Мое одиночество около него

      Тук-тук. Слышу сквозь сон резкий звук. Приглушенный немного. Рукой провожу по глазам и невольно касаюсь волос соседки. Открываю глаза, продолжая протирать их ладонями, и хмурюсь. Тогда зеваю и в уголках глаз собираются слезы. Оглядываюсь, понимая, что Наденька спит в моей кровати, причем очень крепко. Глажу ее по маленькой ладошке. Кто-то снова стучит.       — Да? Кто там? — мой голос хриплый, как у старушки от сна. В голове бардак и нет ни единой нормальной мысли. Резко бросаю взгляд на окно. Уже светло. И гроза прошла, как и не было.       — Леся, — в комнату врывается Коля, — вы уже встали? — задает он вопрос, смотря мне прямо в глаза, а тогда опускает взгляд на Надю. — Оу, — заговорщицки усмехается парень, и я понимаю, что ничего хорошего эта улыбка не принесет. — Вы даже спите вместе? Неожиданно, — он поправляет темно-коричневые волосы и щурит зеленые глаза. — Стоп! Так вы вместе? Из этих… Как их там? Бли-и-ин, забыл. Точно! Лесбиянок? — спрашивает он. Безумно хочется улыбнуться, но сдерживаю себя. Николай — юноша нашего возраста. Очень веселый и жизнерадостный, но местами агрессивен. Слишком экстраверт для меня, если честно. Коля пользуется популярностью у девушек с нашего приюта: высокий, с широкими плечами и массивными руками. У этого паренька довольно веселое детство: уличные драки, убегания от воспитателей и полиции. Истинный детдомовец.       — Да, — легко соглашаюсь, наблюдая за его реакцией, — мы лесбиянки, — вот странный то. Он реально считает, что я сказала правду? Я вижу, как его глаза увеличиваются, а рот открывается. Ликую. Вот доверчивый. — Любимая, просыпайся, — осторожно чмокаю Наденьку в губы. У нее сухие губы, как и у меня, поэтому не очень и приятно. Я не брезгливая. Девушка, причмокивая, улыбается сквозь сон. — Наденька, вставай, — глажу ее осторожно по лицу, и она все-таки открывает глаза. — Коля, а что случилось? Ты зачем пришел?       — Да я… — теряется после увиденного. У парня теперь проблемы с психикой. И их создала я. Усмехаюсь, пряча улыбку. — А! Точно! Тот мужчина, что хочет «сестренку» будет с минуты на минуту. Маргарита Анатольевна просила вас привести себя в порядок. И спуститься на завтрак в столовую, — Коля улыбается. Хитро так.       Немедля, Надя встает с кровати и начинает громко зевать. Видимо, восемь часов сна ей недостаточно. Тогда что-то бормочет и берет полотенце, а также одежду. Кивает мне и выходит с комнаты. Наверняка, в душ побежала. Склада себе все вещи в душ также. Полотенце, расческу, одежду, белье. Даже Николай не смущает меня своим присутствием. Раньше я была очень застенчивой, но сейчас, прожив больше полугода в детском доме, понимаю, что это не лучшая черта характера. Здесь тебе нужна поддержка и друзья, а молчание — не самый безупречный способ знакомства.       — Коль, — зову его, услышав краткое: «М?» в ответ, продолжаю: — а ты что думаешь, об этом…«братике»? — неуверенно растягиваю последнее слово.       — Я? — парень садится на кровать и разминает спину: у парней матрасы пожёстче, им и спать неудобней. — Честно говоря, ничего. Он неплохой, вроде. Только есть в нем что-то истинно мужское, властное, я бы даже сказал. Наверное, поэтому он и «акула» в мире бизнеса. Хочешь к нему?       Молчу. Хочу ли я к нему? На этот вопрос я уже имею однозначный ответ. Нет. Однозначно, нет. Я уже давно решила, что не хочу новую семью. И вообще, как это «еще один папа» или «еще одна мама»? Разве можно, в принципе, использовать слово «новый» в плане родителей? Жутко звучит.       Оставляю юношу в одиночестве и ухожу в ванную.

