Мое одиночество около него

Утро встречает меня яркими солнечными лучами. Наконец-то могу сказать с уверенностью, что сейчас практически июнь. Сначала я наслаждаюсь шелковыми простынями и мягкими подушками. Растягиваюсь, ощущая хруст в позвоночнике и шее. Потом я ощущаю легкую духоту в комнате, поэтому открываю дверь на балкон. Да-да, у меня в комнате есть балкон. Это, кстати, мечта моего детства. Мне нравиться ощущение свежего утреннего воздуха, который ласкает открытие участки моей кожи. Снимаю пижамные шорты и майку, а тогда бегу в душ. Я чувствую истинное наслаждение от прохладной, бодрящей, как глоток ароматного кофе, воды. Насухо вытираю тело полотенцем и бегу в гардеробную, шлепаю босыми ногами по паркету: забыла тапочки в комнате. Надеваю светло-голубую футболку с открытыми плечами и темно-синие шорты с завышенной талией. Прекрасно понимаю, что эта одежда стоит очень дорого, ведь все это — брендовые вещи. Беру красивую шляпу, сделанную, словно из соломы, от солнца. Черные босоножки на платформе очень даже красиво смотрятся с этим нарядом. Также не забываю взять маленькую сумочку в стиле шляпы. На столе обнаруживаю ключи и сенсорный телефон с уже вставленной карточкой. Прекрасно. Мой опекун позаботился уже о всем. В большую сумку складываю лосины, спортивный топик и носки. Хочу уже выходить, но бросаю взгляд на туалетный столик с косметикой. Прикусываю губу, но подхожу к нему и сажусь на мягкий пуфик. Расчесываю волосы, оставляя их распущенными и волнистыми. Беру гель для бровей и затемняю немного сами брови. А тогда прокрашиваю реснички тушью. Пытаюсь сделать все аккуратно, не задевая кожу. Раньше я красилась уже, причем не раз. Моя мама объяснила мне уже все тонкости макияжа. Поднимаюсь. И подхожу к двери. Наденьке бы здесь очень понравилось. Такая розовая комната принцессы и множество всяких девчачьих штучек. Прикусываю губу, иначе потекут слезы, которые уже застилают пеленой глаза. Я так скучаю по ней. Слышу голоса внизу и спешу спуститься. Захожу в кухню и вижу своего опекуна, какого-то еще мужчину и женщину, а также Тамару Игоревну. Внимательно рассматриваю гостей, пока меня еще никто не заметил. Мужчина очень красивый. Светлые волосы и глаза цвета травы. У него красивый прямой нос и пухлые губы, а скулы не очень заметы, в отличии от женщины. Я скольжу взглядом по его фигуре и понимаю, что он очень похож на моего опекуна, если смотреть на строение тела: такой же высокий и мускулистый. На нем лежит, как вылитый, официальный костюм, но пиджака я не вижу. Ни на нем, ни на креслах. Женщина немного ниже, одетая в юбку-карандаш и блузку. У нее короткие каштановые волосы, аккуратно уложены в крупные локоны. Я замечаю насколько симпатичная она на лице: маленький носик, большие карие глаза и пухлые губы. Эта гостья безумно сексуальна, у нее отличная фигура и ровная осанка. — Лесенька, — меня отвлекает теплый голос Тамары Игоревны. Экономка ставит на стол, как я понимаю, мою тарелку с завтраком, — доброе утро. Садись кушать, — она кивает на тарелку и искренне улыбается. Киваю, улыбаясь в ответ. А еще ощущаю пристальные взгляды гостей и недовольный взгляд моего опекуна. — Ты не хочешь поздороваться? — выдает раздраженное он. Кидаю на него взгляд полный безразличия. Он сегодня отлично выглядит, в принципе, как и вчера. И в принципе, как и всегда будет выглядеть. Если честно, то вообще не хочу даже раскрывать рот. — Доброе утро, — выдаю тихое я, утыкаясь носом в свою тарелку. Каша с вареньем. Клубничным, кстати. Выглядит очень аппетитно и пахнет также. Начинаю есть, облизывая губы от сладости. — Спасибо, Тамара Игоревна, очень вкусно, — фокусирую взгляд на экономке, которая загружает посудомоечную машину. И она расплывается в улыбке, даруя мне ласковый взгляд. «Кушай-кушай, Лесечка, не за что», — отвечает женщина. — Ах, — выдыхает устало мой опекун, потирая виски. — Олеся, это Жанна Аркадьевна — моя помощница и секретарь, — он бросает взгляд на женщину, которая растягивает губы в неискренней улыбке. У нее даже уголок губ опускается непроизвольно вниз — она мне не рада. Или у нее инсульт. Слышала, что невозможно улыбнутся, если был инсульт. — А это Сережа Сергеевич — моя правая рука. Он мой очень хороший друг и мой заместитель на работе, — мужчина бросает мне приветливый взгляд. — А это — Олеся. Она — моя подопечная, — представляет меня мужчина гостьям. — А ты красивая, Олеся, — не стесняясь никого, говорит Сергей, снимая мою шляпу и трепля по волосам. — Была бы старше — женился б я на тебе точно, — давлюсь. Это что, предложение такое? Где мое белое платье? И кольцо? Не-не, так я не выйду замуж. Я же не какая-то простушка. — Я отвезу ее на йогу, Влад, как ты и просил, можешь не задействовать Матвея. Пусть только ее заберет, — он кивает моему опекуну и надевает мою шляпу мне на голову, забирая сумку с вещами. — Доедай, принцесса, и поедем, — а он простой. Нет пафоса и лишних заскоков, как у этой Жанны или у Владислава. Мне он начинает нравиться. Не доедаю, не хочу больше. Меня заинтересовал этот Сергей. Причем очень. Встаю с кресла и ухожу. Понимаю, что опекун сейчас хочет что-то сказать. — Матвей, мой охранник и водитель, меня заберет, а после обеда в бассейн. И ужин в семь? Так? — перебиваю его, разворачиваясь к нему. Мне льстит холодная заинтересованность в его глазах, но я не улыбаюсь. Мужчина кивает и одобрительно кивает. Жанночка недовольно поджимает губы. — Помню. Я все помню, — выдаю тихое и ухожу. Спускаюсь следом за мужчиной на подземную парковку. Я уверенна, что его машина стоит очень много денег. Большая, роскошная и жутко красивая. Она броского глянцевого цвета. А значок указывает на люксовый английский бренд Бентли. Мне так и хочется провести по капоту кончиками пальцев, ощущая его гладкость, но я сдерживаю себя. В глаза бросается больше, чем машина, только походка Сергей Сергеевича. Развязная, легкая, без пафоса. Он просто идет, даже немного сгорбившись и расслабив таз. Нет напряжённости и строгости, присущей моему опекуну. Мои глаза раскрываются от удивления уже второй раз после того, как этот человек открывает предо мной дверь машины. Теряюсь. Что за джентельменские наклонности? Меня они пугают, если