Мое одиночество около него

Я скучаю.

      Дождь большими каплями падает с характерным звуком на ломкие окна детского дома. Они старые, деревянные, местами гнилые, с потрескавшейся белой краской. Если честно, мне кажется, что от них нет толку. Звуки с улицы, морозный зимний холод и даже дождь. Они ничего не сдерживают. Я люблю слушать дождь и колупать краску ногтями. Истинное наслаждение — оторвать большой кусочек.

Мне больно.

      Чувствую легкое покалывание в области подушечки пальцев. Наверное, краска застряла. Провожу большим пальцем по указательному, и легкая боль исчезает. Смотрю на свои ногти. Прямоугольные. Нежно-розовые, с заметными белыми лунками. Довольно длинные уже. Надо будет попросить нашу воспитательницу ножницы. Перевожу взгляд на фаланги пальцев. Маленькая, почти незаметная раньше родинка на безымянном пальце теперь сильно бросается в глаза. Переставляю пальцы, имитируя игру на фортепиано. Да, я закончила музыкальную школу. Но не часто играю. Не сказать, что мне безумно нравиться, но что-то в этом меня цепляет.

Почему вы ушли? Вернитесь. Умоляю.

      — Милая, поднимайся, — в комнату вошла моя соседка — Наденька. Она очень хорошая. Темненькие кудряшки, перевязанные красной ленточкой, немного веснушек на светлом румяном личике и яркие, выразительные медовые глаза, обрамленные длинными ресничками. — Сегодня ужинать подают быстрее, чем всегда. Говорят, пришла какая-то важная персона. И хочет… — она краснеет и улыбается. В уголках ее милых глазок появляются легкие мимические морщинки, — удочерить кого-то, — это неоправданная радость слышится в ее голосе.       Чего хорошего, Надь? Я не хочу жить с чужими людьми, притворяясь, что люблю их. Не хочу играть в семью с незнакомцами. И тебе не советую. Но я сдерживаю свое раздражение: Надежда не заслужила такого обращения.       — А, и переоденься, — девушка становиться серьезной. Наверное, такое поручение ей дала Маргарита Анатольевна — она из наших воспитателей. Полная, измученная жизнью женщина, нашедшая спасение в воспитании детей. Насколько мы узнали, ее муж ушел к молоденькой, а сын бросил, уехав заграницу, даже нt прощаясь. Не удивлюсь, если он сейчас в Англии, ведь прощание у него получилось чисто английское. Маргарита — не плохая. Она, может, немного уставшая и раздражительная, особенно по отношению к парням. «Мужчиноненависница». Такое вот у нее прозвище, кстати. Но эта женщина всегда поможет и словом, и делом. — Леся, прошу, сделай, как велела Марго. У нас же потом проблемы будут, — губы Нади стиснуты в тонкую полоску, а в глазах блестит просьба. — Ну, я тогда пошла. Спускайся, как будешь готова, — девушка ускакала в сторону столовой, надеясь обрести сегодня родителей.       Я тебя услышала. Но я не хочу кушать, поэтому не вижу смысла спускаться. А новых родителей я не хочу. Совершенно.       Возвращаюсь ко своему старому занятию. Дождь даже не думает прекращаться — он только усиливается и усиливается. Слышу раскаты грома вдалеке и виднеющуюся тоненькую ломаную ниточку молнии. Осторожно открываю окно и вдыхаю запах свежести, ощущая мелкие капли на лице. Они охлаждают кожу и мочат волосы. Но мне плевать. Только сейчас я ощущаю себя достаточно живой и позволяю нескольким слезам все же скатиться из глаз.       