* * *

      Поправляю на себе нежно-розовое платье, с легкого материала. Я чувствую, как нежно ткань касается ног, лаская ее. Оно довольно длинное, где-то сантиметров двадцать-двадцать пять ниже колен, воздушное, немного пышное, но обычное. Волосы я просто высушила, и они, как всегда, волнами струятся по плечам. Только теперь более шелковистые и блестящие.       Выхожу из комнаты под рычащий звук двери. Спускаюсь по старой, разваленной лестнице детского дома и вхожу в самую большую комнату этого здания. Выглядит наша столовая, в принципе, как и любая столовая в школах. Несколько маленьких столиков, четыре больших крепких, дубовых стола, подаренных каким-то депутатом на Новый год нашему приюту. По столовой бегает Маргарита Анатольевна, Мартина Яновна, Яков Васильевич и тетя Станислава. Яков — это старый воспитатель. Некоторые шутят, что он здесь еще со времен динозавров: никто не знает сколько ему лет, но больше пятидесяти точно. Мне кажется, он, по сути, детей не любит. Просто на пенсии скучно. У него есть и дети, и внуки, и даже правнуки, похоже. Ворчливый и гавкающий, как старый пес, дед, с завышенным чувством собственной важности. Любит только лесть и похвалы. Пердун старый. А тетя Станислава — это женщина летнего возраста с милой внешностью. Вздернутый носик с горбинкой, мелкая паутинка морщинок около глаз и рта, острые скулы. И теплая, светлая-светлая улыбка. Никто не знает ее отчества, но она не против, когда мы обращаемся к ней «тетя».       — Леся! — Зовет меня Надя, сидя напротив маленького стола. Это наш с ней столик, который стоит недалеко от входа и не очень даже заметен. — Я тебе уже взяла все, — говорит она мне, когда я подхожу ко столу.       На столе стоит моя любимая гречневая каша с мелкой стружкой варенной печенки и компот. Порция и так приличная, но девушка взяла мне еще и булочку с корицей. Завтрак выходит плотный, и я ощущаю, как наполняется слюной рот. Ощущаю легкий голод, но не сильный. Могла бы обойтись и без завтрака, но знаю, что Наденька заклюет меня, как курка. «Анорексичка бешеная!» — причитает она, когда я отказываюсь от еды. Но если ты, действительно, чем-то таким увлечёшься, то будешь смело идти к цели, потому что здесь никто не контролирует наше питание. Но каждую осень мы проходим медосмотр, и взвешивание также. Поэтому до осени твой секрет и вес в безопасности, а потом тебя заставят поесть, причем любым способом: от морального насилия над тобой до физического. Им важно, чтобы ты не умер, и во время проверки перед зимними праздниками тебя не увидели проверяющие, иначе у них будут проблемы. А если проблемы у них, то проблемы и у тебя также появляются.       — О, — слышу радостный крик нашего директора — Юлии Дмитриевны. Она та еще змея. Молодая змея. А если точнее, тридцатилетняя. У нее папочка какой-то военный, генерал, вроде. Соответственно, женщина имеет достаточно влияние и много нужных знакомств. У нее тоненькая талия, округлые бедра, большая, не исключено, что силиконовая, грудь и милое личико. — Владислав Алексеевич, вы сегодня намного раньше, чем я ожидала, — удивленно восклицает она, разводя руками и вытягивает милую, слащавую улыбку. От меда в ее голосе меня начинает тошнить. Глупая лицемерка. — Все детки кушают, — просто капитан Очевидность. Он слепой или как? Не видит, что мы едим или как? — Но, если вам кто-то понравился — скажите, немедля, — строит глазки Юлия Дмитриевна, кокетливо поправляя волосы. Ой, пардон! Выпаленные светлой краской и окислителями патлы. Фу, мерзость!       