честно. Не часто встречая такие моменты в детдоме, я уже словно одичала. — Спасибо, — бросаю на выдохе и сажусь в машину. Мне кажется, я еще и кивнула ему, но это было невольно, поэтому не очень фиксирую этот момент в голове. — Не за что, — улыбается мужчина и закрывает за мной дверь. Он обходит машину и садится на водительское место. А тогда бросает на меня взгляд — понимаю без слов и пристегиваю ремень безопасности. Деньги — это деньги, а безопасности они ценят очень сильно. Еще один странный факт о мажорах. А я всегда думала противоположное, мол, они вообще не знают, для чего этот ремешок в машине. — Ты знаешь, зачем ты здесь? — сходу бросает он, словно о погоде говорит, и даже не смотрит на меня, выезжая с парковки. Давлюсь на минутку воздухом, издавая непонятный звук. Не то причмокивающий, не то кашель. Невольно хмурюсь. Так у меня есть задание? Или я инструмент для достижения цели? А как же великие фразы о одиночестве и надобности в «сестренке»? Естественно, врал, причем даже не краснея. Жуткий этот Владислав Алексеевич. Отрицательно качаю головой. Я не знаю. И буду очень рада, если ты откроешь свой рот и проинформируешь мне. — Ну и ладно, — в смысле? — Меньше знаешь — лучше спишь, ведь так? — если он не заткнется, я сделаю так, что б он спал всю жизнь. Снова отрицательно киваю, сжимая плотно губы. — Нет? — удивляется. Он сморозил самую большую глупость в своей жизни перед этим и удивляется. — А как? — бросает мимолетный, почти незаметный взгляд на меня. — Крепче спишь, когда знаешь все, и тебя не мучает неизвестность, — отвечаю серьезно. В глаза бросаются проезжающие машины и вывески разных магазинов и салонов. Центр уже давно не спит, поэтому мы останавливаемся в небольшой пробке перед светофором. — Я — инструмент этого мужика? — вырывается, фактически, невольно. Ловлю на себе шокированный взгляд «правой руки» моего опекуна. Он распахивает глаза и поднимает брови, даже его губы машинально раскрываются. Рассматриваю поближе его лицо. Маленький шрам около верхней губы, незаметный, и родинка на бороде и еще одна около уха. — Ого, — выдает Сергей. — «Этого мужика»? — не может отойти от шока, поэтому начинает двигаться с опозданием, получая несколько недовольных криков и сигналов в спину. — Влад — твоя семья теперь. Он забрал тебя из грязного приюта, накупил новой одежды, — взмахивает рукой, будто показывая, мой наряд, — а сейчас за его деньги ты едешь совершенствоваться, ведь йога — это очень круто, — вычитывает лекцию мужчина, хмурясь. Ему не идет такое выражение лица и серьезный тон. Это я подмечаю первым делом, а когда доходят его слова — начинаю жутко злиться. Чувствую жар внутри себя. Он кипит, бурлит и плавит меня изнутри. — Ты должна быть благодарной за те возможности, что дает тебе этот человек, — он поднимает указательной палец вверх, как строгая учительница пожилого возраста. В глаза бросается вывеска «Реабилитационный фитнес-клуб», где описывают возможные процедуры. И йога там есть. Интуитивно ощущаю, что мне туда. — Да? Благодарной? — вырывается злостное. — Может, попросишь его, чтобы он и тебя усыновил, раз он такой классный? — шиплю и выскакиваю из машины на ходу. Слава Богу, что скорость позволяет. Отбегаю на тротуар, слушая своем имя от Сергея из окна автомобиля. Пошел он нахуй, честное слово. Он и опекун этот. Молись за здоровье и падай в ноги этому мужику. Как это «зачем»? Он же сделал для тебя то, чего ты даже не просила. Бесят глупые мажоры. Предо мной любезно открывает дверь охранник, и я, выдыхая, переключаюсь.

* * *

Йога, оказывается, очень даже не плохое занятие. И улучшает здоровье, что главное, в принципе. У меня получается, кстати, ведь с растяжкой у меня всегда все было отличной. Всю младшую и половину средней я проходила на художественную гимнастику. До сих пор помню, как тренер Валерия гоняла нас, заставляя все делать и грациозно, и правильно. Я любила это занятие, а потом совмещать учебу и музыкальную школу оказалось довольно тяжело. Пришлось делать то, чего я так не люблю — выбирать. Это был одно из моих самых осознанных решений, ведь над ним я убивалась несколько дней. Решив, что игра на фортепиано мне нравиться больше, ведь ощущение небывалой эйфории, после создания новых мелодий, не пропадает очень долго, я перестала ходить на гимнастику, но растягивалась систематически. Даже в детском саду иногда проводила физкультурные разминки. Наш учитель был не против, а мне было в пользу и удовольствие. Выхожу после занятия, встречая охранника улыбкой, а он также открывает мне дверь. Взаимопонимание — прекрасное чувство. Этот довольно молодой юноша поднял мне настроение, и я, естественно, прониклась к нему симпатией. Но улыбка сразу исчезает с лица, когда я вижу знакомый черный Бентли и Сергея. Спонтанно появляется мысль убежать. Но, может, он также ездит с «шкафами»? Уверенна, если сверну, мне потом свернут шею. Запихиваю эту мысль подальше, становлюсь угрюмее некуда и подхожу к машине. Сергей по-джентельменски открывает мне дверь. Оставь при себе свои замашки, мажор! Хмурюсь и хватаю за ручку соседнюю заднюю дверь и открываю ее себе сама, а тогда сажусь. По лицу «правой руки» опекуна определяю, насколько он сломался от моих действий. Но быстро приходит в себя и садится на свое место. Заводит автомобиль и выезжает. Где чертов Матвей, когда он так нужен? Меня познакомят с ним наконец-то? Почему меня забирает этот? — Влад разрешил тебя и забрать, ведь дел сейчас не так много на работе, и он отлично справляется сам, — словно прочитав мои мысли, отвечает Сергей, потирая лоб. В смысле «разрешил»? Он его… просил? — Я хочу извиниться, — начинает мужчина. — Наверное, я был слишком резок с тобой. Прости, пожалуйста, не хочу конфликтовать с тобой, — замечаю взгляд, брошенный им в зеркало на меня. — Просто Влад, и правда, для тебя старается… — продолжает расхваливать мужчина моего опекуна, чем вызывает быстрый прилив раздражения. Неужели так сложно понять тот факт, что ничего не изменит моего отношения к его начальнику. — Стоп, — поднимаю руку ладоней к нему. — Ты расхваливаешь его предо мной, чтобы я замолвила за тебя словечко? — язвительно поднимаю одну бровь. Что это еще за лестный рассказ и