когда-то

      Мишель четырнадцать. Она прячет глаза в школьных коридорах за стопкой учебников в руках, на целые дни теряется где-то глубоко внутри себя и не читает сообщения. Она с неловким, почти незаметным приветствием стабильно кивает Неду в обеденный перерыв из дальнего угла: исподлобья видит, как друг радостно машет ей в ответ и смущается, не получив такого же приветливого отклика, но затем пожимает плечами и подсаживается к кому-то другому. Мишель безразлично разглядывает незамысловатый узор на блекло-красном пластиковом подносе и не притрагивается к обеду, потому что не хочется. Мишель уже давно хочется только думать, что ей все равно.       Осень льдом прижимает к ногтю: мерзкая морось кусает голые ключицы, ветер склизкой змеей забирается под кожу, тугой спиралью сжимает резиновые легкие; хриплый простудный кашель разрывает, растягивает резину добела, веки уксусом обжигают глазные яблоки изнутри, а кровь в жилах закипает от поднимающейся температуры.       Мишель в третий раз нажимает всплывающую на замерзшем дисплее телефона кнопку «отбой» и убеждает себя, что должна чему-то сейчас быть рада: чему, правда, пока не знает. Тело с ног до головы покрывается гусиной кожей, неприятно щиплет спину — она сжимает в карманах руки в кулаки, не замечая прожигающей боли от врезающихся в ладони ногтей.       Улицы встречают равнодушной серостью: желто-оранжевые вкрапления ссыхающейся листвы и снующих по проспекту такси кажутся каплей в огромном, бездонном и бесконечном море. Уличный шум болезненно спутывает мысли в зудящий на затылке клубок. Мишель отрешенно глядит на потемневший асфальт под ногами и поднимает глаза только на кричащий звук клаксона рядом с правым ухом: испуганно оглядывается, пока подсознательно взгляд не цепляется за красное пятно, расплывчато маячащее на горизонте.       Мишель не понимает сразу, когда понимает — хочет повернуть назад и бежать со всех ног, но от усталости едва может их переставлять.       — Мишель!       Питер подбегает, неуклюже обнимает её, шурша зажатыми в ладони пакетами с блеклыми логотипами ближайшей кондитерской — она лишь успевает неловко коснуться рукой ткани его дутой куртки. Среди приторного аромата желатина ей вдруг чуется стойкий запах железа — думает, что только кажется.       — Сбегаешь с уроков? — звонкий голос после неловкого молчания молотом бьет по барабанным перепонкам.       — Что-то вроде того, — Мишель, болезненно теряя голос, прочищает горло и хрипло произносит: — А ты почему не в школе?       Питер вертит у нее перед носом бумажным пакетом: затем, вдруг смутившись, тут же протягивает его ей — она отрицательно качает головой.       — На прошлой неделе открылась, а там уже толпы народу, — он пожимает плечами, продолжая поглощать мармелад. — Пришлось минут тридцать стоять в очереди.       — Видимо, оно стоило первого урока.       — Ну, я уже опаздывал, так что решил на него не идти вообще.       Он усмехается и давится собственной усмешкой — она замечает, насколько болезненным выглядит его побледневшее лицо, замечает, что что-то железным грузом невидимо давит на сгорбленные плечи; механические, непривычно резкие движения, блеклая радость, замершие в вымученной улыбке лицевые мышцы и разукрашенный мармеладным красителем во все оттенки синего язык не могут уложиться в голове в нечто единое. Он для нее стал весь написан на каком-нибудь марсианском, а последний оставшийся на планете разговорник она безжалостно выкинула чуть ли не с год назад.       Ей нехватка кислорода сжимает легкие, выбрасывает в невесомость, заставляя хвататься за горло, но ведь всю жизнь же прожила на Земле, к чему теперь полёты на Марс?       — ЭмДжей, — ее начинает бить дрожь. — Ты в порядке?              Ее зрачки панически движутся из стороны в сторону, не смея смотреть ему в глаза: вина толкает в грудь и пробивает в ней дыру.       — В порядке, — она быстро проговаривает. — Мне нужно идти, я… Замёрзла.       Она, разворачиваясь и нервно кутаясь в шарф, негромко что-то бросает на прощание. Питер простодушно пожимает плечами:       — Не замерзай.       Мишель шагает быстрее, но «красный» на перекрестке останавливает; она растерянно, словно где-то забытый родителями ребенок, вертит головой, пытаясь найти выход, но крошечной и незначимой тонет среди черно-белых фигур в лабиринте кирпичных гигантов. Ноги вязнут в зыбкой невесомости — от падения спасает лишь «зеленый» и стадное чувство, но — она чувствует — вот-вот, и порывистый ветер с чудовищным гулом выбьет хлипкую табуретку у неё из-под ног.       Петля затягивается.       