Продолжаю есть, даже не обращая внимание на происходящее. Голос директора отошел на задний план и ощущался, как легкий шум. Я даже не видела ее уже, если честно. И мне было не интересно даже! Наденька рассказывала интересные истории и шутила, а я просто смеялась, наслаждаясь завтраком. Вот только в один момент кто-то начал возвышаться надо мной. Слышу чье-то дыхание. Тяжелое.       — Он здесь, — пищит тихо Наденька и утыкается в тарелку носом, разглядывая кусочки печенки.       — Что? — не понимаю ее реакции, а тогда оборачиваюсь.       Замираю. А он следит за собой. И любит себя даже больше, чем наша директриса. Высокий мужчина, где-то сто девяносто сантиметров ростом. Слишком высокий. Широкая мускулистая спина, рельефные руки. Ясно, как день, что этот человек посещает зал чаще, чем я ванную комнату. Большие ладони и длинные пальцы, словно он пианист. Опускаю взгляд ниже и замечаю, насколько узкие у него бедра и мощные ноги. Футболист или атлет? Даже джинсы и белая рубашка не скрывают истинной красоты. Я бы даже сказала королевской или божественной. С таким телом я всегда представляла себе какого-то Геракла или Аполлона, в общем, не человека. Слишком идеальный. Поднимаю взгляд на лицо. Маленький лоб, выразительные скулы, острый прямой нос, тонкие губы с четко очерченными контурами. Родинка под правым глазом. И глаза небесного цвета. Яркие-яркие. И взгляд высокомерный, раздражительный, властный. Так смотрит хищник на жертву.       — Имя, — четко и тихо говорит этот мужчина, а я пытаюсь вслушаться в его голос еще больше. Красивый мужской баритон с хрипотцой. Откровенно говоря, голос у него до безумия сексуален. Ничего такой себе «братик».       — О, — подбегает Юлия Дмитриевна, словно собачка, стуча высокими каблучками по скрипящему полу, — это Олеся. Олеся Доронина, — лепечет женщина, а я поднимаю бровь в удивлении. Она знает мое имя? Если да, то дайте, пожалуйста, веревку и мыло. — Гордость наша. Лучшие оценки в классе. Играет на пианино, — продолжает женщина. На фортепиано, вообще-то, дуреха старая. — Спокойная и милая девочка. Замкнутая и молчаливая немного, правда, — улыбается Юлия. Она еще просто не знает, какие мысли у меня проскакивают в голове, когда я ее вижу. — Но очень старательная. Красотой девочку природа тоже не обделила, как видите, — о, это такой комплимент? Ну спасибо-спасибо! Но это не отменяет тот факт, что я чувствую себя зверушкой на выставке.       — Да, согласен с вами, — отвечает мужчина, прищуривая глаза, и Юлия Дмитриевна расцветает, словно лучший цветочек. А я пытаюсь не умереть под этим хитрым и проницательным взглядом. Да что со мной не так, что он так смотрит? — Вечером я приеду за ней. Приготовьте, пожалуйста, все документы и соберите ее. Хочу, чтобы к вечеру мне передали все ее медицинские справки и карточки. Также передайте ее размер одежды, обуви моему помощнику, — говорит он скороговоркой.       Я распахиваю глаза настолько сильно, насколько это возможно. Что? Я никуда не поеду, черт возьми! Что за дурости? Перевожу взгляд на директрису, она, похоже, также удивлена, но смирно кивает, шипя себе что-то под нос. Меня уже наконец-то кто-нибудь спросит, хочу ли я переехать? Раздражение наступает моментально. Злюсь безумно. Мне кажется, что даже пар с носа и ушей пойдет, но чувствую легкое прикосновение к моей руки. Наденька. Она нежно берет меня за руку, прикусывая губу. «Не злись. Все будет хорошо, » — вот, что она хочет сказать мне. Шумно выдыхаю, но молчу.       Я и так никуда не поеду.

