Когда ты очнешься

      Элиотт всегда был очень любопытным. И даже, почти побывав на смертном одре, это никак не изменилось. Ему нравилось наблюдать за жизнями других людей, за тем как они ссорятся, мирятся, влюбляются, ловят удачу за хвост или прожигают время. Это отвлекало, захватывало его. Потом ему часто становилось хуже, одиночество ощущалось еще сильнее в толпе чужих и безразличных лиц. Но это было его хобби, его секрет мазохиста, который, как минимум, неплохо развеивает скуку.       В больнице с этим оказалось намного труднее. Снующие туда-сюда медсестры надоедают ему уже через день, детальные истории жизни его лечащего врача и психотерапевта он придумывает через три. Становится скучно. Элиотт даже пару раз жалеет, что его, как самоубийцу-неудачника, не отправили в какую-нибудь психиатрическую клинику, там интересных объектов для наблюдения было бы намного больше. Но врачи в этом смысла не видят, биполярное расстройство парня не было сюрпризом, депрессивные фазы и их последствия — не новость. Он не раз проходил уже все обследования, у него есть все нужные препараты, показания врача и без того достаточно встреч с психологом и психотерапевтом. В кои-то веке принято решение не усугублять ситуацию и не отправлять пациента в психушку, подрывать и так хрупкую нервную систему. То, что, если бы наблюдательный любитель ночной спортивной ходьбы не оказался в нужное время в нужном месте, парня уже не было бы в живых, оказывается делом десятым. Поэтому теперь Элиотт лежит в скучной городской больнице и лечит резанные вены. Ну, и время от времени ходит к местному психотерапевту. Не мог же он отделаться так легко. Последний, кстати, поначалу кажется Элиотту очень интересной личностью, но лекарь упорно не желает признаваться в этом, постоянно молча и стеклянными глазами рассматривая своего пациента, лишь изредка задавая наводящие вопросы, поэтому и этот персонаж парню быстро наскучивает.       Хронический дождь за окном, который не прекращается еще с того самого дня икс, меланхолическую атмосферу больницы никак не улучшает. Элиотту кажется, что еще немного, и у него поседеют волосы и начнет сыпаться пыль. Отчаянно хочется пить кофе и курить. Он любит черный, как смоль, кофе с сахаром, и даже только за это его считают ненормальным. Ему же кажется, впору считать ненормальными тех, кто пьет эту светло-серую больничную бодью из автомата. Тем не менее, на четвертый день своего бесцельного пребывания в четырех белых, пропахших дезинфектором стенах пациент сдается и выходит из палаты с твердым намерением найти что-то, хотя бы издалека похожее на бодрящий напиток. И пусть он будет самым гадким в его жизни, Элиотту нужен кофе, раз уж курить в больнице совсем нельзя. Он достаточно окреп, чтобы самостоятельно передвигаться по коридорам, и достаточно наглый, чтобы не спрашивать разрешения у медсестер. Выходя, наконец, из места своего заточения, Элиотт слышит напряженные, нервные голоса и тихое всхлипывание и останавливается, не в силах противостоять своему вездесущему любопытству. Кажется, в их сонное больничное царство привезли нового жителя. И кажется, родственники новичка совсем этому не рады. Что не удивительно. Родители самого Элиотта, в очередной раз, чуть не схватили инфаркт из-за его выходки, хотя парень и не понимает, чему они до сих пор удивляются и, почему не понимают его благих намерений. В любом случае, подслушивать в таких ситуациях — настоящее кощунство, но не если ты все равно считаешь себя всего лишь тенью. — Ваш сын получил серьезные травмы и потерял много крови. Но самым страшным на данный момент является внутричерепное кровоизлияние. Его мозг перестал справляться с нагрузкой и для того, чтобы хоть как-то сохраниться, перешел в так называемый спящий режим, — врач говорит достаточно спокойно, будто рассказывает о простом переломе руки, когда его слова звучат более чем зловеще. Видимо, мать нового пациента думает также. — Что это значит, доктор? С ним все будет в порядке? Мы можем к нему? — Вы, безусловно, можете зайти к нему, но все дело в том, что он вряд ли Вас услышит. Мы справились с большинством ран и кровотечений, но зачастую, чтобы вернуться в активное состояние головному мозгу нужно больше