Когда ты очнешься

Сегодня так безбожно хочется курить, Пускать в черное небо сизый дым. Ах, мысли, пожалуйста, прекратите мне душу травить. Дайте, хоть мгновенье, побыть курильщиком простым.

      Элиотт готов уйти. Морально еще не совсем, но зато уже точно физически. Ему не требуется и пяти минут, чтобы собрать свои вещи. Теперь остается только дождаться матери, которая вызвалась отвезти его домой, как будто он сам не может добраться. Ведь по сути, ничего не изменилось. Все тот же город, те же дороги, все тот же родительский дом. По сути, ничего не изменилось, но кажется, что изменилось все. И Элиотту снова грустно. Лучше бы он не знал, не испытывал таких чувств никогда, странных и не взаимных. Тогда, можно было бы и дальше жалеть себя, бездушно отворачиваться от других. Но он почувствовал, и оказалось, что уходить тоже бывает больно. И уйти насовсем захотелось еще сильнее. Кто теперь еще скажет, что все это только плод его воображения во время депрессии? Вот же он, совсем реальный, не депрессивный и не маниакальный, стоит посреди своей белой палаты и хочет чисто по человечески сдохнуть. Так и не узнав, какого цвета у Луки глаза. А мать все не едет. И где она, когда так нужна. Опять хочется курить. Даже с самим собой не поговорить, паренька с закрытыми глазами рядом не хватает.       Вот ты, Элиотт, каким всегда бредовым был, таким и остался, — размышляет парень. — Ты его час назад видел, что ты тут уже разглагольствуешь о том, как ты по нему скучаешь. То ли еще будет.       Он садится на койку и бессмысленно пялится в стену. Каждый день ждать наступления ночи, когда он сможет сбежать в чужую палату, было тяжело. Ждать, когда он, наконец-то, сбежит отсюда насовсем — невыносимо.       Надо размышлять логически, — кажется, эти мысленные терзания уже не остановить. — Мог ли я действительно влюбиться в человека, который лежит в коме? Фактически, это почти то же самое, что влюбиться в человека по фото. Больше, чем верхнюю часть его тела я не видел, характера его не знаю, никогда с ним на самом деле не общался. Вернее, он со мной. Тогда, какого черта так тянет к нему? Что, судьба, ты уготовила мне? Все хочешь доказать, что от тебя не сбежишь, что все, что происходит с нами, посылается свыше? Только ты забыла один маленький момент. Есть всего один способ избежать тебя, судьба. Ты знаешь, какой. Так что, лучше не играй со мной, пока не лишилась своего лучшего игрока. И не впутывай сюда Луку. — Лучше разговоров с самим собой, определенно, могут быть только разговоры с судьбой. Стареешь, Элиотт.       Часы громко тикают. Заберите его уже кто-нибудь, иначе он не выдержит, сорвется с цепи и побежит к своему мальчику. Которого, кстати, нет. Он же придумал себе его сам. Из имени и красивого лица Элиотт неведомо сделал себе наркотик, бомбу замедленного действия. Берегись, сейчас рванет. Но он сидит на койке и пялится в стену. Секунды медленно текут. Это все наваждение, ему нужно только уйти отсюда, и его отпустит. Запястья отчего-то так и чешутся, хочется выпустить все наружу. Но не здесь. Хотя, красный на этом стерильном белом смотрелся бы прекрасно.       Не туда думаешь, Элиотт, не туда.       Дверь его палаты открывается и он уже готов пуститься в бег, подальше отсюда, подальше от родного чужого коматозного. Но, на пороге стоит не его мать. На пороге стоит медсестра. Какого черта? — Элиотт. Лука очнулся, я подумала тебе стоит знать об этом. И он зовет тебя.       Элиотт проклинает свою судьбу. Попался.