зачем мне это? Он отрицательно кивает головой. Да ладно? Не верю. — Естественно, что нет… — Естественно, что ты не скажешь: «Да», — парирую, взмахивая руками. Честно, этот Сергей теперь меня откровенно бесит. — Такая прямолинейность лишила тебя бы и работы, и глаза, думаю, тоже, — выдыхаю, агрессивно прикусывая губу. — А ты язва, оказывается, — усмехается мужчина, делая вид, что его не оскорбило мое предположение. А может, и действительно, не затронуло? — Все детдомовские такие? — резко поднимаю взгляд. А это уже интересно! Он и огрызаться умеет? У ручного песика моего опекуна есть голос и зубки? Но воспоминания о детском доме успевают больно полоснуть по сердце. — Откуда мне знать? — легко развожу руками, поджимая нижнюю губу в удивлении. Наигранном, естественно. — Я же удочерена таким прекрасным человеком, бриллиантом просто! — моя пламенная речь очень эмоциональна и неискренна. — Находкой мира! — поднимаю руки, словно обращаясь к Богу. Я настолько вошла в роль, что не замечаю, как повышаю голос. За это время мужчина паркуется около элитного клуба. — Выходи уже, актриса, — смеется Сергей, успевая ловко проскользнуть и открыть мне дверь. Выхожу с напускной важностью, дуя губы, как это делают доченьки и жены богатеньких. Поднимаю высоко подбородок и иду, театрально покачивая бедрами и поднимая высоко-высоко ноги, словно демонстрируя их длину и стройность. Как же я, такая непревзойдённая подопечная Владислава Алексеевича, могу опуститься до обычных смертных? Слышу смех Сергея в спину, понимая, что он совсем беззлобный. Охрана, удивленно переглядываясь, пропускает меня внутрь вместе с блондином за моей спиной. Либо они меня знают, что маловероятно, либо влияние «правой руки» их босса работает безоговорочно, что более вероятно. Внутри здесь очень красиво. Это просторное здание, но выглядит, как типичный клуб. Пардон, как типичный очень дорогой и элитный клуб. Сцена с двумя очень большими колонками, столики с красными диванчиками, несколько маленьких круглых сцен с шестами, три бара и много дверей. Сейчас здесь нет такой привычной для таких заведений тусовки и шума, ведь сейчас обед. В такое время вся «золотая» молодежь только просыпается и чистит зубы. Поэтому в клубе волочатся только уборщицы с вениками, два бармена за барными стойками протирают бокалы и пересчитывают алкоголь. Естественно, музыка не играет и яркого света нет, а есть только обычная подсветка. Но я замечаю большое количество ярких ламп на потолке и много колонок. Мы спускаемся по лестнице вниз и попадаем, словно в офис. Много людей работают здесь, занимаясь бухгалтерией и другими подобными вопросами, ведь это далеко не единственное заведение Владислава. А об этом мне рассказала наша экономка еще вчера на кухне. С одного места такими вопросами легче заниматься. В толпе замечаю суетливую Жанну, и Сергей, бросая мне: «Подожди здесь!», убегает вслед за женщиной. Нет, я не теряю его из вида: они стоит неподалеку, обсуждая что-то. Жанна машет руками, показывая какие-то бумажки и смеется, а мужчина улыбается, рассматривая документ. Становится скучно. — А ты кто? — слышится недовольное с правой стороны. Поворачиваю голову на шум и вижу перед собою красивую молодую женщину. На вид ей несколько за двадцать. Она не только красива, она еще и знает об этом, и пользуется этим. Строгая юбка карандаш непозволительно короткой длины сразу же теряет свою строгость, а блузка с глубоким декольте не сказать, что подчеркивает грудь. Она ее полностью обнажает, я даже вижу ее лифчик. Черный кружевной, кстати. Дурочка какая-то, что ли? Это выглядит не сексуально, а пошло! А на лице женщина — пример посредственности. Ничего супервыдающегося. Обычный нос, обычные, даже не особо и большие глаза, разве что сильно накрашены. Губы… Они ненастоящие. Сразу заметно. Нет, не потому что пельмени, а потому что неестественные. Не подходят они этому лицу. А волосы длинные, темные, ухоженные. — Кто оставил здесь ребенка? — кричит она всем. Сразу ощущаю повышенное внимание ближайших работников. Здесь много девушек ее типа. Очень много. — Я подопечная босса вашего, — буркая недовольно я. Что за цирк она развела? — Алиса — главный бухгалтер Владислава, — с гордостью лепечет женщина. Ой, а как мечтательно закатывает глазки при воспоминании моего опекуна! Загляденье просто! Влюбленная идиотка. — И я бы точно узнала, если бы у него появились дети, — улыбаюсь. «…не со мной», — так хочется добавить до ее слов. — Тем более, тебе на вид шестнадцать-семнадцать, а Владиславу всего лишь двадцать восемь, — восклицает она, словно раскрыла невероятный факт. — Ну-у-у, — тяну этот звук, привлекая внимание остальных, — молодой отец, — развожу руками, вытягивая глупую улыбку. Так значит, когда ему было двенадцать, я родилась? Ого! — Очень молодой отец, — поправляю себя, продолжая глупо улыбаться. Слежу за ее реакцией, да и за реакцией остальных. Эти взгляды, молящие о пощаде, непонимание, как можно женится на человеке, у которого есть ребенок. Ликую. Все-таки развеселила я себя очень неплохо. Но тут натыкаюсь в толпе на знакомое лицо моего опекуна. Он серьезен, но не зол. Сейчас же испортит все! Жаль! За моим взглядом прослеживает Алина и все работники. Они также замечают Владислава Алексеевича. — Доченька! — расцветает улыбка на его лице, а я теряюсь. Что? Неужто подыграет даже? — Солнышко мое, почему ты сразу не предупредила меня, что пришла? — в его глазах чистое беспокойство. А в глазах других — шок. Мне нравится эта коллективная загрузка. Но его фраза вызывает боль. Так называла меня моя мама, ведь у меня светлые волосы. Я помню даже моменты, когда она так говорила. В детском саду. На кухне. За столом. Еще раз на кухне. Невольно ощущаю легкое касание к голове. Так гладила меня мама по волосах. Ностальгия приносит печаль. Понимаю, что мое лицо меняется, ведь мой опекун осторожно обнимает меня, выводя из здания. Легенда на месте. И я прихожу в норму. — Пойдем, доченька, пообедаем! Мы так давно не виделись! — бросает он на выходе. А на улице заливаемся звонким детским хохотом. Не будь я с ним, я бы уже давно расплакалась. Но не хочу плакать перед ним. Он — чужой. «Очень молодой отец» и «доченька» едут кушать.