В тот трагический день была такая же погода. Это была вечеринка в честь окончания девятого класса. Мои друзья позвали меня на вечеринку в школу, и я не посмела отказаться. Мне нравиться веселье, танцы, шутки. Но в тот вечер я услышала признание в любви. Это был мой лучший друг с рождения — Антон. Я никогда даже не смотрела на него в романтическом плане. Может, он и был красив, и умен, харизматичен, но он мой самый лучший друг. Я не люблю его, как парня. После признания, ощущая жуткую неловкость и горечь и отказав, я слышала его едкие замечания, мол, что ты ломаешься, как девственница, ведь со мной все хотят мутить. Да, у него не было отбоя от поклонниц, только я никогда не входила в их число. Обидевшись и послав к черту всю эту вечеринку, я попросила маму и папу забрать меня. Они ехали с огорода поздно вечером после тяжелого труда, но все-же согласились подобрать меня у школы. Мы ехали в жуткую грозу, и папа не справился со скользкой дорогой и непослушной машиной, которая начала ему ломаться. Я помню удар. Свои слезы вперемешку с землей и кровью. Я помню боль, когда ощутила, что не могу стоять: вывих правого бедра, трещина в левой ноге. Множество гематом и ссадин. Но самая большая боль пришла, после осознания, что я осталась одна. У меня больше нет ни мамы, ни папы. Полгода лечения в больнице и еще несколько месяцев после я провела у психолога — Александра Валерьевича. Он помог мне немного справится с болью, со страхом машин, однако это не изменило тот факт, что я теперь сломана. Оставленная родителями. Совершенно одинока.       А тогда начались другие проблемы — опекунство. Кому отдать шестнадцатилетнюю девушку? Бабушке Марии, маме папы, не разрешили взять опеку надо мной. У нее уже давно проблемы со здоровьем, да и возраст уже не тот, ведь ей целых девяносто три. Тетя Поля, сестра мамы, не захотела приютить меня: у нее пятеро еще маленьких детей и нет мужа. Ей бы их прокормить. А дядя Миша, брат папы, уже давно числиться пропащим. Он ушел несколько лет назад на охоту и не вернулся еще. Все говорят, мол, умер. Охотники долго не живут. Но мне кажется, что он незаконно сбежал в другую страну. Михаил всегда бредил о Техасе, поэтому я не удивлюсь, если он пришлет мне оттуда открытку. Проблема оставалась нерешенной, и меня отправили в детский приют. Обычный. Немного старый. Здесь я уже праздновала Новый год и Рождество. И провела всю весну.       Закрываю окна, слыша жуткий скрип, и иду переодеваться в пижаму. Пижама у меня простенькая. Нежно розовая кофточка с мишкой и такие же пижамные штаны. Эту пижаму я взяла с дома. Но она больше не пахнет свежим порошком и мамиными духами. Она больше не пахнет домом. Я ощущаю, как щемит в груди. Там, глубоко внутри около сердца, находиться комок, созданный моими тревогами и переживаниями. Всегда пытаюсь его сдержать, ведь мне кажется, если я дам ему свободу, то просто умру. Там такая боль, резкая, отчаянная. Она скручивает желудок, от нее немеют и холоднеют конечности. Не липкая, не тягучая, как карамель. А жутко твердая. И…пустая?       Рассматриваю невольно себя в зеркало, которое стоит около кровати моей соседки. Оно большое, практически такое, как я. Чуть-чуть грязное, в деревянной оправе. Светлые густые волосы длиной до попы спадают волнами по спине. Они — подарок от мамы. Губы начинают дрожать, ощущаю ностальгию. Хватит, Олеся, прекрати! Бью себя ладонями по щеках. Маленький лоб, светлые брови и небольшой носик с маленькой горбинкой. Раньше у меня были голубые глаза, кристально чистые, как река или небо. Но, мне кажется, что за последний год они сменили свой цвет на серый. Светло-серый. Как тучи грозовой день или легкий дым. Пухлые губы с неравномерно распределённым пигментом. А если честно, с этим у меня всегда были проблемы. Светлая до безобразия кожа, полное отсутствие румян. Да я даже и помню, чтобы краснела когда-то на лице. Острые, даже слишком от худобы, скулы и подбородок. Я и правда сбросила несколько килограмм в детском доме. Десять килограмм. Нет, нас хорошо кормят, и даже сладости дают, но я не всегда хочу есть. После той аварии аппетит резко начал пропадать. Из-за маленького веса, а именно сорок восемь килограмм при росте сто шестьдесят девять, я четко вижу ключицы и даже немного кадык. Я не плоская, у меня есть грудь второго размера, тоненькая талия и довольно округлые бедра. Но ноги, и правда, слишком даже худые.       