* * *

      Захожу в комнату и открываю окна. Свежий, но теплый воздух пробирается в пыльную комнату, поднимая занавески. Я смотрю через окно. Ровная дорога, которую сделали прошлого лета, несколько кущей и большое дерево, ветки которого лезут в окно. Это вишня. И сами ягоды* очень вкусные. Сладкие, но с кислинкой, сочные, мягкие. Вот черешню не люблю, а вишню просто обожаю. Правда, пока они еще не совсем налились соком и доспели. Еще несколько дней и я попробую эти ягоды.       — Олеся, ты еще не собралась? — в комнату вбежала Маргарита Анатольевна. Женщина вытерла руки об серый фартук: наверное, помогала, что-то на кухне. — Солнышко, твой опекун не любит ждать. Он — занятый человек. Собирай вещи и спускайся. Он приедет с минуты на минуту, — воспитательница начала бегать по комнате, пытаясь найти мой старый чемодан.       Молчу. Не хочу отвечать. Они относятся к нему, словно он — Бог. Не любит ждать, не любит неповиновение, но любит раздавать приказы. Чертов король. Почему меня никто не спрашивает? Я совершенно не хочу пережать, бросая здесь самых близких. Отстаньте и дайте мне право выбора.       Через несколько минут пропажа была найдена. Старый, местами потертый, красный чемодан Маргарита поставила около кровати. Я услышала, как она остановилась и начала смирно ждать, пока я развернусь и начну собираться.       — Лесь, собирайся, — она села на кровать, а я услышала характерный скрип. — Этот человек богат. Он позаботится о тебе не хуже, чем мы. У него есть деньги, перспективы, а что мы можем тебе дать? Ни образования, ни воспитания нормального, ни репутации, если быть честной. Одно его имя говорит о многом. Владислав! Значит «владеющий»! Милая, позаботься о своем будущем. Ты же хотела стать врачом. Ты не поступишь в медицинский, если он тебе не поможет, — заводится воспитательница, но я ее не перебиваю. Она распинается, пытаясь донести свои мысли. Разве она не понимает, что мне плевать? — Да и не удержим мы тебя никакими силами. У него власть сумасшедшая… Если ты ему действительно так нужна — заберет любыми способами, — тихо добавляет женщина, вытирая пухлыми ладонями щеки. Замираю. Она плачет. Так горько. — Ты не представляешь, деточка, как я привязалась к вам всем. Люблю, как собственных детей. Может, даже больше, — не уверено подхожу к ней, переступая с одной ноги на другую. Не думала, что она будет так скучать. Мне казалось, им всем плевать на нас. Одного больше, одного меньше. Где проблема? — Иди ко мне, золотце. Обниму тебя на прощание, — шепчет Маргарита, а тогда обхватывает меня за плечи руками, всхлипывая.       Ощущаю, как тепло разливается по телу. Она будет скучать. Она меня любит. Она, как мама. Чувствую, легкие касание: женщина гладит меня по волосам. Не хочу уезжать. Я тоже полюбила ее за это время. Комок в груди начинает ныть. Боль такая тошнотная, липкая и такая дискомфортная. Прикусываю губу, а по щекам начинают течь слезы. Боже, почему я должна опять терять? Чем я такое заслужила?       — Все, — тихо выдыхает Маргарита, разжимая объятия. — Давай соберем вещи, пока Юлия Дмитриевна не вбежала сюда з криками, — она поднимается, начиная аккуратно складывать мою одежду. Там ее немного. Совсем немного. А я прячу крестик, блокнот, некие украшения из тумбочки и прочее. — Ей за тебя очень хорошо заплатили, — как-бы между прочим бросает воспитательница, — даже больше, чем изначально было обещано, — стискиваю губы. Продала меня сучка блондинистая. Сразу возникает желание забежать в кабинет директрисы и плюнуть ей в лицо. Но сдерживаю себя. Маргарита потом же получит за это.       