* * *

Я рассчитывала на большой и, обязательно, дорогой ресторан. С мраморным полом, белыми скатертями и любезно-официальным персоналом. Хотела увидеть, как обедают богачи, причмокивая от удовольствия после каждого укуса лобстера и как потом бережно вытирают рот салфеткой. Но мой опекун решил иначе, и теперь я здесь. В обычной кафешке, неподалеку от дома. Честно говоря, мое удивление не описать: я даже не думала, что мажоры смотрят на такие заведения. Уютные, но маленькие. Обычные деревянные столы с такими же креслами, небольшие окна, приукрашены занавесками. Легкий, немного мягкий желтый свет, исходящий от гирлянд, развешанных по периметру заведения. Фотографии знаменитостей и гостей в маленьких рамках и кофе с ванильным сиропом, а также с шоколадной крошкой. И этот сладкий, даже медовый, но не приторный аромат свежеиспечённой домашней выпечки. Коля раньше часто выбирался в город. Откровенно говоря, он просто сбегал из приюта за приключениями и развлечениями. Стоит ли мне говорить, что этот юноша всегда их находил? Думаю, что нет, ведь такие люди сами по себе притягивают что-то такое. Даже не знаю, как описать. Что-то немного опасное и интригующее, с легким привкусом азарта. Как я раньше говорила, Николай, сбегая из приюта, часто бежал в центр или другие районы. Иногда он приносил нам сладости и выпечку. Очень вкусную и свежую. Я очень любила яблочные рогалики с корицей, а Надюша — булочки с творогом и абрикосовым повидлом. Мне кажется, что эта выпечка была отсюда. Мы садимся за столик около окна. Он уютный и тихий. А также я могу наблюдать за суетящимися людьми через окно, испытывая при этом необычный комфорт на душе. Не забываю изучить фотографии на стене около стола. Вот это всем известная Мерлин Монро, а это легендарный художник, изобразивший мировой шедевр — портрет Моны Лизы. Также слева висит еще одна фотография, но я не знаю этого милого мужчину в черной шляпе. Провожу кончиками пальцев по столе, ощущая гладкость дерева. — Здравствуйте, — к нам подбегает молодой официант. Но я не очень и фокусирую на нем взгляд, даже смотрю немного сквозь него. — Что будете есть? — он улыбается одной и самых дружелюбных улыбок, которые только могут существовать в мире. Я даже отмечаю при себе насколько ровные и белые у него зубы. — Два супа-пюре из брокколи с гренками. Рис и гречку с овощами, — быстро говорит мой опекун, сохраняя максимально серьезный вид. Он даже не смотрит в меню, которое здесь выдают еще на входе. Наверное, он все-таки часто здесь бывает, раз знает меню так отлично. — Сок. Гранатовый и банановый, — мужчина упирается внимательным взглядом в мое лицо. Интуитивно понимаю, что что-то не так. Гречка и банановый сок? Он знает мои вкусы? Откуда? Хотя, чему я удивляюсь, собственно говоря? У этого человека вся информация обо мне, как на ладони. — И рогалик яблочный, пожалуйста, — добавляю я, ощущая удивленный взгляд Владислава. Сначала он проницательно всматривается в мое лицо, в желании увидеть что-то неизвестное. А тогда удовлетворенно качает головой, улыбаясь, словно поощряет. А мне просто так захотелось этой сладости! Очень сильно! — Тот, что с корицей? — уточняет официант с улыбкой. Ого, а есть еще какие-то? — Потому что есть еще с творогом, вишней и… сахарной пудрой, — продолжает парень, немного щуря один глаз: вспоминает так, наверное. — С корицей, — тихо уточняю. — Сию минуту, — черкает что-то в маленьком блокноте юноша и бросает теплый взгляд на меня и заинтересованный — на моего опекуна. Гей, что ли? Может быть, кстати. Теперь я откровенно начинаю пялиться на спину официанта. Он худой и высокий, но жилистый, с копной светло-русых волос. Мне кажется, что у него ярко-зеленые глаза с вкраплениями карего. Но это не точно. Пытаюсь представить Влада и этого парнишку вместе. Очень даже не плохо. Если бы я любила слеш — пищала бы от радости. Я опираюсь на спинку стула и полностью расслабляюсь. Даже мимолетные взгляды опекуна не заставляют меня напрячься. Но я невзначай начинаю рассматривать его. Крепкие, мускулистые руки, облаченные в черную рубашку, выпирающие ключицы и кадык. Я невольно задерживаю дыхание, когда он глотает слюню или глубоко вдыхает. Хватаюсь руками за стол. Облизываю верхнюю губу, которая кажется мне ну очень сухой. Этот мужчина, действительно, по-настоящему сексуален. Почему у него нет девушки или жены? Я уверенна, что от поклонниц ему тяжело отбиваться даже. Поднимаю взгляд на его лицо. И теряюсь. Зависаю, широко распахивая глаза. Он также внимательно рассматривает меня. Я ощущаю его пронзительный взгляд на своих волосах, на лице, на шее и теле. Мужчина изучает меня. Плевать. Меня его взгляды не волнуют. Поднимаю одну бровь в немом вопросе. Вижу, как тщательно он осматривает мое лицо, а тогда натыкается на недовольство, которое там, между прочим, очень ярко выражено. Хмурюсь, поджимая губы, пытаясь понять, чем же я его так заинтересовала. — Что? — усмехается он. А тогда внимательно следит за официантом, принесшим нам первое. Парень, как и раньше, широко улыбается и отвечает кивком на мое скромное, но дружелюбное: «Спасибо». В смысле? Он издевается? Сам пялиться на меня и удивляется еще! Выдыхаю. Успокаиваю нервы и бурлящее что-то внутри меня. Не хочу поддаваться на провокации и понимать, о чем он там думает. Отрицательно киваю головой, мол, ничего, а тогда принимаюсь за обед. Этот крем-суп приглушенного зеленого цвета, который ему, наверняка, дают брокколи. По текстуре очень нежный и довольно густой. Очень ярко ощущаю здесь вкус