***

      У входа в палату стоит мама Луки. Юноша впервые видит ее так близко и невольно задается вопросом, могут ли глаза быть настолько голубыми. Они снова заплаканные, и впервые Элиотту стыдно за свое кощунство и бесстыжее любопытство. Что она, должно быть, думает о нем теперь, когда знает, что этот неизвестный постоянно посещал ее сына. Может, она считает его извращенцем, ненормальным. И даже кажется, что так и есть. Как еще его назвать? — Я… мне очень… — Не говори ничего. Просто зайди к нему.       Ее голос спокоен. На ее месте Элиотт, пожалуй, начал бы рвать и метать. Но пути назад нет, он все же на своем месте, а не на чужом, и ему придется войти туда и встретиться лицом к лицу с последствиями своего легкомыслия. То, чего он так боялся, сейчас произойдет и он, как назло, не успел сбежать. В этот раз он не успел и попался. Как ему не хочется разрушать ту иллюзию, что он создал, как не хочется видеть холод и враждебность. Он открывает дверь и заходит в такую знакомую палату. Все кажется совсем другим. Еще несколько часов назад он был здесь, как все могло поменяться так быстро? На кровати лежит человек. Коматозный, только больше не в коме. Лежит и смотрит прямо на Элиотта. И Элиотт видит ответ на свой вопрос. Да, глаза могут быть такими невыносимо голубыми. Опять неловкое молчание, кажется это никогда не закончится. Нужно сказать хоть что-нибудь, парню кажется, что он выглядит словно загнанный зверь. Он ничего плохого не делал. — Послушай… Я не знаю, что тебе рассказали, но мне очень жаль, я не хотел тре… — Привет, — вот так просто, одно слово, и Элиотт замолкает, не в силах продолжить свой монолог. Вот он какой — его голос. Теперь он все видел и слышал, можно ему уже сбежать отсюда или провалился сквозь землю? Почему-то ужасно неуютно и думается, что лучше бы Лука кричал на него, предъявлял претензии и называл извращенцем. Но его реакция неправильная. И зачем он вообще позвал его? — П…привет.       Напряжение растет. Элиотт делает один шаг вперед и тут же два назад, подпирая спиной стену и ища пути к отступлению. — Я должен извиниться. Ты можешь думать что угодно, но я ничего такого не делал. Да, я позволил себе приходить к тебе, но я всего лишь разговаривал с тобой и все. Мне было любопытно, ничего больше. И я не думал, что тебе расскажут, еще и так сразу. Мне жаль. Я не хотел беспокоить тебя и твою семью, я поступил некрасиво, когда вот так ворвался к тебе, это все не мое дело. Прости еще раз, я пожалуй, пойду. — Почему ты извиняешься? — лицо юноши выражает только печаль и усталость. Видно, что он еще очень слаб. Как это почему? Разве не за этим его сюда позвали? Не за тем, чтобы отчитать провинившегося? Что-то здесь очень и очень неправильно, но Элиотт не понимает что. — Я уже сказал тебе, — появляется ощущение что он говорит с умалишенным. Или, что он сам такой. — Я полез не в свое дело, в твою палату, хотя мы не знакомы. И за это я извиняюсь.       Элиотт недоволен. Он не понимает, что происходит. Оказывается, когда Лука молчал, все было намного проще. А теперь он задает эти глупые вопросы. И смотрит на него этими отвлекающими глазами. Это, отнюдь, не помогает собраться с мыслями. Если парень не ждал извинений, тогда чего? Какой, тогда, вообще смысл в этом пустом разговоре. Может, ему толком ничего не рассказали, и сейчас Элиотт буквально сам сдал себя с потрохами? Черт, сейчас бы крепкого кофе, а еще лучше никотин. Еще и полудня нет, а это желание уже преследует по пятам, слишком давно целительного дыма не было в легких. Он так и чувствует, как двигаются желваки и сжимаются кулаки. Почему там, где всегда было так тепло и спокойно, все стало вдруг так сложно и сурово? Вернее, почему его это удивляет, он ведь знал, что когда больной проснется, все станет по другому. Но он не ожидал такого. — Еще сегодня ночью ты был другим.       