В последний раз осматриваю свою комнату. Скрипящий пол, небольшая старая кровать, образ Девы Марии над кроватью, светильник на деревянной тумбочке около кровати. И маленький шкаф недалеко от кровати. Я буду за всем этим скучать. А за пыльными окнами с облезлой краской — особенно. Мне безумно хочется попрощаться с ребятами, но нельзя. Они в саду на прогулке. Спускаться мне к ним — запрещено. О особенности, когда опекун уже внизу. Тем более, такой состоятельный. Я даже слышу звонкий смех и крики детей сквозь открытые окна. Запечатываю это ноющее чувство глубоко в груди. Прикусываю губу, пытаясь не думать о ярких глазах Наденьки, о смешных шутках Коли, о активных играх Василисы. Не хочу даже вспоминать рассказы дяди Вити и ворчания Мартины Яновны. Слезы все же стекаю по щекам, оставляя влажные соленые дорожки. Вытираю тыльной стороной ладони. Руки слабеют. Оборачиваюсь последний раз на выход из детского дома в сад.       Срываюсь на бег, бросая чемодан у входа. Я должна попрощаться, ведь люблю их. Они — уже моя семья. Слышу крик Маргариты и даже директрисы, но мне плевать. Мои самые родные там, и я бегу к ним. Открываю рывком дверь, но меня резко хватает огромный мужчина-шкаф. В черном костюме, гладко выбрит везде на лице. Не могу даже двигаться, такое чувство, что он — непобедим. Вырываюсь, пытаясь укусить и пищу, как маленькая девочка. Слезы текут градом из глаз. Неужели я не попрощаюсь? Почему этот мужик не хочет меня отпустить?       — Отпусти, — слышу холодный тон своего опекуна. — Пусть попрощается, — кивает он. Я даже не заметила его, если честно. А этот шкаф — это его охрана? Но это не важно. Глаза застилает пелена из слез, все так размыто, ничего не видно. Чудом спускаюсь по лестнице, не упав. Пищу. И ребята обращают на меня внимание. Надя и Коля бегут спереди. З-заду Ирка и Василиса, а потом и Вася, и Марк, и Лиза. Все мои знакомые бегут ко мне. Мы обнимаемся, плачем и обещаем не забывать друг друга. Комок из чувств, который я пыталась спрятать, начинает ныть еще сильнее. И я не могу остановиться. Слезы падают водопадом. Там внутри так больно, так дискомфортно. Все холодеет и сводит судорогой. Даже режет немного.       — Идем, — бросает тихое мой опекун. И этот громила оттаскивает меня от друзей. Не вырываюсь. Понимаю разумом, что прощание нужно заканчивать, иначе это принесет много боли и им, и мне. Хотя сердце откровенно протестирует и ноет. Даже не сразу замечаю насколько легко несет меня этот мужчина, словно я вообще ничего не вешу. Мы выходим с территории детского дома, а я мысленно прощаюсь еще раз со всеми. А тогда упираюсь в руки этому охраннику. Он сосредотачивает темно-серые внимательные глаза на моем лице, сжимая губы. Киваю головой на землю и бросаю взгляд, мол, сама пойду, отпустите, пожалуйста. Немедля, он отпускает меня на асфальт на парковке, и я поправляю свое платье. Опекун идет спереди, рассматривая улицу. Ему совершенно не интересна я.       О какой «сестренка» тогда шла речь?       — Ты садишься со мной, — кивает он мне и садится в спортивную машину черного цвета. Сразу видно, что она супердорогая, ведь и блестит, и выглядит не на пару сотен, а на несколько миллиардов.       Охранник отходит с моей сумкой и садится в черный Мерседес с тонированными окнами. Интересно, а автоматы у них есть? Или пистолеты? Не хочу проверять, поэтому сажусь на переднее сидение около опекуна. Он бросает мимолетный взгляд на меня и хмуриться. И, стоп! Что за эмоции? Я тоже не рада тебе. Но это именно ты меня удочерил, а не я тебя. Или я не должна была садится?       — Пристегнись, — бросает короткое он, и я исполняю приказ, не задумываясь. — Мы едем домой…       Хмурюсь теперь я. Мой дом — здесь. И ничего это не изменит. А где твой дом, мне даже не интересно. — Что не так?       