картошки и зелени. И, естественно, брокколи. Он мне нравится: очень легкий и оставляет приятное послевкусие. Наслаждаюсь каждой ложечкой, не замечая даже того, как принесли сок и второе. А рогалик обещали принести через минуту, потому что буквально несколько минут вытянули свежую партию с печи. Кушаю гречку с овощами, запивая банановым соком. Икаю, ведь ощущаю, как сильно наелась. Давно я так плотно не ела. Но рогалик доедаю, практически, полностью, облизывая пальцы от сладости яблок. — Твоя любимая сладость? — спрашивает опекун, улыбаясь. Он уже давно закончил с трапезой и сейчас медленно потягивает темно-красный насыщенный сок из граната, снова наблюдая за мной. Не понимаю этого интереса к моим вкусам, но киваю. Допиваю банановый сок и вытираю аккуратно губы салфеткой. — Я иду расплачусь, а ты иди в машину, — он кладет на стол маленький пульт — ключи от машины. Черные со множеством кнопок. Встает с места и идет в сторону барной стойки. — А, точно, — останавливается неподалеку, поворачиваясь, — верхняя кнопка слева для того, чтобы открыть двери, — упрощает мне задачу мужчина. Немедля ни секунды, поднимаюсь с кресла, беру сумку и выхожу. Парковка в пяти метрах, поэтому не спеша, подхожу к машине и нажимаю на кнопку. У машины мигают фары и дверь отъезжает вверх. Вот это технологии! Сажусь в машину, бросая сумку на колени. Рассматриваю улицу, замечая сколько зелени здесь и дерев. Натыкаюсь взглядом на Владислава, вышедшего из кафе. Он все также красив, и я даже стаю свидетелем того, как к нему подходит красивая девушка. Вероятно, она хочет познакомиться. И мне становиться интересна его реакция, поэтому прилипаю изучающим взглядом к этой парочке. У нее каштановые длинные волосы до талии. Прямые-прямые. И французская челка, которая, как мне кажется, приносит много неудобств, но ей она идет. У девушки милое, кукольное личико и большие голубые глазки. Естественно, у нее очень женственная фигура: немаленькая грудь, подтянутый живот и округлые ягодицы. Тем более, ее формы прекрасно подчеркивает нежное светло-желтое платье, словно пошитое на нее. Владислав улыбается в ответ на ее улыбку и говорит что-то. Девушка очень звонко смеется, прикрывая ладошкой рот. Ого, а он любезен! Я думала, что этот человек не общается с «простолюдинами», что ему нужны только роскошные дамы в Прадо и Гуччи. Мне нравится, как непринужденно мой опекун ведет диалог, не создавая девушке неловкостей. Я даже невольно улыбаюсь этой картине. В конце, как я поняла, они обменялись телефонами и договорились о встрече. Но когда он отошел от нее, я увидела в его взгляде что-то странное. — Я взял несколько еще этих рогаликов, — мужчина осторожно садится в мужчину, оставляя пакет с выпечкой около кресел. Я не сразу, кстати, заметила этот пакетик. Запах сладости сразу же распространился по салону автомобиля. — Кстати, Сергей уже привез наши вещи в бассейн, — информирует меня, заводя машину. — Что? — обернулся он, бросая на меня настороженный взгляд. Внимательно вглядываюсь в ледяные глаза, не моргая. — Ничего, — отвечаю, отрицательно кивая головой, а тогда перевожу взгляд на свои руки. Он ей никогда не перезвонит.

* * *

После бассейна чувствую себя измотанной. Мышцы спины и рук жутко болят. Также я чувствую, что наглоталась немного воды с хлоркой, поэтому в горле неприятно печет, а уши заложило. Я уже переоделась, оставив влажный купальник в специальном пакете, осталось только высушить волосы. У меня была шапочка и очки. Но первое мне настолько не нравилось, что сняла я практически сразу же. Поэтому пришлось мыться в душе полностью и хорошо вымывать голову от такого количества хлорки. Кстати, мой опекун практически не плавал. Он только парился в сауне и лежал на лежаке, читая книгу и периодически отвечая на звонки. Его тело даже успела заценить вся женская часть посетителей, а несколько даже подошли познакомится. И я замечала одну и ту же реакцию: словно по шаблоне, он улыбался им, шутил, даже немного флиртовал, тогда просил номер, и очарованная девушка или женщина уходила восвояси. Честно, меня удивляла такая его реакция, ведь красивый не обделенный харизмой мужчина, который может покорить любую, не обращал внимания ровным счетом ни на кого. Зачем тогда давать надежду милым дамам, если ты даже не пытаешься хоть немного думать о них? Но я молчала: это не мое дело, а его. Не хочет отношений — пусть их и не будет. Я — не его подруга. И точно не сваха. Честно говоря, я думала он будет скрывать нашу связь, мол, здесь у каждого своя территория, и каждый сам за себя. Но, к моему удивлению, мужчина приделал мне довольно много внимания: то что-то спрашивал, то рассказывал и даже давал советы, как лучше плавать. Если ловил мои взгляды, то улыбался или подмигивал. Иногда звал спросить, не устала ли я и не хочу ли я домой. Плаванье мне было в радость, поэтому с таким повышенным настроением мне не хотелось молчать или огрызаться. На вопросы от девушек о том, кто же я такая, серьезно отвечал, что я — его подопечная. Забавный факт, но тогда все они меняли злость на милость и пытались показать свои материнские умения. Хотя я уже далеко не маленькая девочка, нуждающаяся в родительской опеке. Я нуждаюсь в любви и заботе, а не присмотре. Эти мысли вызвали улыбку на моем лице. Я взяла фен и начала сушить волосы. На это мне придется потратить много времени, ведь локоны у меня длинные и довольно густые. Кстати, раньше мне никогда не приходилось сушить волосы феном. Только естественная сушка. — Привет, — в раздевальню зашла