Элиотт в ступоре, парализован. Что это значит? Понимание приходит слишком медленно и он мысленно отталкивает его, как можно дальше. Потому, что этого не может быть. Это же нереально, это просто бред. Но, разве не бредом Элиотт постоянно называл свою жизнь и все то, что происходило в этих четырех стенах. — Что ты имеешь в виду?       На красивом лице юноши впервые загорается улыбка, и это делает Элиотту только хуже. Ему кажется, что это все сон, он провалился в одно из этих парализующе-реалистичных сновидений и не может проснуться. Отрешенно он осматривает палату в поисках чего-то, что поможет ему понять, что это все иллюзия, за что можно будет зацепиться и проснуться, и его взгляд только снова натыкается на улыбку Луки. Это — единственная иллюзия здесь. Она слишком красива, чтобы быть реальностью. А осознание происходящего все завоевывает себе каждый нерв и плавно растекается по телу. Парень отдал бы сейчас все, что у него есть, лишь бы вернуться в прошлое и никогда не заходить в эту палату. Он все помнит. — Я все помню, Элиотт.       Это не его имя, он не знает никакого Элиотта, он сам себя не знает. Кажется, он просто падает в пучину этих глаз. Теперь уже все равно, не так ли? — Я не ожидал этого, — ничего получше в голову не приходит. — Я знаю. Я слышал, ты говорил и об этом, ты часто говорил, что я все равно все забуду. Если бы ты знал, ты бы никогда мне столько всего не рассказал, правда?       Ты себе даже не представляешь, Лука. — Но я все слышал. Это на самом деле удивительно! — его улыбка слишком заразительна. Он все еще слабый и бледный, но улыбка его, кажется, может согреть целый город. А Элиотта вряд ли, он либо застыл совсем, либо уже растаял. Лука, не замечая этого, самозабвенно рассказывает. — И я слышал только тебя. Я знаю, что ко мне приходила мама и врачи и друзья. Но я никого не слышал, кроме тебя. Элиотт, я проснулся только благодаря тебе, знаешь. Это ты помог мне. Я не знаю, как долго провел бы еще там, в темноте, если бы не твой голос.       На этот раз это Элиотт не разделяет его энтузиазма. Это должно ободрить его. Однозначно. Он сделал хорошее дело, практически спас человеку жизнь, это же прекрасно. Теперь, со спокойной душой можно и на покой. Потому, что его самого уже точно ничего не спасет. Еще немного, еще два слова, два мгновенья, и эти голубые глаза оттолкнут его. Но они этого не делают. — Ты не хочешь посидеть со мной? Я знаю, что ты выписываешься сегодня, но, может быть, у тебя есть еще хотя бы пять минут, чтобы побыть со мной? Теперь, когда я практически полностью в сознании?       Для Элиотта это звучит как последняя просьба. Не перед смертью, нет, не дай Бог, по крайней мере, не перед смертью Луки. Перед окончательным прощанием. Перед тем, как Лука полностью осознает, кого он просит остаться. И парень просто слишком эгоистичен, чтобы не выполнить эту просьбу сейчас. Он проходит вглубь палаты и садится в родное кресло. Было время, когда он уже не замечал, какое оно неудобное, когда он практически прирос к нему. Сейчас он всеми фибрами души ощущает дискомфорт. И не только из-за кресла. Как теперь себя вести? Кажется, Лука еще не совсем отошел, не совсем «протрезвел». Он смело берет его за руку и улыбается. Господи, прекрати улыбаться, это сводит с ума. И никакого холода в глазах, никакой отрешенности. Пока что — звучит в голове Элиотта. Он покорно ждет, когда все это обрушится на них снежной лавиной. Как жаль, что не удастся сбежать за секунду до этого. Оставить в памяти эту добрую улыбку и блестящие глаза было бы так прекрасно. Но Элиотт уверен, что ему этого не дано. Он давно должен был сбежать, а вместо этого сидит сейчас здесь и не может отвести взгляд от этого чужого родного чужого человека. — Я рад, что еще застал тебя. Боялся, что ты уйдешь и не вернешься, знаешь. А я очень хотел тебя увидеть. Все это время я боролся с той жуткой темнотой, чтобы тебя увидеть. Ужасно сентиментально, да?       