времени. Ваш сын сейчас стабилен, может дышать самостоятельно. Но он в коме. И мы не можем Вам сказать, когда он из нее выйдет. И выйдет ли вообще, — последние слова доктора звучат тихо и немного печально. Слышатся женские рыдания. — Коматозное состояние еще не до конца изучено. Никто не знает точно, может ли человек слышать окружающих, воспринимать что-то извне. Зачастую люди, выходящие из комы, ничего не помнят об этом периоде. Некоторые просыпаются уже через неделю, некоторых приходится ждать годами. Но, пока Ваш сын стабилен, я уверен, что он скоро вернется к Вам. Нужно просто дать сознанию время понять, что самое страшное уже позади, и он в безопасности. Кома — это тот же инстинкт самосохранения, только более глубокий. Но Вы можете зайти к нему, попробуйте поговорить с ним, возьмите его за руку. Возможно, это поможет.       Женские рыдания становятся немного тише за закрывающейся дверью палаты. Палаты, которая так удачно находится прямо за углом от самого бесстыжего подслушивающего. Элиотт думает, что бедному мальчику в коме попался не самый чувствительный и эмпатийный врач. Элиотт думает, что ему очень нужно встретиться с этим мальчиком в коме.       Только поздней ночью пациенту удается вновь выбраться из своего заточения. Его цель — палата за углом. Он всей душой надеется, что родители паренька в коме уже ушли или хотя бы уснули и не заметят появления непрошенного гостя. К его счастью, новичок в помещении один. На стене напротив больничной койки весит папка с информацией о больном, и Элиотт в первую очередь хватается за нее, даже не взглянув на самого пациента. И ему не стыдно. Он должен перепроверить, а иначе просто не поверит в свою удачу, повстречать, наконец-таки, человека в коме. Ему всегда было до ужаса интересно, как же это, когда ты вроде жив, но твой разум ни на что не реагирует. С его, впору его психическому расстройству, приобретенными суицидальными наклонностями или, как он сам говорит, благими намерениями избавить близких от обузы, коматозное состояние где-то между жизнью и смертью кажется чем-то вроде запретного увлечения. Он, в свое время, многое прочитал об этом, но опыт людей, переживших и проснувшихся очень разнился, и парень попросту не знал, чему верить. А теперь ему выдается шанс самому познакомиться, если это можно так назвать, с человеком в коме, и, возможно, даже застать его пробуждение. Бессовестно и эгоистично, но эту маленькую пакость Элиотт себе позволит. В конце-концов, он чуть не умер. А парень в коме все равно вряд ли вспомнит что-то из этого периода времени. Это было тем, в чем сходились почти все пережившие кому — воспоминаний почти никаких, только короткие размытые отрывки, больше похожие на сон. Время давно перевалило за полночь, вокруг загробная тишина и темнота, только маленький ночник освещает палату. Элиотт подходит к источнику света и читает чужую историю болезни.

«Лука Лалльман… пострадал в аварии… Потеря крови… Закрытый перелом ребер с сопутствующим давлением на легкое… Защемление нерва… Внутричерепное кровоизлияние… Пациент стабилен и находится в коматозном состоянии…»

      Значит, все так и есть. Прочитав перечень столь тяжелых травм, парню становится жаль новичка. По сравнению с ним, пару порезов на предплечьях кажутся детским лепетом. Ему хочется узнать, что же произошло, как этот человек попал в аварию. Он возвращает больничный документ на место и присаживается рядом с койкой больного. В тусклом свете разглядеть что-либо тяжело, но Элиотт подмечает красиво очерченные черты молодого лица и безмятежное выражение. Как-будто он спит, а не борется где-то там за жизнь. А может и за смерть. Врач ничего не говорил о случившемся, в истории болезни мало что написано, да и сам паренек не выглядит так, словно пытался свести счеты с жизнью, но Элиотт знает не понаслышке — не стоит недооценивать самоубийц. Тем не менее, здесь он сейчас не за этим. Выживет новенький или нет, а также — хочет он выжить или нет, сейчас не входит в его компетенцию. Элиотт здесь ради своего маленького эксперимента и, чтобы унять любопытство. Как долго он мечтал познакомиться с коматозным, и вот этот момент настал. Ради этого стоило пытаться погубить себя. — Ну привет, Лука.

