри на других, ты здоров, у тебя все есть. Чего еще надо? Что, мало людей живут одинокими? Тем более, когда сам уже не веришь в любовь и всю эту чепуху. И все у него есть, и ни в чем, вроде бы, сильно не нуждается. Но внутри дыра. И со временем она не затягивается, а только растет, как прорва. И вот опять. Все по кругу. Жалость, отвращение, ненависть. Проклятая карусель. И он бежит от нее по ночному городу и не видит ничего вокруг. Набирает скорость что есть мочи, что хватает духу и сил в грудной клетке.       Адреналин заряжает. Может быть, это станет его личным наркотиком. Жаль, у него нет гоночного автомобиля, чтобы совсем раствориться на скорости в темных улицах развратного города, разбиться на атомы за тонированным стеклом и дышать ночным ветром и адреналином, впитывать его всем телом и забывать. Забывать забывать забывать.       Все что было, а может и все, что будет. И, может, тогда черные улицы отпустят его и позволят взлететь. Но это только мысли. Снова мысли, все та же ржавая карусель. И Лука бежит не дыша и не глядя. Словно в вечность, словно от этого зависит его жизнь. И, в какой-то степени, так и есть.       Он почти добивается этого, почти взлетает, когда из-за угла на него обрушивается свирепый визг горящих от торможения шин. Это все, что он чувствует: оглушающий вой, за которым следует слепая тишина, запах горелой резины и теплая боль, которая растекается по телу волнами и опьяняет жгучим и до дикого странным спокойствием. Он наконец-то горит изнутри весь, наконец-то ему слишком больно, чтобы думать. Он наконец-то спокоен. Элиотт       Маленький мальчик сидит под мостом и плачет. Он ростом почти под два метра, сутулит плечи, когда ходит, но сейчас он такой маленький. Он не чувствует холода промозглой земли и ночного ветра. Не чувствует, как его руки превращаются в ледышки. Не чувствует, как уже давно замерзшие легкие словно на последнем издыхании выталкивают клубочки углекислого газа, который по цвету уже напоминает жидкий азот. Он сидит под мостом и плачет.       Он жалок, просто жалок. Он, как оказалось, не приспособлен к жизни, и если бы это было самым ужасным. Он не приспособлен к жизни и вдобавок отравляет жизни других. Жизни близких ему людей, которые, на самом деле, так далеки. Словно искра блуждающего за тысячи световых лет спутника, его никчемная жизнь далека от всех, кто думает, что знает где он. Кто верит, что знает, где он потерялся, где он заблудился, ступил не на ту дорогу, но вскоре вернется домой. А он продолжает странствовать вдали от мира и только слабое свечение, его хрупкая оболочка, подают признаки жизни зевакам. И даже так он умудряется уничтожать жизни. Его родителей, бывших друзей, девушки. Он первоклассный яд. Хочешь сделать из своей жизни каторгу? Элиотт готов помочь. Даже одного маниакального эпизода его воспаленного мозга хватит, чтобы напугать самого смелого.       Уже от того, сколько натерпелась Люсиль, ему становится тошно. А что говорить о родителях, у которых сердце обливается кровью каждый раз, когда их единственному сыну снова плохо, и они никак не могут помочь ему. Он даже не может себе представить, насколько это должно быть ужасно. И это самое худшее. Он привык к своим скачкам настроения, черным, как смоль, депрессиям и красным маниям. Он привык нырять из одного состояния в другое, лишь ненадолго всплывая к солнцу, чтобы глотнуть воздуха перед следующей битвой. Сам он ко всему этому уже привык. Но мучить этим всем других он не хочет. Возможно, он и заслужил эту пытку, но не его семья. Он должен оставить их всех, должен освободить их, позволить, наконец-то, жить свободно и не быть прикованными к нестабильному подростку.       Но вот так ирония, он ужасно боится остаться один. Не признается себе в этом, храбрится. Но такими холодными черными ночами он прячется в своем убежище под мостом и плачет, оплакивает все то, чего у него никогда не будет. Он не видит для себя счастливого будущего, не видит любви, не видит света в конце туннеля. И от этого становится только хуже. Он мог бы подарить кому-то столько любви и заботы, мог бы отдать кому-то свое сердце без остатка и не попросить ничего взамен. А должен строить стены вокруг себя и ограждать посторонних от опасности в своем лице. Никто никогда не захочет принимать любовь от такого, как он. Да он и не позволит. Особенно после Люсиль, которая уже столько лет верной тенью следует за ним шаг за шагом, поддерживает, пропускает все его приступы через себя и всегда ждет его обратно. А он ничего не может ей дать. И она, казалось бы, ничего взамен и не просит, но в глубине души они оба знают, он не любит ее, да и она уже давно перегорела, перестрадала, и осталась только привычка и обязанность перед совестью. И Элиотт не хочет так. Не хочет так больше с ней и не хочет больше ни с кем. Большое везение, что они не влюблены, в любви было бы еще больнее. Это ведь так страшно, когда тебя ранит тот единственный человек, который значит для тебя весь мир, и это еще страшнее, когда этот человек ничего не может с этим сделать, заключенный в своем собственном подсознании.       Нет, Элиотту нельзя любить и нельзя быть любимым. Да и вообще, в мире было бы гораздо лучше без него. Эта мысль яркой вспышкой не в первый раз пролетает в его голове, и теперь он с готовностью хватается за нее, как за спасательный круг. Разве не идеально? Здесь, в этом месте, которое видело все его слезы и страдания, апатии и падения, избавить мир от своего существования. Этот город, как большой муравейник, никто и не заметит исчезновения. Зато дышать всем станет легче. И маленький заплаканный мальчик горько улыбается своим мыслям. Ему кажется, он готов. Ему кажется, время настало. Ему кажется, если он уйдет сейчас, может быть ему повезет в другой жизни.       Маленький мальчик сидит под мостом и плачет. Он ростом почти под два метра, сутулит плечи, когда ходит, но сейчас он такой маленький. Его депрессивная фаза поглощает его изнутри, а снаружи терзает острое лезвие. Кажется, в Париже начинается дождь.