Элиотт хмыкает. Раньше, это была его прерогатива — задавать риторические вопросы и не ждать ответа. Кажется, он совсем заблудился. — Ты не улыбаешься.       Правильно подмечено. Но Элиотт снова замечает печаль на юном лице, которую хочется смыть, стереть навсегда. И он улыбается. На короткое время, он возвращается в палату прошлого месяца и позволяет себе посмотреть на Луку другими, бездумными глазами. Он очнулся. Причем, благодаря ему. И сейчас он не отвергает его и не кричит на него. Он сейчас рядом и держит его за руку. И пусть, через десять минут все снова будет иначе. Сейчас, в первый и, наверно, в последний раз они здесь вместе. По настоящему. И от этого на душе все-таки тепло. Он дождался. И эти глаза того стоили.

***

      Когда мать, наконец-то, приезжает, чтобы забрать его, Элиотт сидит в коридоре, оперевшись спиной о дверь своей палаты и еле сдерживая слезы. Вновь отпускать Луку, который ослабшим и истощенным уснул на его глазах, было ужасно, намного хуже, чем все предыдущие разы. Они больше не говорили. Элиотт вновь держал его за руку, а тот улыбался, пока не провалился в объятия Морфея. И он улыбался именно ему. Парню даже начало казаться, что все это ложь, выдумка, ничего Лука не помнит, ничего о нем не знает. Иначе не улыбался бы так искренне. Но он понимает, что это не так. В это действительно сложно поверить, но коматозный слышал каждое его слово, все, что подвешенный язык юноши не смог сдержать за зубами и стенами черепной коробки.       Элиотт ожидал чего угодно, но только не этого. Единственное, что делало его сейчас почти счастливым, это то, что сознание Луки, определенно, еще не полностью прояснилось, и это дает ему шанс сбежать до того, как на него обрушится жестокая реальность собственной никчемной жизни и погребет под останками. И все-таки, как же больно уходить, как же хочется поверить этой лучезарной улыбке и просто остаться. Остаться с ним, хотя бы тенью, хотя бы ветром следовать за ним всюду. Но Элиотт знает, что ему не дадут, не позволят, и он буквально отрывает себя от холодной, худой ладошки и беззвучно выскальзывает за дверь, прежде чем рухнуть.       Бред, это не может быть так тяжело, это не может быть так больно. Он всего лишь какой-то мальчишка, незнакомец с глазами цвета атлантического океана. Элиотт уйдет, больше никогда не попадется ему на глаза, чтобы не напоминать о том сумасшедшем ночном госте, который резал вены от одиночества. Вот только сейчас соберет себя из осколков и уйдет. В конце концов, он не хочет показываться маме в таком виде. Он же ведь здоров, его выписывают, у него все прекрасно, а то, что он все еще собирается проститься с жизнью, хотя бы уже из принципа, чтобы надрать задницу его судьбе, этого никто не должен пока что знать. Лука, если он и правда все помнит, знает о его планах, но они едва ли будут волновать его, когда он наберется сил, окрепнет, и его память навеки потеряет глупого, любопытного незнакомца из виду. Немного не честно, Лука знает о нем все, всю его подноготную, а вот Элиотт так толком ничего о нем не узнал. Но, если это такая плата за то, что он все-таки может еще сбежать безнаказанным, то так тому и быть. Элиотту хватит и своей иллюзии. Все это, так или иначе, с самого начала было лишь иллюзией. Таковой ей и суждено остаться. До последнего вздоха.       Юноша смахивает одинокую слезу и поднимается на ноги, навстречу его матери. Включает улыбку и придумывает объяснение тому, что он ждет ее на полу в коридоре. Пора идти дальше, идти вперед, даже если почему-то кажется, что этот путь ведет скорее вниз и Элиотт падает.