Я запрыгиваю на кровать, ощущая жесткость матраца. Кровати тут может и старые, но чистые. Здесь нет жучков всяких или тараканов. Каждые две недели мы сдаем постельное белье в стирку, а матрасы нам чистят каждые полгода. Ложусь удобно на подушку и накрываюсь одеялом к носу. В комнате достаточно прохладно, но мне нравиться. Я так крепче сплю.       Слышу звук шагов. Голоса. Задерживаю дыхание. Неужели Маргарита Анатольевна или кто-то еще с воспитателей понял, что меня нет? Шаги прекращаются около моей комнаты. Прислушиваюсь. Двери отворяются с жутким скрипом и в комнату легкой походкой заходит Наденька.       — Ты спишь? — слышу тоненький голосок.       — Нет, пока не сплю, — отвечаю.       — Ты кушала? — легкое беспокойство проскальзывает в ее голосе. Она не раз замечала мою худобу и указывала на нее. Мне даже кажется, что Надя думает, мол, я сижу на диете, и у меня вообще анорексия. Но это не так.       Молчу. Не хочу отвечать. Она же и так знает ответ.       — Ясно, — тихое и обреченное. — Хочешь расскажу кое-что? — киваю в ответ. Заинтриговала. — Съешь сначала конфетку, — слышу тихий смешок в ее голосе. Переживает все-таки. — Съешь, она вкусная. Шоколадная, с орешками, как ты любишь, — шепчет Наденька и бросает в меня сладостью. А тогда начинает переодеваться в пижаму. У нее длинная малиновая ночная рубашка с манжетами на рукавах. А еще в ней неудобно бегать.       Как-то мы украли с кухни немного сладостей и убегали от Мартины Яновны — еще одной воспитательницы. Мне тогда пришлось знатно подталкивать Надюшу. А Мартина — это женщина средних лет с темными прямыми волосами до лопаток. Она немного злая и закрытая. Постоянно ворчит и иногда может даже материться. Но не сильно так и только со старшими детьми. Младшеньких она балует. Охранник, Виктор Святославович, рассказывал, что Мартина потеряла четвертого ребенка — девочку. Умерла при родах, задушилась пуповиной. Но кто знает, правда ли это? Может, старый выдумщик придумал эту историю? Он еще тот сказочник, Виктор этот наш. Хотя историй много знает, а рассказчик прекрасный просто. Грубый прокуренный, но теплый голос и выразительная мимика — тот еще коктейль. У него длинная седая борода и усы, а также пронзительные серые глаза. Добавить бы еще шапку такую конусную, и чародей из старой сказки — готов. Виктора любят дети: он им сказку расскажет, о ежике в тумане или о луне, а старшим — историю с армии или с годов, когда служил на морском флоте. Я сама люблю посмеяться с дядей Витей, потолковать о молодости и услышать наставления на будущее.       — Ты кушай, а я тогда и расскажу, — улыбается заговорщицки Надежда и заплетает волосы в косу перед зеркалом.       