Удивляюсь. Что? Он даже интересуется, что же мне не нравится. Да он сам мне и не нравится! Разве это имеет для него значение? Или он просто так спрашивает? Злюсь. Что за театр лицемерия? Продолжаю молчать, натыкаясь на колкий взгляд. И он злится. Но я больше. И вообще, только я имею сейчас право злиться. Он забрал меня от семьи. Не дал мне достаточно времени попрощаться. И, в общем, не спросил, хочу ли я переехать к нему. Нужно чем-то заняться и переключить свое внимание. Начинаю разглядывать свои руки.       — Ответить не хочешь?       Нет, если честно. Мне даже лень раскрывать рот и размыкать губы. Пусть догадается сам. Это не так и сложно. Ощущаю, что что-то не так. Машина, в которой мы едем, начинает набирать скорость. Жуткую скорость, и у меня перехватывает дыхание. Не от радости. От ужаса. Я так долго боролась со страхом машин и быстрой езды. И, к счастью, могу перетерпеть общественный транспорт и немного такси. Но такая сумасшедшая скорость заставляет меня оцепенеть. Цепляюсь до хруста ремень безопасности, и ощущаю, как сильно дрожат губы. Страх сковывает все тело. Конечности сразу же холодеют, да и тело бьет легкий озноб. Не могу смотреть ни на что больше, кроме дороги. Чувствую, что где-то внутри меня начинает тошнить, и эта тошнота поднимается все выше и выше.       — Остановитесь, — шепчу я из последних сил.       — Что?       — Остановитесь, — кричу, что есть силы. Получается громко и пискляво, но мужчина меня услышал. Он сбавляет скорость, а тогда останавливает машину на обочине. Срываю из себя резким движением ремень и открываю дверь. Отбегаю подальше от машины. Спазм скручивает мое тело, и я, сгибаясь пополам, начинаю блевать. Горло першит и болит. А во рту жуткий, горький привкус кислоты. Из меня выходит часть завтрака и обед. Я убираю волосы руками от лица. И вытираю руками рот. Кстати, мужчина все это время стоял недалеко от меня. Он подает мне салфетку. Не брезгую взять ее с его рук, а тогда вытираю рот и руки. Потом он протягивает бутылку воды. Не отказываюсь. Отрываю и выпиваю достаточно много воды залпом. Вкус из рта проходит. Теперь можно успокоится.       — Панические атаки? — нарушает тишину мой опекун. Поворачиваю голову к нему. Он стоит очень твердо, сложив руки на груди и внимательно всматриваясь в мое лицо. Взгляд безумно пронзительный, но все еще наполненный холодом и сталью. Даже сейчас я вижу в нем только хладнокровного бизнесмена и не более.       Отрицательно киваю. Это не панические атаки. Это моя реакция на тебя и твою тачку, мажор. Прикусываю губу, опуская взгляд. Может, ты поймешь, что я бракованная и отдашь меня в приют назад? Он же статный, популярный. Зачем ему некачественная «сестренка»?       — А что тогда? — не отстает этот приставучий.       Пожимаю плечами. Я, серьезно, не знаю, что это такое. Знаю точно, что это реакция моего организма на воспоминания, что никогда не исчезнут из моей головы. Это вечная болезнь. Поэтому приобрети пакетики для рвоты, чтобы твоя машина осталась чистой. Хотя, наверное, тебе почистить ее ничего не стоит, богатый ты наш.       Он тяжело выдыхает, а тогда разворачивается и идет к машине. Замечаю боковым зрением, что его «шкафы» также остановились в нескольких метрах от нас. От кого он так защищается? Странный богач. Следую за ним и сажусь в машину, пристегиваясь. Только сейчас замечаю, как пристально он на меня смотрит. Будто пытается в душу заглянуть. Отворачиваюсь. Чудной мажор со своими замашками. Не пытайся увидеть на мне ответы на свои глупые вопросы. Теперь он не разгоняется, едет аккуратно, даже немного медленно, бросая на меня внимательные взгляды.       Поджимаю губы, потому что меня бесит такое внимание.