***

      Проходит неделя. Слишком мало, чтобы раны зажили, хотя Элиотт уговаривает себя постоянно, что никаких ран нет. Ну правда, люди сходятся и расходятся, людям плюют в душу и разбивают сердца, и все с ними в порядке, а он разводит такие страдания из-за какого-то мальчишки, который ничего ему не сделал. Он ведь даже отвергнуть его не успел. Элиотт трусливо сбежал, лишь бы последним воспоминанием был добрый и теплый взгляд, а не собственные слезы. Хотя и слезы там были. И парень уже сам не знает ничего. Он правильно сделал, что ушел тогда, ничего из этого никогда не вышло бы, это понятно. Но и вернуться туда, а еще лучше вернуться во времени, очень хочется, пусть даже Лука осознал бы все и разбил ему сердце. Это мазохистское любопытство определенно играет с ним злую шутку, но какая разница, если он все равно собрался прыгать в бездну. Он ее еще не нашел, но резать вены во второй раз точно не вариант.       С таким его настроем даже мания скрывается где-то в темноте и не хочет приходить, оставляя его с сомнительным запасом энергии и сильным желанием курить, спать и умереть. Вроде и не депрессивная фаза, а вроде и самая настоящая депрессия. Вот уж, никогда он не думал, что, будучи биполярным, угодит в такую незамысловатую ловушку, как обычная депрессия от расставания. Хотя, никакого расставания не было, потому что не было никаких отношений. Пора бы уже запомнить, — разговоры с самим собой вошли в привычку, и, пожалуй, это единственное напоминание о том времени, которое Элиотт все же готов оставить себе. В конце концов, иногда хочется поговорить с разумным человеком. Или, в данном случае, с таким же идиотом как ты сам.       Его родители уж слишком заботятся он нем теперь. Боятся, чтобы не натворил чего-то. Их сына эта забота уже душит. Неужели не ясно, что это не поможет. Как вообще можно помочь, запирая человека в уютной клетке и держа в мягком коконе, подальше от людских проблем? Это же ведь не жизнь получается. А для Элиотта, так тем более. Но он терпит. Позволяет матери ухаживать за ним, как за маленьким ребенком. Или, как за калекой, но об этом сравнении он старается не думать. Он дает своим родным это время, пусть насладятся его покорностью, пусть помечтают, вернутся в прошлое, когда он был маленьким миленьким мальчиком, который не доставлял столько проблем. Пусть насладятся по полной, потому что продлится это недолго, он уверен.       Ему же ведь тоже было позволено наслаждаться временем с Лукой, но все в этой жизни быстротечно. Все со временем проходит, а значит и это скоро заживет. Осталась всего одна маленькая трудность. По истечении недели в домашнем заточении, лечащий врач хочет увидеть его, сделать какие-то анализы, да и просто, как он выразился, понаблюдать за состоянием пациента или, как сказал бы сам Элиотт: сделать вид, что он компетентный врач, профессионал которому, не все равно. Но ему все равно и самому пациенту уже тоже. Только избежать этого визита никак, нужно для галочки и никуда не деться. Придется снова возвращаться в стерильные белые стены лечебницы.       Самое главное — не встретиться с ним. Парень уверен, что Лука все еще в больнице. Он был так слаб, когда очнулся, и со всеми его травмами его едва ли выписали бы так быстро. С другой стороны, бедолага вряд ли шастает по всей больнице без цели, а Элиотту всего лишь надо в один кабинет. Как жаль, что он находится на том же этаже что и их палаты. Это будет прекрасная игра в прятки, или парень просто себя накручивает. Не стоит кривить душой, он ужасно хотел бы увидеть Луку. Хотя бы одним глазом, хотя бы мимолетно. И желательно, чтобы тот не увидел его. Можно так? Так он не против. Но, куда уж ему со своими желаниями. Так, как он хочет, никогда не бывает.       Конечно, Лука там, бродит по коридорам, словно кентервильское привидение, конечно, они встречаются лицом к лицу. Конечно, Элиотт хочет провалиться сквозь землю. Хочет сам себя зарыть поскорее, потому что глаза у Луки унылые, тусклые, когда они сталкиваются взглядом. Ни малейшая искорка не вспыхивает в этом синем океане теперь, при виде него. Это не удивляет, конечно, но все равно глухо ударяет в районе сердца. Элиотту нужно только продолжать цепляться за спасительную мысль, что ничего не было и никогда не будет, и все это просто миф давно минувших дней. Никто никому ничего не должен, и уж тем более, никто не страдает. Но почему-то больно, все-таки больно, и от того, что все же очень скучал, и от того, что тот, по кому, с грустной миной смотрит ему в глаза, так осуждающе и со вселенской печалью. А что ему делать? Улыбнуться? Поздороваться? Пройти мимо? Лучше всего было бы подбежать, обнять и попытаться стереть эту серую дымку грусти с лица. Лучше всего было бы сейчас же раствориться и просто не быть. И снова: — Привет… Я думал уже не увижу тебя.       Элиотт теряется в словах. Когда он уже, наконец, соберется с мыслями, возьмет себя в руки. Невозможно, чтобы было настолько сложнее говорить просто потому, что теперь видишь его глаза. А еще, он чувствует себя нашкодившим ребенком, и почему-то очень хочется оправдываться до хрипоты, чтобы его точно поняли и простили. — Привет… Я… меня вызвали на прием и я… как раз шел к врачу, а ты… Не очень связно, но для начала сойдет. — Элиотт, тебе не нужно оправдываться, — тогда почему он так хочет? — Я все понимаю. Никто не пожелает возвращаться сюда добровольно после выписки, это же не пятизвездочный отель, да? — горько усмехается Лука. — Я, в принципе, этого и ожидал. Но я рад, что удалось снова встретить тебя. Я хотел бы поговорить. Если ты, конечно, не против. Это не займет много времени.       Как отказать этому маленькому, хрупкому человеку с огромными синими-синими глазами. Врач подождет. И пусть сейчас, возможно, наступит тот момент, которого он так боялся, пусть сейчас Лука выскажет ему все, что он думает, прямо в лицо. Элиотт хочет еще немного послушать его голос. Он только коротко кивает, не доверяя своему собственному языку, и следует за юношей в его палату. Туда, где ничего не изменилось, и где ничего уже не будет прежним.       Они останавливаются посреди помещения и Элиотт сразу делает несколько шагов назад, чтобы не вторгаться в чужое пространство (снова), и быть на безопасном расстоянии. Для кого безопасным — это еще вопрос. Лука только горько улыбается, замечая это действие. Почему он выглядит таким грустным, почему кажется, что даже такая мелочь задевает его очень сильно, если, по логике, такого не должно быть. Их не должно быть здесь вообще. Но Лука хочет поговорить. А Элиотт борется с собой, чтобы не обнять этого худого паренька, и чтобы не сбежать вместе со своей трусостью. Он себя трусом никогда не считал, но теперь готов побиться об заклад, нет человека боязливее его. Тем более, в этом помещении на данный момент. Коматозный ведь, каким бы грустным и смурным, хиленьким и хрупким ни был, не побоялся вызвать его на разговор. Который он теперь, определенно, не знает как начать, нелепо открывая и закрывая рот и заламывая тонкие пальцы. Слов в этой комнате ничтожно мало, а воздуха еще меньше. И даже их привычной неловкости нету места в этом вакууме. Часы тикают громче обычного, Элиотт думает