***

      В первый свой визит Элиотт, несмотря на присущую ему дерзость и нигилизм, чувствует неловкость и не хочет нарушать покой Луки. Он лишь рассматривает его лицо в полумраке, размышляя о чем-то своем, пока не засыпает в самом неудобном в мире кресле. На рассвете он успевает удрать из чужой палаты прежде, чем его заметят медсестры на обходе, лишь мимолетом бросив взгляд на красивое лицо в розовых лучах едва проснувшегося солнца. Все еще тяжело верится, что разум этого парня сейчас сражается за возможность очнуться, а тело в агонии заживляет тяжелые раны, так мирно выглядит юное лицо. Элиотт не прощается, он уже знает, что еще вернется сюда, к своему новому другу в коме. И так и случается.       После утреннего обхода он оставляет свою дверь слегка приоткрытой и, то и дело, выглядывает в коридор, высматривая родственников Луки и выжидая момента, когда он сам сможет снова посетить его. К его собственному удивлению, имя Лука уже привычно звучит у него в голове. Оно даже нравится ему, уж точно больше чем «новичок» или «коматозный». «Лука» значит свет, и это, почему-то, кажется Элиотту как нельзя кстати.       В этот раз ему снова приходится ждать наступления ночи, прежде чем он может прокрасться незамеченным в чужую палату. — Привет, новый друг. Надеюсь, ты не очень против, что я тут к тебе захаживаю по ночам. Тут в больнице, знаешь ли, ужасно скучно. Но мне кажется, мы с тобой поладим.       Элиотт сам не замечает, как начинает одностороннюю беседу с Лукой. Почему-то это почти не кажется сумасшедшим разговором с самим собой. Чем-чем, а шизофренией парень пока еще точно не страдает. — Извини за мою бессовестность и нахальство, но я позволил себе подслушать разговор твоего врача с родителями. Ну, и прочитал твою историю болезни. Надеюсь, ты не сильно против. В любом случае, как же тебя угораздило, друг? Попасть в аварию — это фигово, а еще и с такими последствиями. Интересно, ты был за рулем? Выглядишь слишком молодо чтобы самому водить, если честно. Можешь считать это комплиментом. Тогда ты, наверно, был на пассажирском сидении. Или вообще не в машине? Вот если ты был пешеходом, которого сбила тачка, это вообще не смешно. Вернее, это, конечно, так или иначе не смешно, не пойми меня неправильно, но если тебя, вот такого маленького, на всей скорости сбивает непоколебимая груда железа — это совсем ужасно.       Элиотт улыбается сам себе и своей непутевой речи. Хорошо, что Лука этого не вспомнит, а если и вспомнит, то только рваными моментами, и то подумает, что это был всего лишь сон. В коридоре слышатся шаги, и Элиотт одергивает себя, вспоминая, что сейчас ночь, и вовсю ощущая больничную тишину вокруг. С местной звукоизоляцией его монолог, возможно, было слышно даже на медсестринском посту. Ему, определенно, стоит быть тише, если он хочет остаться здесь. Парень снова присаживается на неудобное кресло у кровати и замолкает, не в силах оторвать взгляд от спящего юноши. Сегодня он чувствует неловкость иначе, она из стыдливости и страха побеспокоить чужого человека перерастает в желание не наговорить глупостей, и не выглядеть идиотом именно перед Лукой. Хотя, это уже и есть самая большая глупость, потому что Луку, в его состоянии, сейчас вряд ли волнует какой-то неизвестный в его палате. И Элиотт лишь неумело пожимает худую и холодную руку, прежде чем самому отправиться в беспокойный сон, чтобы на рассвете, вопреки затерпшему телу, быстро сбежать к себе, опасливо оглядываясь, словно преступник, который скоро вернется на место преступления. В это утро застенчивая улыбка не сходит с его лица.