***

      Стрелка настенных часов с эффектом отбойного молотка стучит по черепной коробке. Мишель сжимает тремя пальцами карандаш и от постепенно разрастающейся злости хочет швырнуть его в стену, но не может: только бессильно выпускает, давая деревяшке с характерным звонким стуком упасть на пол. Наклоняется, подбирает кончиками пальцев вместе со сломанным острием грифеля и бережно возвращает на стол.       Стершаяся дочерна золотая ручка со дергается в разболтавшемся отверстии, чьи-то костяшки почти вежливо несколько раз стучат по двери, но вскоре прекращают — равнодушие говорит само за себя.       Блеклый солнечный свет раздражает глаза. Она отрешенно глядит сквозь помутневшее двойное стекло на кирпичную стену соседнего дома и жалеет себя на пару с карандашом: ей бы все внутри так же наглухо обложить кирпичом и больше никогда не задумываться о треснутой стекляшке в груди, которая для полудохлой бьется удивительно часто.       Подушечки пальцев мечутся по сенсору, но в последний момент, словно упершись в незримый барьер, застывают на месте. Мишель разглядывает картинку, занимающую добрую половину и без того небольшого экрана мобильника, словно в первый раз: Питер, с наигранно угрожающе раскрытым, измазанным шоколадом ртом, готовый откусить голову марципанового Дарта Вейдера с праздничного торта на свой двенадцатый день рождения.       Холодный сферический сгусток вдруг стягивает под грудиной так, что шевелиться некомфортно, словно кто-то забыл закрыть форточку: сквозняк неприятно гудит между узкими ребрами. Уже становящийся назойливым стук в дверь отрезвляет — Мишель бросает телефон в раскрытый рюкзак и обещает себе, что хотя бы попытается.       

***

      Со звонком на обеденный перерыв Мишель первой выходит из класса и быстро-быстро шагает к шкафчику, пробираясь через толпу, пока не передумала. Перестук закрывающихся разноцветных металлических дверц шкафчиков по всему коридору заглушается гремящей в такт кровью в висках.       Она небрежно закидывает учебники на полку, захлопывая поломанную дверцу, и глядит через левое плечо, с трудом различая в толпе русоволосую, кудрявую голову и синий рюкзак с брелоком в виде головы штурмовика.       Она думает, что это как прыгать с парашютом; не знает, правда — то ли не прыгнула, то ли разбилась.       Мишель сжимает заледеневшими, вспотевшими ладонями край пиджака и, сверля взглядом затертую плитку, шагает вперед, пробираясь через спешащую на ланч толпу, но каменеет, как только поднимает глаза.       Она. Лиз Аллан, в идеально выглаженной клетчатой юбке и в раздражюще ярком яичного цвета свитере, в сверкающих дорогой белизной кедах, тонкими пальцами неловко теребит кончик своей тонкой косички, разговаривая с Питером, примерзшего спиной к шкафчику. Солнечные лучи подсвечивают угольные пряди, сверкающие на свету, словно жемчужины. Мишель видит взгляд Неда, подоспевшего позже — очарованный и почти восхищенный; видит такой же у Паркера.       Звонкий, мелодичный смех Лиз эхом отражается от глухих стен полупустых холлов, ему вторит не такой громкий, неловкий, но искренний — Питера. Нед старается делать вид, что ему совсем-совсем не интересно, о чем они разговаривают, копаясь внутри своего шкафчика и переставляя книги туда-сюда, но, сам наверняка того не замечая, усмехается себе под нос.       Мишель приходит в себя через несколько секунд — больше времени и не нужно. Она увязывается за кем-то и идёт, будто никогда не останавливалась, по пятам за незнакомцем, куда глядят его глаза, потому что ее разъедают подступающие слезы, а горло сворачивает в тугую воронку. Смех раздается в ее голове снова и снова, будто подтверждает: все так и есть.       Она садится на пол, скрестив ноги, у большого окна в одном из корпусов, чувствуя, как ветерок свистит сквозь огромную дыру в груди, что внутри все тлеет, тошнотой отдавая в горло. Не плачет. Не хочет. Шарит по дну рюкзака, вытаскивая телефон, и без лишних раздумий удаляет единственный «избранный» номер телефона.       Солнце сквозь толстое стекло слабым теплом щиплет кожу, как будто с нее только что содрали пластырь. Мишель выдыхает и думает, что это, наверное, к лучшему.