* * *

      — Это теперь твой дом, — выдает он еще на входе.       Мы только вошли в большую двухэтажную квартиру на последнем этаже. Я чувствую, что здесь пахнет роскошью и деньгами. Ведь даже район этот — не из дешевых. Фактически, центр. Большая прихожая с шкафом в стене и несколько вазонов. А также мягкое кресло в углу этой прихожей. Не хочу забыть упомянуть комод и огромное зеркало. Да, и такое тут имеется.       — Это Тамара Игоревна, — в комнату вошла старая женщина с седыми волосами и теплым взглядом, — она — домработница этом доме. Относись к ней хорошо, она уже, как член семьи, — раздает приказы мой опекун. — Твоя комната наверху, вторая дверь справа. Там есть все необходимое, что нужно таким девочкам, как ты, — этот мужик оглядывает меня оценивающим взглядом от пальцев ног и до верху. А тогда отворачивается с усмешкой. Злюсь. Сильно злюсь, поджимая губы. — Завтракаем в десять. Ужинаем в семь. В столовой. Не опаздывать! — кидает он предупреждающий взгляд и уходит, оставляя меня с экономкой наедине. Хочу поддаться детскому инстинкту и показать ему язык, но сдерживаю себя.       — Здравствуй, золотце, — теперь ко мне подбегает женщина и заключает в объятия. Не отстраняюсь, но ее радости не разделяю. — Боже, до чего же ты худенькая! — хлопает в ладоши домработница, дивуясь. Вижу, как ее тепло зеленые глаза скользят взглядом по мне. И как пролегают легкие морщинки около ее глаз и на щеках. А также у нее появляется милая ямочка на левой щеке, когда она улыбается. — Пойдем, сейчас приготовлю чай и сладости, — продолжает лепетать Тамара Игоревна и заходит в глубь дома.       Снимаю балетки с ног и прохожу сквозь большую арку. Попадаю в невероятно большую и просторную гостиную. Панорамные окна открывают вид на вечерний город. Каменный камин расположен напротив большого серого дивана и нескольких мягких пуфиков такого же цвета, а также напротив маленького столика из стекла. Над камином висит огромная плазма. Также в углу здесь стоят книжные стенды и несколько кресел в стиль дивану. Много зелени и картин. Здесь дорого, но уютно. Не останавливаясь, прохожу на кухню. Она выполнена в красно-коричневых оттенках, из-за чего кажется достаточно яркой, напротив нюдовой гостиной. Все возможные кухонные приборы: от кофеварки до тостера. Имеется и барная стойка со стульями, но также недалеко стоит большой обеденный стол. С гостиной объединяет большое количество цветов в горшках и картин.       — Золотце, присаживайся за стол. Будем пить чай со сладостями и знакомится, — улыбается экономка и кивает себе, будто подтверждая что-то. Она вытягивает две миски с печеньем и конфетами, а тогда ставит их на стол около меня. Женщина подходит к тумбочке и забирает кружки с чайником. Вздрагиваю, когда слышу звон чашек. Она присаживается напротив меня и наливает мне чай. — Как тебя зовут, красавица?       — Олеся, — коротко отвечаю я, делая глоток теплого чая. Вкусно. Только лимона хватает.       — Леся, значит, — улыбается экономка, — а меня Тамара Игоревна. Рада знакомству! — восклицает она. — Я уже двадцать лет работаю на Владислава Алексеевича и его родителей. Его родители переехали, когда ему было восемнадцать в большой загородный дом, а Влад сказал, что хочет поближе к цивилизации остаться. Вот они и оставили вместе с ним и меня, чтобы приглядывала за ним, — начала свой рассказ женщина. — Он сейчас такой серьезный и собранный, а в ранней молодости таким гулякой был. Смотрю сейчас на него и не узнаю. Раньше клубы эти, алкоголь реками, девушки какие-то глупенькие и нечистые, — она прикладывает руку к груди и выдыхает. А я до сих пор не поняла, зачем мне знать об этом человеке что-то больше, кроме имени. Но продолжаю внимательно слушать ее, не перебивая. — А в двадцать пять взялся за ум, бизнес начал свой строить. Сеть ночных клубов, кстати, и ресторанов несколько. Вот уже три года работает в поте лица. Каждый день между прочим, — делаю глоток чая и беру конфету с миски. — Ты кушай, Лесенька, кушай, золотце! — перебивается она на минуту. — У тебя волосы такие красивые и длинные. И вообще, как куколка выглядишь, только вот худенькая-худенькая. Поправиться бы тебе немножко! О Боже, даже щечек нет! — хватается эмоционально женщина за голову. Я же прячу улыбку в кружке с чаем. Смешная эта Тамара Игоревна. Но милая, не буду скрывать.