миловидная девушка, примерно моего возраста. Отвлекшись от своих волос, я обратила все свое внимание на нее. Немногим выше меня, с темно-рыжими прямыми волосами и яркой улыбкой, она выглядела очень взросло и сексуально. Ее бело-черный купальник аккуратно обтягивал ее точеную фигуру, подчеркивая тонкую талию и красивую попу. — Я — Анастасия Строганова, — она протягивает мне ручку с красным маникюром на ноготках. Сначала внимательно смотрю на девичью руку, а тогда протягиваю свои в ответ и пожимаю. Эта Настя не вызывает никаких чувств. Вообще никаких. Ни позитивных, ни негативных. Словно она просто прохожий человек. — Можешь называть меня просто Настя, — дружелюбно улыбается девушка. — Я Олеся Доронина, — улыбаюсь в ответ, неуверенно киваю. — Или просто Леся, — додаю, понимая, что это будет выглядеть неправильно, если я не назову свою сокращенную форму имени. — Приятно познакомится, — ощущаю неловкость и покалывание в конечностях. — Взаимно, — она кивает, а тогда резко спрашивает: — А ты девушка Преображенского, да? — Кого? — удивляюсь. О ком это она? В мыслях прокручиваю всех знакомых парней с такой фамилией и теряюсь, ведь никого не нахожу. Перевожу непонимающий взгляд на красавицу, хмурясь. — Ну как кого? — недоумевает Настя, разводя руками. У нее, кстати, очень живая мимика, поэтому каждая эмоция, словно пробегает по лицу, оставляя свой отпечаток. — Влада же! Ты же с ним пришла? — полу-вопрос в конце заставляет меня улыбнутся. Я напротив него выгляжу, как малолетка. Какая девушка? — Ох, нет же, — все же вырываются смешинки из меня. — Он мой опекун, — отвечаю я, улыбаясь. И удивляюсь, когда встречаю на лице собеседницы недоверие. Почему это она мне не верит? — У нас разница двенадцать лет! Я даже не рассматриваю его в качестве мужчины, — говорю, а тогда прикусываю язык. Нужно уже заткнутся. А то я и так слишком много говорю. — А, — выдыхает девушка. — А вот про возраст ты зря! Я жената на Святославе Строганове. Знаешь такого? — отрицательно киваю. Я должна знать всех мужчин в мире? Кто это вообще такой, чтобы я его знала? — Это депутат, — и тут вспоминаю, что когда-то видела мужчину с таким именем на рекламах и в телевизоре. — Мне восемнадцать, а ему тридцать пять! У нас семнадцать лет разницы, но это не губит наши чувства! — вспоминаю, как видела в телевизоре высоко мускулистого мужчину с коричневыми волосами. Не помню цвета глаз, но помню, что он довольно симпатичный. А еще в голове начинается поток мыслей. — А жена и двое детей тоже чувства не губят? — вырывается невольно, и я широко распахиваю глаза. Просила же себя заткнутся. Олеся, почему ты такая глупая и болтливая иногда? Закрываю автоматически ладонью рот и выдаю жалкое: — Прости, я не хотела тебя оскорблять. Мне, и правда, очень жаль, — опускаю голову. Сейчас насобираю себе проблем от жен всяких влиятельных лиц, а потом буду разгребать до скончания веков. Язык — враг мой! — А так даже интересней, — щурится собеседница, складывая руки под грудью. — Нет, не мешают. Его дети любят и его, и меня, но практически всегда находятся с матерью. А развелись они до наших отношений. Но не буду лукавить, — она хитро улыбается, подмигивая, — не до нашего знакомства, — объясняет Анастасия. Слышу шаги позади и, оборачиваясь, вижу своего опекуна. Видимо, он меня заждался, поэтому зашел сюда. У него недовольный вид. Это же плохой знак да? — А вот я не верю, что вы не трахаетесь! — ее слова, сказанные так громко, тем более, вызывают «мурашки» по позвоночнику. У меня кровь начинает стыть в жилах. Даже не смею оборачиваться на мужчину. Мне страшновато, если честно. — Не скромничайте, ребят! Я же подружится хочу! — капризничает темноволосая. — Так трахаетесь же? Я ведь права? — Просто. Хочу. Провалиться. Сквозь. Эту. Чертову. Плитку. Не знаю, что ответить, оставляя эту возможность моему опекуну. Но он ждет. Внимательно смотрит на нее, а тогда переводит взгляд на испуганную меня. Серьезный такой. — Да, трахаемся, — так просто отвечает Владислав, и я зависаю. Мои глаза распахиваются максимально и даже рот открывается. Всегда пытаюсь сдержать свои эмоции, а тут просто не могу. У меня даже все мысли пропали в голове. Только четкое предложение, сказанное на полном серьезе: «Да, трахаемся». И даже это грубое слово он не заменил. У Строгановой такая же реакция. Она удивляется, но меньше моего, конечно. А в конечному выдает что-то типа: «Так и знала! Груповушку не хотите?» И это меня убивает еще больше. И пока мой опекун не сморозил еще какую-то глупость, прихватываю сумку и выхожу быстрым шагом, бросая тихое: — Мы уходим. И мужчина спокойно идет за мной, пока я несусь в сторону парковки. Ловко обхожу все препятствия, хотя даже не слежу за дорогой. Иду буквально на автомате. Что только что, блять, такое было? Ощущаю стыд, раздражение и злость. На него, на Настю эту. Не хочу я ее в жизни видеть больше. Я не ханжа какая-то. Не стыжусь слова «секс» или чего-то грубее, но обсуждать свою половую жизнь с незнакомкой — это пиздец просто. Что за цирк эти двое устроили?! Мне кажется, что еще немного и у меня пар пойдет из носа и ушей. Противные мажоры! Владислав тихо садится в машину и заводит ее. Пытаюсь не злиться, но шумное дыхание выдает. Открываю окно и глубоко дышу, пытаясь насладится почти летним ветром. Стискиваю руками ремень безопасности, а потом удивляюсь, когда успела пристегнуться. Мы едем в тишине. Просто игнорирую своего опекуна, и он, видя, мое состояние упорно молчит. Включает даже какую-то легкую песню, чтобы обезопасить