***

      Элиотта не выписывают. Его врач считает, что сам он еще слаб, а новая, незнакомая обстановка должна, по его мнению, положительно повлиять на психику пациента. То, что дома, как говорится, и стены лечат, ему, видимо, не известно. Но Элиотт и не против. Впервые за его короткое, но относительно мучительное пребывание в больнице ему не хочется уходить. В этот раз бескомпромиссность врача играет ему на руку. Парень не спускает глаз с палаты нового друга весь день, и к вечеру, когда видит, что его мать покинула помещение, украдкой пробирается в уже знакомую комнату с уже, как кажется, знакомым человеком. Это мало поддается здравому смыслу, но Элиотт скучает по Луке, хотя и не видел его всего день. Сегодня за окном еще не полностью потемнело, знойный город стоит в сгустившихся сумерках и этого света достаточно, чтобы вновь полюбоваться лицом бледного мальчишки в коме. — Привет, новый друг. Я тебя, наверное, до ужаса раздражаю своими визитами, да? Тебе было бы гораздо приятнее, если бы рядом была твоя мама, но я видел, как она ушла недавно и подумал, что тебе, возможно, одиноко без нее. Ладно, кого я обманываю, я думал только о себе, потому что мне было скучно и хотелось вновь поболтать с тобой. Но теперь я поразмыслил и понял, что, возможно, я все-таки не такой эгоист и сейчас с успехом скрашиваю твое одиночество, так что я не так уж плох. Боже, что я вообще несу.       Элиотт снова ощущает подозрительную неловкость от того, какой бред он, должно быть, говорит. «Хотелось поболтать с тобой?» Серьезно? — Ладно, сдаюсь, я, честно говоря, просто не знаю, как говорить с людьми в коме. Имеет ли вообще смысл с ними, то-есть с вами говорить? Мне нравится разговаривать с тобой или вернее говорить тебе, почему-то кажется, что ты очень хорошо умеешь слушать.       Наверное, потому что он молчит — хмыкает Элиотт в мыслях. — Признаюсь, я отчасти использую тебя в своих корыстных целях. Во-первых, я всегда хотел своими собственными глазами увидеть человека в коме, «поговорить» с ним, посмотреть, какого это. Ты, наверно, моего энтузиазма не понимаешь, но это и не страшно. Во-вторых, мне до ужаса скучно здесь, а тебе я могу рассказать что угодно, и от этого как-то легче на душе. Надеюсь, тебе от этого не противно. Хотя, давай начистоту, скорее всего тебе ни холодно, ни жарко от того, есть я тут или нет. Вот чёрт, погоди-ка. Я же даже не представился. Я Элиотт. А ты — Лука, можешь не говорить, я знаю.       И с каких это пор у меня все так паршиво с юмором — задумался парень. Сегодня о нем однозначно нельзя сказать, что он остр на язык. Как, в принципе, и во все его предыдущие визиты, когда он зачастую молчал всю ночь. Теперь он начинает понимать, какой глупой была эта затея и, что ему, возможно, все-таки не стоит больше беспокоить коматозного. Но и уйти он, почему-то, не может. Спать в этом отвратительном кресле до ужаса не удобно, но каким-то невероятным образом те две ночи, что Элиотт провел в палате Луки, были самыми спокойными за последнее время. Он давно не чувствовал себя таким живым. Какая ирония, что живым он чувствует себя именно рядом с парнем, который, возможно, на волосок от смерти. Судьба все-таки такая сука. Этой ночью Элиотт больше ничего не говорит, только держит бедного паренька за руку и рассматривает его лицо. Он думает, что хотел бы знать какого цвета у Луки глаза, когда проваливается в сон.

***

      Так проходят несколько дней. Элиотт, кажется, живет только вечерами, когда отправляется в чужую, уже такую знакомую палату. Что его заставляет все еще ходить туда, ему невдомек. Он пытается объяснить себе это стерильной больничной скукой. В один из вечеров, когда он приходит к новому другу слишком рано, его застает медсестра, но Элиотт клянется, что заходит сюда лишь с добрыми намерениями развлечь больного, ведь он читал о коматозном состоянии в интернете и знает, что таким пациентам нужно как можно больше общения. Собственно говоря, в этом мало лжи, разве что только его обещание покинуть палату до отбоя, которое он так никогда и не сдержит. А медсестра и не особо против, и Элиотт впервые благодарен безразличности медперсонала.       