Разворачиваю фантик от конфеты и кусаю. Я бы не назвала это «конфетой». Это скорее батончик. На упаковке написано «Lion». Улыбаюсь. Вот ведь сравнили. Льва и сладость. Короля зверей и обычный шоколад. Интересно. Откусываю, ощущая сладкий привкус. Вафля, немножко карамели и воздушный рис. Орешков здесь, к сожалению, нет. Но тоже неплохо. Смачно. Невольно скольжу взглядом по Надежде. Ее родители оставили здесь еще маленькой. Эти твари отказались от нее. Но девушка не теряет надежды, что рано или поздно найдет настоящих родителей. И да, это тот момент, когда имя безумно подходит человеку. Я внимательно наблюдаю, как она касается черных кудрей до лопаток, пытаясь привести их в порядок. Девушка примерно моего роста, может, чуть-чуть ниже, на сантиметра два. У нее красивые ножки и гладкая кожа. Наденька немножко пухленькая. Нет, ни в коем случае не толстая. В меру упитанная, с красивой грудью и румяными щечками. У нее острый подбородок и прямой, вздернутый носик, красивые глазки и маленький лоб. Наденька очень даже симпатичная и милая.       Я доедаю батончик, бросая фантик на прикроватный столик, и облизываю пальцы. Вредная привычка, которая всегда бесила того самого Антона — моего друга. Бывшего друга, наверное. Надя уже закончила с косой и подошла к моей кровати.       — Двигайся, — шепчет она. Я перекатываюсь к стене и освобождаю подружке место. Здесь не очень большая кровать, но мы вдвоем, плотно прижаты боками умещаемся довольно комфортно. А вообще, мне нравиться, когда она так делает. Я люблю ощущать легкий цветочный аромат ее духов и тепло ее тела. Такие моменты заставляют меня отвлечься от своего одиночества. А поделиться им с ней, а также, обязательно, принять и ее. Я чувствую, как прогибается матрац, и Наденька ложиться сбоку, накрываясь. Чувствую, как она пытается согреть ступни, прикладывая их к моим. — К нам сегодня приходил мажор какой-то…       После первого ее предложения, начинаю смеяться. Сначала пытаюсь прикрыть рот рукой, а тогда смеюсь в голос. «Мажор какой-то»?! А вот это уже интересно!       — Что смеешься? — хмуриться она. — Серьезно говорю, мажор. Дорогие часы, рубашка брендовая какая-то. Светка говорила, что Колинс, вроде. Или не Колинс. Ну бренд, короче. Джинсы не с рынка, естественно. Кроссовки, которые стоят, как наша комната. Симпатичный, кстати. Черноволосый, с голубыми глазами. Да и не старый, что удивительно. Я б дала ему двадцать пять, но Ирка говорит, что больше, а она в этом эксперт, — поучительный тон, а в моих мыслях рисуется образ Ирины. Нашего возраста девчушка, только более раскрепощенная. Взрослой хочет казаться. Не всегда у нее, правда, выходит. Ну и пусть.       — А кто ему, такому молодому, отдаст-то ребенка? — проскальзывает в мыслях и сразу же озвучиваю.       — Деньги все решают, ты же знаешь, — выдыхает Надюша.       — А ему самому зачем ребенок?       — Не знаю, — пожимает плечами, даже лежа, соседка. — Маргарита говорит, что он хочет себе сестренку. Он ведь один ребенок в семье. Одиноко ему. И говорит, что точно девочку хочет, причем взрослую уже, нашего возраста.       — Странно все это. Так почему его родители не удочерят кого-то? Тогда точно сестрёнкой будет, — раздумываю я. Странный этот мажор.       — Но дружелюбный он до чертиков. Улыбается все время. Конфет принес. Шутит и смеется искренне. Сразу внимание привлек всех. Харизма так и прет. Я уже говорила, что он красивый? — смеется Надя.       — Ну… Намекала, — выдерживаю краткую паузу, разглядывая потолок. О, несколько новых трещин появилось! — Влюбилась? — перевожу взгляд на подругу. Даже темнота не мешает разглядеть блеск в медовых глазах и нежный румянец. Сейчас она по-особенному красива.       — Нет… — протестует. — Да, — соглашается? — Не знаю, — выдыхает соседка. — Он и красив, и милый. Не буду скрывать, богатство тоже меня привлекает. Но я этого Владислава очень мало знаю. Боюсь, чтобы все это не была лицемерная маска, соткана из фальши и наигранности. Я ощущаю, что он не плохой, но что-то отталкивает меня, словно он не мой человек, — она зевает, прикрывая рукой рот. — Понимаешь, — закусывает губу, волнуется, — я ищу родителей, а он даже близко не…родитель, — поджимает губы, слышу, как клацаю ее зубы. — Он — не отец и, естественно, не мать. Боюсь даже представить его мамочкой, — хихикает. — И не брат. Он просто мужчина, — заканчивает, а тогда добавляет тише: — Чужой мужчина…       Мы молчим. Каждая думает о своем. Надя, наверное, представляет свою идеальную семью. Маму-красавицу, хорошего и доброго папу, сестричку или братика, а может и двоих. А я не представляю. У меня была прекрасная семья. Я ее потеряла. Больше мне нечего представлять. Я даже думать не хочу о том, что кто-то может меня удочерить. Да и не пойду я добровольно на такое. Хотя Маргарита Анатольевна утверждает, что смена окружения и места положительно на меня повлияет. Также, кстати, говорил мой психолог. Но я не уверена. Не хочу терять больше ничего. Ни эту комнату и кровать. Ни Наденьку, ни Маргариту, ни Виктора-колдуна. И не дай Бог… Осекаюсь.       — Я забыла помолиться… — выдыхаю шепотом.       — Завтра помолишься, — отвечает соседка.       — Нет, — протестую, начиная подниматься. — Потом будет поздно. Нужно сейчас помолиться, — встаю с кровати и подбегаю к тумбе около кровати. Оттуда достаю маленькой крестик на цепочке. Матовые темно-красные бусы, которые символизируют, как мне сказала мама, кровь Иисуса Христа, обычная цепь, как терновый венок, и сам крест с тонкой гравировкой образа Сына Божьего, распятого за наши грехи.       Читаю при себе молитву и благодарю Бога за этот день. Говорю ему: «Спасибо!» за еду и воду, которую он нам дает. А также прошу упокоения для своих родителей. Когда я молюсь, я ощущаю присутствие кого-то. И мне до боли в груди хочется верить, что это сам Бог стоит около меня и слушает мое обращение к нему. Мои родители — очень верующие люди. Каждую неделю мы ходили в церковь, а каждое утро и вечер — молились. Моя мама всегда водила меня на Рождество и на Воскресенье Господнее в церковь. Она там пела, а я играла с детьми и наслаждалась праздниками. Колядки. Щедривки. Веснянки. Я знаю их множество. А также разные стишки с поздравлениями. В детстве я просто на лету хватала все эти вещи. У нас, у Львове, крестьянство — это не только крепкая связь с Богом, но и нерушимая связь с семьей, родственниками. Все собираются вместе, наслаждаясь атмосферой и легкими шутками, блюдами, а также теплыми воспоминаниями. И я люблю общаться с Богом и чувствовать его присутствие. Это дает мне силу, чтобы отвлечься от своего одиночества.       Заканчиваю молитву, прячу крестик и отправляюсь назад в кровать. Там тепло, ведь Надя никуда не вставала. Мне даже кажется, что она уже заснула или, как минимум, немножко дремлет. Я слышу умеренное дыхание, поэтому пытаюсь осторожно взобраться на кровать. Дергаюсь, пытаясь лечь удобнее. А после полностью расслабляюсь.       — Надь, — тихо зову, не думая, что она ответит, — а кто у него в фаворитах? У мажора этого?       — У него? Вроде Манька, но никто ничего не знает. Он еще завтра придет, чтобы сделать окончательный выбор, — отвечает заспано девушка. Сон уже почти сразил ее бодрость, и она начинает медленно засыпать.       — Как игрушек на выставке выбирает. Какая же лучше и принесет меньше проблем? Да никакая! — говорю возмущено, потому и громче, чем следует, истерично размахивая руками. — Бесит! — шиплю, как змея.       — Спи, милая, — отвечает Наденька, улыбаясь, а тогда целует меня в щеку и добавляет: — Сладких снов!       И я засыпаю.

* * *