* * *

      После получасового чаепития я была отправлена в свою комнату. Розово-белую. Она в три раза больше моей приютской спальни. Те же панорамные окна с прекрасным видом. Большая круглая кровать с шторками, как у маленькой принцессы. Много мягких подушек. Белый стол с ноутбуком, отдельная гардеробная для любимой меня и ванная комната. Небольшой мягкий диванчик и косметический столик. Здесь уютно, но очень роскошно. Решаю сразу принять ванную и переодеться. До ужина еще есть полтора часа. Я все успею. Набираю вод, добавляя морской соли с запахом и пены для ванной. Даже все косметические и уходовые средства здесь предусмотрены. Из одежды выбираю то, что уже здесь куплено для меня. Белое нижнее белье, милый зеленый комбинезон и белую майку, а для ног — мягкие тапочки. Волосы не мою, завязываю их резинкой в хвост. Час отлеживаюсь в ванной, расслабляясь. В детском доме не было ванных, были только душевые кабинки. Выползаю из ванной комнаты жутко расслабленной и отпаренной. Ничего не хочется делать, только лечь спать. Но болезненные спазмы в животе заставляют привести себя в порядок и спуститься на теплый ужин. После происшествия в дороге мой желудок чувствует себя не очень. Он требует теплой пищи и стакана горячего молока.       Ровно в семь выхожу из комнаты и спускаюсь лестницей вниз. В столовой сидит уже мой опекун. Тамара Игоревна куда-то исчезла. Удивленно рассматриваю комнаты в поисках экономки. Может, она ушла уже? Наверное. На столе стоит мой ужин, и я подхожу тихонько к столу и сажусь за стол, принимаясь за еду. Это паста с морепродуктами и каким-то соусом. Мне нравиться. Вкусно и сытно.       — Тебе всего хватает? — киваю. Мне не хватает только половины детдома, запросишь их? — Уже привыкаешь, — он делает глоток красного вина из начищенного до блеска бокала, подмечая мной внешний вид. — Это хорошо, — кивает своим мыслям и набирает на вилку еще одну маленькую порцию ужина. Не слежу больше за ним, просто продолжаю есть. — Завтра поедем после обеда в бассейн. Будь готова. Купальники у тебя есть в шкафу, выбери, какой понравится. С утра Матвей — твой водитель и охранник — отвезет тебя на йогу, — йога, потом бассейн, хорошо, понятно. Вот только зачем мне все это? Поднимаюсь, беру тарелку и ставлю ее в раковину. Хочу помыть. — Оставь. С утра Тамара Игоревна помоет, — бросает он, но я продолжаю натирать тарелку до блеска, а тогда оставляю ее в покое. Не хочу использовать посудомоечную машину, потому что не умею ею пользоваться. — Не забывай, что завтрак в десять и ни минуты позже, понятно? — киваю. Я не глупая. Все схватываю на лету. — Доброй ночи, — бросает он перед тем, как я выбегаю из этой кухни.       Отвечаю ему лишь кивком.       Не хочу с ним говорить. Хочу спать.

* * *

* — не уверена, что это ягода, но Википедия говорит, что точно.