Он все еще зачастую молчит во время своих посещений, лишь изредка его прорывает рассказать что-нибудь из своего детства, жизни или поделиться, тем как прошел его день, просто выговориться. И все так же, он не чувствует себя неловко потому, что не получает никакого ответа или хотя бы подтверждения, что его вообще слышат. Он чувствует себя неловко потому, что ему кажется, что он выставляет себя полным дураком перед Лукой, поэтому он каждый раз снова замолкает. И тем не менее, он уже почти не помнит, когда в последний раз спал в своей палате. Ему кажется, что он навещает Луку уже давным давно и, что делает он это не из простого любопытства, а потому, что он и сам уже стал ему тяжело переживающим родственником. Элиотту всегда было сложно сближаться с людьми, за годы дружбы он все еще чувствовал себя незнакомцем, своим среди чужих. Но здесь все было иначе. Они были самыми что ни на есть настоящими незнакомцами, Элиотт не знал о Луке абсолютно ничего, кроме краткой версии истории его болезни, он никогда не слышал его голос, не видел его глаз. Но он чувствовал себя не чужим. И этого было достаточно, чтобы вновь и вновь приходить в эту палату. И этого стало достаточно, чтобы Элиотт подумал о том, что он задолжал своему другу. — Ты знаешь, Лука, я тут подумал немного и понял, что поступил нечестно. Я-то прочитал о твоем состоянии в твоей карточке, уж прости меня и мое любопытство, а вот ты и понятия не имеешь почему я здесь. И я имею в виду не только в твоей палате. Может быть, ты думал, что я каждый вечер прихожу в это сомнительное заведение только к тебе, но должен тебя разочаровать, я сам уже больше недели торчу тут. И теперь только ты скрашиваешь мое одиночество, между прочим. К тебе постоянно приходят родители и я пару раз даже видел твоих друзей. Ко мне никто не приходит. Ты не подумай, мои родители любят меня, конечно, это я попросил их не приходить сюда. Не могу им в глаза смотреть.       Элиотт замолкает на мгновение, уходя в свои мысли. С Лукой говорить одновременно легко и трудно. Но ему хочется рассказать. Почему-то, парню не нравится иметь какие-то тайны или недосказанности от этого человека. Да и в конце концов, он же никогда не вспомнит его, никогда не будет знать, что это за больной захаживал к нему каждую ночь и изливал душу. Будь что будет. — В общем, Лука, ты, наверное, подумаешь, что я сумасшедший, и в какой-то мере так и есть. Я здесь потому, что пытался свести счеты с жизнью. Не спрашивай меня, почему я тогда не в психушке, я и сам уже задавался этим вопросом. Но дело все в том, что голову мою уже никак не вылечить, поэтому они просто пытаются вылечить мои вены и недомогание после потери крови. Как-то так. И родителей я видеть не хочу потому, что знаю, конечно, что делаю им очень больно, когда пытаюсь умереть, но все равно думаю, что без меня им будет легче. Вот такой я кретин. Хорошо, что ты спишь, а то сейчас вышвырнул бы меня к чертовой матери и врачам сказал бы, что я психопат полный. Но они-то знают. Поэтому и смотрят на меня всегда с такой жалостью. Ненавижу я эту их жалость. А знаешь, Лука, почему я хотел умереть? Я, кстати, еще не полностью отказался от этой идеи. Это так, про между прочим, только тебе можно это знать. А умереть я хотел от одиночества. Мне все говорят, что это была просто навязчивая идея из-за сильной депрессивной фазы, но это не совсем так. Конечно, и это повлияло, но больше всего влияет скорее само присутствие этой заразы у меня в голове. У меня биполярка. Настоящие дерьмо. И поэтому никто не должен быть рядом со мной, никто не должен страдать. А никто, собственно говоря, и не хотел никогда, кроме, разве что, моих родителей, которых я и хочу в первую очередь от себя уберечь. Кто же еще добровольно обречет себя на такие муки? Я бы хотел любить, очень хотел бы, но видимо не достоин такой привилегии. И пусть оно так и будет, я же все равно всех отталкиваю, спасаю от себя, рыцарь хренов. Какой-то бред опять несу, да? Ну в общем, суть такова — я ужасно одинок, ненавижу себя и свою болячку и считаю, что в мире было бы лучше без меня. И в то же время, я бы очень хотел встретить человека который любил бы меня и, которого я любил бы всем сердцем, знаешь, как в этих детских сказках, но опять же, я бы все равно все испортил и все было бы снова только хуже. Так что тут, кажется, летального исхода не избежать. Больше похоже на бред шизофреника, да? — Элиотт печально улыбается своим словам. — Зато теперь ты знаешь, с кем имеешь дело, и это очень хорошо, что ты не можешь встать с кровати и сбежать, так как мне тут еще наверняка долго торчать придется, а без тебя, друг, я не хочу. Теперь уже точно не хочу.       В этот вечер Элиотт просит своего врача позвонить его родителям и попросить их прийти.