себя. Когда мы заходим в квартиру, бегом направляюсь в свою комнату. Радуюсь, что он меня не останавливает и даже не трогает. Что еще за чертово «трахаемся»? Эти слова не дают мне покоя! С какой целью он это сказал? Точнее, соврал. Похвастаться перед Настей? Нет, не думаю. Ему это не важно. Хвастаться любовными похождениями это в характере таких, как Сергей, но не как Владислав. Он, мне кажется, вообще брезгует девушками. И такое, как незащищённый секс с незнакомкой, взывает в нем жуткую рвоту. Он улыбается им, заигрывает, но не дает шанса. Они, словно совсем не вызывают в нем интерес. Только так, легкую улыбку. Сижу в своей комнате на кровати, переодевшись в комбинезон и майку. Я заплела волосы в косу, ведь в какой-то момент они начали меня жутко раздражать. Ничего не хотелось делать. Хотелось просто понять этого мужчину, который занимается фигней. — Лесенька, — мое внимание привлекла вошедшая в комнату Тамара Игоревна. Она, правда, не заходила полностью в комнату, а остановилась у двери, — солнышко, пойдем кушать. Уже давно за семь, — экономка тепло улыбнулась. Я бросила взгляд на электронные часы и увидела, что уже пол восьмого. Значит, опоздание на ужин уже мне было засчитано. — Я не голодная, — ощущаю, что вообще в горле и кусок не лезет. Может, дело в плотном обеде, а, может, в том, что мой опекун — идиот. И честно, эта наполненность такая ностальгическая. Точно такое же чувство меня преследовало в детском доме, где кушать вообще не хотелось. Я прекрасно помню, как Надежда упрямо пыталась всегда меня покормить, а когда понимала, что все бесполезно — обижалась. Женщина тяжело выдыхает и уходит, оставив меня наедине. Испытываю теперь жуткий прилив грусти и ностальгии. Настолько привыкнув к подруге, я теперь скучаю после нескольких дней разлуки. На легкие начинает давить ощущение безысходности и предательства. Это я предала свою лучшую подругу, бросив ее там. Тело начинает знобить, и мне безумно хочется накрыться одеялом, но, если сделаю это — засну, а я еще не в пижаме. Стискиваю в ладонях подушку, утыкаясь в нее носом. А тем временем дверь в комнате легко открывается, и я даже не слышу, ведь это не детдомовские двери, они вообще не скрипят, как и пол. Вздрагиваю только тогда, когда на прикроватную тумбочку кто-то что-то ставит. Резко поворачиваю голову, ощущая, как хрустит шея. Морщусь. Это очень неприятно! Тарелка с рогаликом и теплый ароматный чай. Разворачиваюсь полностью, готовая благодарить экономку. Я ошиблась. Это не домработница. Это мой опекун. Он внимательно смотрит на меня несколько секунд, словно сканируя. — Я же просил спускаться вниз на ужин, — говорит мужчина, хмурясь. Я вижу, какая глубока морщина появилась между его бровей и как плотно сжаты его губы. Он раздражен и, может, даже зол. — Тамара Игоревна сказала, что ты не голодна, поэтому я принес тебе легкий перекус, — легкий перекус? Здесь калорий больше, чем в другой пищи, которую готовит экономка на ужин. — Съешь, ты же любишь эти рогалики, — он садится на пуфик от туалетного столика, складывая руки в замок. Ощущаю себя сейчас так, словно я перед строгим братом, который собирается отчитать меня. Но он — не мой брат. Он — чужой. Еще и врун. — Нет, — протестую, — я не голодна, — понимаю, что злю его еще больше, ведь ощущаю телом эту раздраженность. Бить же он меня не будет, правда? Переворачиваюсь на кровати так, чтобы он не видел моего лица. Пусть смотрит на спину и ноги. Знаю, что так невежливо и совсем по-детски, но сегодня он повел себя также. — Повернись, — слышу настойчивый…приказ. Ведь просьбой это не назовешь. Серьезный, нервный голос, ровный тон и ощущение прожигающего насквозь взгляда. Да кто ты такой, черт возьми, чтобы я слушала тебя? Злюсь. Снова и снова на меня накатывают волны агрессии. — Немедленно повернись, когда я с тобой говорю, — угроза. В этих словах явная угроза. И это такая типичная фраза всех родителей, что мне хочется копнуть его, если честно. Я уже говорила, что он мне никто? Не затруднюсь повторить это еще несколько раз. Не двигаюсь. Не хочу. Пусть даже не думает мне приказывать. — Ты слышишь меня?! — повышает голос мужчина. И дрожь все же проходит мелкой россыпью по телу. Звучит страшно. У него тяжелый голос и взгляд, и рука, думаю, также. Молчу. И не двигаюсь. Насколько же он гордый, что не может позволить себе разговаривать так со мной? Сейчас проверим. Слышу, как прогибается пуфик и выдыхаю: он уходит. Мне это нравиться. Вскрикиваю. Скорее от неожиданности, чем от боли, ведь Владислав хватает меня за руку чуть выше моего локтя. И это не очень приятные ощущения. У него сильная, я бы даже сказала, стальная хватка, как у бульдога. Интуитивно понимаю, какая угроза нависла надо мной. Даже не думала, что он будет прикасаться ко мне когда-либо. — Не прикасайся ко мне, — вырываю руку, и слова эти также вырываются мимолетно. Я сама удивляюсь, той интонации, с которой они звучат. Отвращение, пропитанное презрением и раздражением. И взгляд такой ненавистный, брови нахмурены. — Никогда, — добавляю тише, потирая место, где он успел меня коснуться. Вижу, сколько удивления в его глазах и непонимания. — Поешь и ложись спать, — приказной тон и полное отторжение. Теперь наши интонации и чувства взаимны. Он больше не пытается строить из себя родителя года, со всеми этими фразочками. Стена протекает, и оттуда вытекает его жестокая внутренняя сущность. «Акулы», — как сказал бы Коля. — Немедленно! — повышает голос, наполненный металлом, и выходит, хлопнув дверью. Истеричка.