о том, чтобы сделать еще шаг назад, когда Лука, наконец, говорит: — Нам практически не удалось поговорить в тот раз, я был еще не совсем в себе, быстро отключился. И ты ушел… Я не виню тебя, вернее, я вообще даже не имею права винить тебя. Тебя выписали, и ты же мне в няньки не нанимался, так что все отлично. Серьезно. Возможно, мне немного жаль, что я не заинтересовал и разочаровал тебя, и теперь ты больше не особо хочешь иметь со мной дело… Да и честно, я сам не знаю, что бы делал в такой ситуации, уж точно не стал бы снова приходить в эту тухлую больницу, когда наконец появилась возможность выбраться. Да и я того не стою, так что я понимаю все…       Элиотту требуется время чтобы понять, что он только что услышал, прежде чем он неверящим голосом перебивает этот поток: — Подожди, что? Ты сказал, что разочаровал меня? Что ты… — Да, да, я уже говорил, тебе не надо оправдываться, это нормально, я вообще не об этом. Я хотел вообще-то еще раз поблагодарить тебя, раз мне выпал такой шанс тебя увидеть снова. Ты действительно очень помог мне. — Да подожди же ты, прекрати так тараторить, — нетерпеливо Элиотт делает несколько шагов вперед и, сам того не замечая, оказывается всего в метре от мальчишки, у которого, между прочим, в глазах стоят слезы. — Что за бред ты несешь, Лука? Что значит — разочаровал, как ты мог вообще меня разочаровать? Или не заинтересовать? — Ну, ты приходил ко мне, пока я не очнулся, обещал навещать даже после выписки, а когда мы встретились вживую я, видимо, не оправдал твои ожидания. Я не знаю, может я сказал что-то не то, или даже просто, это же ведь совсем по другому, когда ночи напролет болтаешь с человеком, который в коме. А когда этот человек просыпается, он уже не так интересен. Ты же сам говорил, что тебе было просто любопытно. — Нет, Лука… Это то, что ты думаешь обо мне? Нет, нет, все не так, все неправильно. Это все просто бред какой-то!       Элиотт ожидал чего угодно, но только не этого. Он готов был слушать гневные тирады и тому подобное, но, в итоге, услышал жалобное сожаление о том, что этот человек якобы не заинтересовал его. Его, того, кто не может прекратить думать о нем и трясется от страха и сожаления при каждой своей, как ему кажется, наглой и похабной мысли. Эти пазлы отказываются складываться у него в голове. Где-то что-то должно было пойти не так, где-то матрица дала сбой, потому что сейчас происходит что-то необъяснимое. Элиотт только устало прикрывает лицо руками и приглушенно стонет. И ведь он сам себя втянул в эту историю. Где-то на задворках его сознания яркой звездой загорается мысль: Луке не все равно. Он не злится на него, он хотел его видеть, он все это время думал, что разочаровал его. Разве такое возможно? Как раз наоборот, Лука очаровал его даже не прилагая к этому особых усилий, и этот голубоглазый мальчик теперь уж точно не сможет разОчаровать его обратно. Не в этой жизни. — Элиотт, я не понимаю, что тогда. Ты просто исчез, словно никогда ничего не было, и мне легче думать, что для тебя ничего и не было, что я тебе не интересен, — видно, что бедолага еще не совсем окреп, он еле стоит на ногах, держась за изголовье кровати. Элиотт буквально чувствует, как у него кружится голова. Кажется, она кружится у них обоих в этот момент. — Я не понимаю тебя.       