***

      Время идет. Сначала Элиотт рад, что Лука «спит», и не понимает, зачем он, собственно говоря, продолжает к нему приходить. Потом ему становится очень интересно, какого цвета у парня глаза и какой голос, и он признается себе, что уже привык тайком пробираться в палату и разговаривать с ним. А еще позже Элиотт невыносимо жаждет, чтобы человек, которому он постоянно изливает душу, наконец открыл глаза и ответил ему. Он уже не может не приходить к нему.       Состояние коматозного определенно не меняется, Элиотт часто видит его мать, со слезами на глазах покидающую палату сына, слышит тихие перешептывания медсестер, которые уже не обращают внимание на его причудливое пристрастие ночевать в чужой палате. Но он готов поклясться, что один раз, когда он как обычно, выговорившись, изнуренным засыпает, держа Луку за руку, он чувствует крохотное, еле уловимое движение пальцев, словно тот пытается сжать его ладонь. Но после этого случая ничего больше не происходит и надежда Элиотта застать пробуждение нового друга постепенно развеивается.       Он был рад, когда его не выписали в последний раз, но теперь отправление домой, определенно, грозит своей реалистичностью. И лечащий врач и психотерапевт в один голос твердят, что такого продолжительного периода, оплату маленького хитрого продления которого парень выпросил у родителей, в больнице вполне достаточно, чтобы прийти в норму после его попытки суицида. Насколько это вообще возможно в его состоянии. Но они ничего не знают о его новом знакомом из палаты за углом, который за этот месяц, буквально, стал его наваждением и помешательством. И хорошо, что не знают. Депрессивная фаза — это одно, а вот дружить с человеком в коме и общаться с ним каждый день — это уже немного другое. Но Элиотт очень привязался к Луке. Рассказав ему, как он сам попал в больницу, он словно бы перешел какую-то невидимую черту и теперь мог рассказывать Луке все, что было у него в голове. И это чертовски приятное чувство, наконец-то открыться кому-то. Не важно, что этот человек не отвечает. Он не труп, он живой, он просто пока что не может ответить. А когда сможет, Элиотта уже не будет рядом.       Он не питает никаких иллюзий. Да, этот человек нужен ему, он не знает его толком, но чувствует постоянное притяжение к нему, чувствует, что он все слышит и понимает. Тем не менее, когда Лука очнется, он ничего из этого не вспомнит, и последнее, что ему нужно будет в его состоянии — это самоубийца-неудачник, который, кажется, влюбился в вечно молчащее тело под капельницей. В такие моменты Элиотт серьезно задумывается о своем душевном здравии и о том, когда он успел рядом с бисексуальностью увлечься некрофилией. Но он вовремя одергивает себя. Лука живой. Даже более живой, чем он сам. А Элиотт просто очень одинок. В этом нет ничего удивительного или странного. Парень просто, пожалуй, впервые чувствует себя услышанным и понятым, словно наконец нашел свою тихую гавань. Вот только, опять же, сука–судьба дает ему эту гавань в лице коматозного, на короткий срок, по истечению которого одиночка снова станет своим собственным королем и судьей.       Но, у него всегда есть запасной вариант, верно? Не сработал в этот раз, сработает в следующий. И этим он тоже делится с Лукой. Говорит ему, что скучает по его голосу, хотя никогда прежде его не слышал, скучает по его глазам, которых никогда не видел. Говорит, что стал одержим этим мальчишкой, но просит не бояться его, он прекратит докучать ему, как только понадобится. Он уверен что справится. Это только сейчас ему так хорошо в компании спящего, так спокойно, как еще никогда. А потом они станут другими, разбегутся и, возможно, Элиотт завершит начатое. Потому, что незачем себя обманывать. Он и дня не выдержит без Луки. И в этом он ему тоже признается. Как так вышло, он и сам не знает. Где-то он что-то упустил, где-то снова не там свернул, пересек эту тонкую грань, перешел Рубикон и теперь возврата нет. И даже смешно отчего-то. Сам ведь говорил, что хочет любить, хочет отдать сердце. Вот и пожалуйста, люби, пока дают. — А ты, наверное, все еще думаешь, что я конченный псих, да, Лука? Я уже и сам так начинаю думать. Последнюю неделю я здесь, кстати, только из-за тебя. Меня хотели выписать, но я попросил родителей заплатить за мою палату, чтобы я мог остаться еще на неделю. Очень надеюсь, что я не забрал место у какого-нибудь умирающего, иначе это будет на твоей совести, — усмехается он.       Сегодняшний вечер грустный, с нотами прощания в воздухе. Потому, что именно так оно и есть. Элиотт еще не прощается с жизнью, но, кажется, уже прощается с ее новообретенным смыслом. — В любом случае, еще дольше мне тут оставаться не дадут. Меня выписывают завтра, Лука. Завтра утром я уеду и уже не буду раздражать тебя своими разговорами по ночам. Извини, если тебе не нравилось играть роль моего психолога, но честно, ты в ней был идеален. Ты, как ни крути, кажется, идеален. Вот ты мне помог дожить до выписки, а я тебе нет и это паршиво. Но знаешь, друг, я тебя не бросаю. Я буду приезжать к тебе, пока ты еще будешь спать. Медсестры меня уже знают, они меня пустят. И если вдруг ты, ни с того ни с сего, начнешь скучать по мне и моей самотерапии, в чем я, конечно, сомневаюсь, я приду. Буду рядом, пока ты не выкарабкаешься наконец-то. Залежался ведь уже, друг. Тебя ждет жизнь, яркая и долгая. И, может, тебе когда-нибудь мои слова приснятся, и ты подумаешь: что за бред. А я скажу, что только бред я в этой палате и говорил. Ничего путного, да Лука? И потом ты пойдёшь гулять со своими детьми или отправишься в отпуск с женой или поедешь на любимую работу, а я буду наблюдать сверху. И наконец-то узнаю, какого цвета у тебя глаза. Ты, главное, будь осторожнее на дорогах, не лихачь так больше, а то будет некому развлекать тебя, пока ты в коме.       Спустя столько ночей в этой палате на него снова опускается неловкость. На этот раз — неловкость прощания. Когда не знаешь, что сказать, и все слова, вроде, лишние, тем более в их ситуации. Как прощаться с тем, кого полюбил так нежданно–негаданно, так не вовремя, так не в той жизни. — Нет, — Элиотт отбрасывает непрошеные мысли. — Мы не прощаемся, я обещаю, что еще загляну к тебе, новый друг. Мы еще встретимся. А ты пообещай мне одно. Ты мне не должен ничего и я тебе никто, но если ты сейчас слышишь меня, Лука: живи, живи так ярко, как только можешь, живи и дыши полной грудью, потому что жить ты будешь за нас двоих.       Их последняя ночь получается печальной и Элиотт злится на себя из-за этого. Он все порывается сказать что-то еще, но все кажется таким неподходящим, все слова такие пустые и блеклые. И ему остается только лишь держать бледного паренька за руку и вглядываться в мирное лицо, запоминая все черты, пересчитывая все ресницы и веснушки. Он не смыкает глаз этой ночью, боится, словно, если уснет, то Лука просто растает и окажется его иллюзией. Такое ведь тоже может быть? Что не было никакого мальчика в коме, было только одинокое сумасшествие. А может быть, Элиотт сам в коме и видит цветные сны. А может, он тогда умер, и не было никого, кто пробегал мимо и заметил его вовремя. И в страхе он не позволяет себе заснуть ни на мгновение, внезапно осознав всю хрупкость момента.       А на рассвете, как обычно, тихо уходит. На этот раз уже не как преступник, который всегда вернется на место преступления. На этот раз уже навсегда. Да, он обещал Луке вернуться, но он знает, что это — ложь, знает это изначально. Он Луке не нужен, никогда не был и не будет. И теперь Элиотт осознает, что и ему самому это все слишком. Слишком тяжело видеть хрупкое тело под капельницами, которое борется за жизнь, которое теперь просто обязано выжить. Слишком тяжело ощущать эту потребность в нем, чувствовать, как глупо сердце бьется быстрее в его немом присутствии. Слишком тяжело понимать, что «ничего» и «никогда» — единственные слова, что на самом деле связывают их. А самым страшным было бы случайно, по незнанию наткнуться на очнувшегося человека и холодное непонимание в глазах. И Элиотт знает, что его будет тянуть сюда вечно, пока он не уйдет в безвозвратность. Но страх, увидеть чужого в теперь уже таком родном, слишком сильный. И он уходит. Уходит с рассветом и оставляет два сердца биться в палате за углом.