* * *

Два месяца спустя (август)

Я просыпаюсь от прохлады. Ощущаю, как замерзли пальцы ног и плечи. Открываю глаза, осматривая комнату. Балкон открыт, потому и так холодно. Злюсь на свою забывчивость. Поднимаюсь с теплой кровати и уже вижу мгновенную реакцию кожи на холод. Ежусь, потираю руками плечи, обхватываю себя и иду закрывать балкон. На улице моросит дождь. Холодный, неприятный, даже липкий какой-то. В погоде я люблю крайности: либо жару, либо холод или либо солнце, либо жуткий ливень. А вот это все, что происходит за окном, меня раздражает. Поджимаю губы, рассматривая густые серые с примесью черного и белого облака, которые затянули все небо. Нигде вообще не пробивается ни один солнечный лучик, поэтому на улице довольно темновато, хотя час уже не очень и ранний. Закрываю балкон. Выдыхаю. Теперь у меня в очереди ванные процедуры. Беру синие зауженные джинсы, толстовку ярко-розового цвета, сменное белье и иду в ванну. Моюсь в теплой, даже горячей воде, наслаждаясь паром и своеобразным запахом. Несмотря на наличие большой и комфортной ванной, продолжаю пользоваться душем. Так и быстрей, и привычней для меня. В детском доме нас водили несколько раз в бассейн неподалеку самого дома. Волосы у меня чистые поэтому просто выпрямляю их и сажусь за макияж. Тушь, карандаш для бровей и легкие стрелки. Спускаюсь на кухню. Сейчас слишком рано, поэтому в доме очень тихо. Слышу даже собственное дыхание, пока иду. Тамара Игоревна еще не пришла, ведь не чувствуется приятный аромат из кухни. Захожу на кухню и в глаза сразу же бросается Жанна. Женщина выглядит немного потрепанной и сонной. Ее идеальная укладка испортилась: наверное, спит тревожно, тем более, у нее была точно бурная ночь. Макияж растёрся, оставляя серые разводы на идеальной коже. На голое тело она накинула рубашку Владислава и черные трусы, которые хорошо просвечиваться свозь эту тоненькую материю. У нее тоненькая хрупкая спина, немного сгорблена. И мне больно на нее смотреть. На первый взгляд эта женщина имеет очень стойкий характер, всеми любимую независимость и стержень. Он не очень разговорчива, прямолинейна и спокойная. Может, конечно, презрительно хмыкнуть или вылить брезгливость и отвращение на тебя во взгляде. Любит смешно подколоть Серегу, что вызывает во мне еще большую симпатию. Ко мне холодна и равнодушна, но раз за это время подвозила меня и в конце пожелала даже хорошего дня. А сейчас она так сломана, ведь у нее все-таки есть слабости. — О, — Жанна переводит взгляд на меня, — Олеся, ты уже встала? — следит за моим перемещением на кухне. Около нее стоит нарезка с фруктами и бокал с шампанским. Хороший завтрак. Я бы не отказалась от такого. Но мой желудок упрямо протестует, прося теплой пищи. — Проснулась от холода, — тихо отвечаю, зевая. Оглядываю помещение, задерживаюсь взглядом на голом теле женщины. Я бы уже давно начала чихать, если бы так сидела, а потом вообще с пневмонией откинулась. — А вам не холодно? — невольно вырывается. — Нет, — на автомате отвечает Жанна. Мне кажется, она даже вопрос не услышала, ведь, судя по виду, ее мысли далеко. Ну да, конечно, не холодно! И кожа вся, как гусиная, просто так. А еще и губы бледные-бледные. Злюсь. Угробить себя думала, дурочка? Ему все равно не до тебя! Ты ему не интересна даже в гробу будешь! Иду в гостиную и тащу оттуда большой плед и свои носки, которые я так удачно забыла там вчера. Кладу ей на ноги носки и накидываю на плечи плед. Как можно себя так не беречь из-за мужика? И вообще, пусть у себя дома умирает! — Спасибо, — ее изумленный, но уже такой теплый взгляд говорит за нее больше, чем это слово, сказанное практически шепотом. Киваю в ответ, понимая, что мой желудок больше не выдержит без еды. Вытягиваю сковороду, закатываю рукава толстовки и разминаю пальцы. Я готова творить. Нарезаю тонкими ломтиками колбасу, перец, помидор. Натираю сыр и режу укроп. Закидываю на автомате хлеб в тостер и делаю нам какао. Перед этим я разбиваю яйца и добавляю туда сыр и овощи. Пахнет просто невероятно. Яйца на завтрак — это очень и вкусно, и сытно. Это мне говорила еще мама в раннем детстве, поэтому я часто кушала этот продукт с утра. Перекладываю на тарелку готовый завтрак, добавляя тосты и посыпая укропом. Выглядит аппетитно. Как же хорошо, что я владею базовыми навыками готовки. Кстати, мне кажется, что женщине не обязательно уметь готовить и что это не чисто женское дело. Мой папа, к примеру, отлично готовил. И речь сейчас идет не о яичнице или вареных макаронах, а о вкусных и тяжелых в приготовлении блюд. Он умел и оладушки с блинами спечь. Также пек вкусное печенье с шоколадной крошкой и бисквитные торты со сметанным кремом и фруктами. Мама также часто готовила что-то вкусное. С этим у меня в семье никогда не было конфликтов или споров. Кто хотел, тот и делал. — Приятного аппетита, — протягиваю женщине кружку и тарелку с завтраком. И сама сажусь за стол перед своей едой. Ощущаю ее скользящий взгляд по моему лицу. Всматривается. — Какая же ты все-таки хорошая, — слышу эту тихую фразу и втыкаюсь, практически, носом в тарелку. Да, я засмущалась. Не каждый день тебе говорят такое еще и с такой улыбкой. Тем более, такие люди, как Жанна. Но мне ее чисто по-человечески жаль. — Спасибо, это очень вкусно, — женщина спокойно ест, попивая какао. И мне становится комфортно. Откидываюсь на спинку и сильно потягиваюсь, ощущая хруст в спине. — Не надрывайтесь, — спокойно начинаю. Не хочу на нее давить, но придется. — Себе же хуже только делаете, — она вопросительно приподнимает бровь. Она не первую ночь здесь ночует вместе с ним, но я уверенна, что на стороне он потрахивает множество девочек. Таких же ухоженных, красивых и сексуальных. — Ему не будет дела до вас. Как и до тех всех, кто спит с ним, — плотно сжимаю губы. Я знаю еще Ангелину, Владиславу и Светлану. Они — основа. — Заботливость — это не его черта, — доедаю, делая паузу. А тогда беру тарелку и иду ее мыть. Это — не моя обязанность. Это — моя привычка. — Мой вам совет: ищите хорошего парнишку и женитесь. Вы заслуживаете быть счастливой, — вытираю тарелку, ставя ее на полку. Беру какао и пью залпом. Он уже остыл, поэтому не обжигаю язык, но насыщенный вкус также не ощущаю. Иду мыть кружку. — Почему? — выдает она, затаивая дыхание. — Потому что принцессы с такими манерами, как у Вас, в сказках всегда счастливы, — улыбаюсь, домывая посудину. — А в реальности — тем более, — убираю посуду и распрямляю рукава толстовки. Кожа приятно пощипывает после горячей воды. Сразу захотелось сделать какую-то маску для лица. — Доброе утро, — здороваюсь с шокированным опекуном, выходя из кухни. — Доброе, — отвечает он, заставляя меня остановится взглядом. — Вечером нас ожидают на приеме мои родители, — бросил мимолетный взгляд на часы. — В пять придет визажист и парикмахер, поэтому в четыре будь дома, — приказный тон моментально вызывает у меня отвращение. Борюсь с желанием съязвить. И подавляю, прикусывая губу. Киваю и ухожу. Мы с ним не общаемся. Просто бросаем изредка «Доброе утро» или «Спокойной ночи». Он не цепляется ко мне с желание воспитывать после той ссоры в мае, а я не лезу с вопросами и желаниями. И мы, кстати, даже не пересекаемся. Возит меня Матвей, а график у меня достаточно плотный. Йога, бассейн, игра на фортепиано. Иногда конный спорт и танцы. В общем, живу увлекательно, но одиноко. Мне не хватает маминых или Надиных объятий, а также веселых шуток папы или Коли. Мне не хватает общения, поэтому я цепляюсь за каждого прихожего сюда, как за спасительную соломинку. Сережа, Тамара Игоревна, