when i fall asleep

23/12/2012

Мысли комкаются в одно простое «блять». Руки трясет, как никогда прежде. Его кровь. Блядского Антона, что внутри ураганом все чувства сметает, оставляя после себя лишь болезненные развалины. Блядского Антона, что имеет необычную способность эти развалины восстанавливать так, что потом и забываешь, что когда-то было больно. Блядского Антона, которого не смог прикрыть. Хочется побыть рядом. Хочется запутать свои дрожащие пальцы в его длинных и сжать покрепче. Хочется обнять, да так крепко, чтобы его аромат мятной жвачки и табачного дыма въелся не просто в форму, чтобы въелся в кожу и никогда не смывался водой. Чтобы всегда был рядом. В висках пульсирует страх. Разминает пальцы до хруста в костяшках. Часто моргает глазами, когда картинка плывет и становится мутной. Воздух выбивается из легких с каждым ударом сердца. Лучше бы не билось. Лучше бы не чувствовало Антона. Лишь бы не было человечным. Резко взмывает вверх, выпрямляя ноги и идёт к умывальнику, включая холодную воду. Ополаскивает лицо, стараясь смыть горячие ручьи слез со щёк. Отмывает руки, закусив нижнюю губу до боли, отзывающейся под рёбрами. Не из-за губы больно, из-за Антона. Из-за единственного, кто имеет значение во всём мире. Из-за единственного, кто возвращает землю под ноги, когда кажется, что теряешь рассудок. Из-за парня на «А». На «А», которая значит слишком дохуя. На «А», которая бесшумно слетает с губ каждый раз, когда заглядываешь в зелёные глаза. На «А», которую Арсений уже сидит и выцарапывает на рукоятке армейского ножа. Эта «А», этот парень на «А», должен быть рядом. Всегда и при любом раскладе. Стоять позади, касаясь своими лопатками лопаток Попова. Чтобы Арсений чувствовал биение его сердца. Чтобы слышал дыхание. Чтобы на слова «прикрывай», он, Арсений, без колебаний отвечал «прикрываю». Лишь к вечеру медсестры позволили зайти в палату и посидеть рядом всего лишь пару минут. Но предупредили, он спит. Ну и хорошо, что спит, слёз не увидит. Не должен увидеть. Арсений нервно сглатывает, останавливаясь у порога и закрывая дверь. Шастун неподвижно лежит на постели с, перемотанным бинтами, плечом. Грудь мирно вздымается. Выглядит спокойным. Живым. Попов бесшумно выдыхает, и также бесшумно шагает поближе к кровати Антона. Садится на ближайший стул и мысленно ругается, когда тот слегка поскрипывает. Внутри всё кости ломаются, впиваясь осколками во внутренности. Хочется выть и скулить в подушку от боли. Хочется всё рассказать, хочется обнять покрепче и скрыть от всего мира. Хочется уберечь от всего блядского дерьма, что творится вокруг. «Блять, хотел бы я сказать тебе, как много ты для меня значишь. А по итогу могу лишь думать об этом», — Арсений всматривается в каждую родинку на лице Антона. — «Хотел бы взять с тебя слово, что не будешь больше так подставляться. Не для меня уж точно», — опускает взгляд в пол сильно зажмуривая глаза до тёмных пятен. — «Сказал бы, наверное, если бы ты не спал». Не сказал бы. Сил бы не хватило. Да и нахуй эти слова вообще? Арсений осторожно касается дрожащими пальцами кончиков пальцев Антона, мягко скользит вверх по тёплой коже и полностью накрывает его ладонь своей. Хотелось ли ему вернуться домой, как и остальным солдатам? Нет. А зачем? У них там семьи, у него — никого. Семья здесь, — Антон. Парень на «А», способный притупить агрессию. Парень на «А», который прикрывает. Парень на «А», которая у Арсения на костях выгравирована.