Лука никогда не признает этого, но он бы рухнул без сил на холодный пол, если в этот момент Элиотт не подхватил бы его хрупкое тело своими трясущимися руками и не усадил бы его на койку. Кажется, от теплых прикосновений голова закружилась еще сильнее, юноша правда, изо всех сил, пытался вновь отойти на безопасное расстояние, но так и не смог, оставаясь стоять слишком близко, ногами касаясь белоснежной простыни. У Луки затуманен взгляд и черты лица снова стали более мягкими, глаза уже не выражают то осуждение и обиду, остался лишь немой вопрос, немая просьба. И Элиотт отвечает, не может иначе. — Лука, ты не можешь думать, что не интересен мне, потому что ты еще как интересен. Да я забыл, как это — не думать о тебе. Я после всего этого умереть хочу еще больше, чем раньше, потому что разучился быть без тебя. Как последний идиот, я сумел влюбиться в тебя, даже тебя не зная, и никогда не думай, что ты разочаровал меня, когда очнулся, потому что это не правда. Я тобой дышать хочу — вот в чем проблема, я себя, как в клетке дома без тебя чувствовал все это время, держал себя, не позволял к тебе прийти снова. Потому что, Лука, это же все не реально. Я ожидал, что ты просто проснешься и ничего не вспомнишь, что все это для тебя будет больным сном, который забудется вскоре, и тогда останусь только я, снова я наедине с собой. И было не страшно тогда думать так, потому что я все равно хотел покончить с жизнью. Ты должен знать, раз ты все помнишь. И потом оказалось, что ты не забыл, не принял это все за сон, что ты помнишь меня и все мои слова. И тогда я с содроганием сердца начал ждать, когда же ты осознаешь, когда начнешь винить меня в том, что я больной ублюдок, извращенец. После всего, что я наговорил тебе, ты должен считать меня психом, коим я, наверное, и являюсь. Я так боялся увидеть это все в твоих глазах, так боялся услышать, как твой голос искажает эта ненависть ко мне. Я не смог бы. И я не приходил к тебе. Последним трусом сидел дома и вбивал себе в голову, что тебе я не нужен, и что ничего у нас не было, строя планы о том, как бы сдохнуть поскорее. Я так боялся, Лука. Я и сейчас боюсь. Скажи же мне, скажи, что я псих-самоубийца, что я слабак и бегу от проблем, что никто меня такого не полюбит. Скажи, что я ненормальный, что напишешь на меня заявление. Скажи это все, Лука, скажи, и я задохнусь.       Из последних сил он сдерживает слезы, чтобы хотя бы мямлей ему не казаться, хотя хуже уже быть вряд ли может. А Лука только смотрит ему в глаза и скромная улыбка расцветает на его губах. — Элиотт, ты не псих. Я не хочу, чтобы ты сводил счеты с жизнью. И уж точно я никогда тебе не скажу, что тебя никто не полюбит. Потому, что это не правда, — он неуверенно берет лицо старшего в руки, нежно поглаживая скулы. — Я никогда не думал, что ты ненормальный или извращенец, и сейчас не думаю. Потому, что я действительно благодарен. За то, что ты вытащил меня оттуда и за то, что подарил мне такие чувства. За то, что ты есть, такой неидеальный и такой нужный мне. Я знаю, что все это до невозможного странно и удивительно, но я никогда не хочу отпускать тебя, Элиотт, если ты позволишь мне, нам. Ты всегда хотел быть любим и думал, что не заслуживаешь этого, я всегда хотел любить и боялся, что не смогу. И вот мы здесь. И ради этого стоило попасть в аварию. Ради того, чтобы найти тебя. И больше тебя никогда не терять.       Улыбка Луки озаряет палату, такая искренняя и светлая, что Элиотт, наконец-то, верит. Верит ему безоговорочно, и полностью доверяет ему свое сердце. Потому, что его оно искало так долго, для него оно билось. Чтобы теперь найти второе такое же израненное и одинокое. И впервые за это долгое время они оба больше всего на свете хотят жить.       А за приоткрытой дверью стоят и тихо переговариваются два врача в идеально белых халатах. Их дело здесь окончено, пора спасать другие души.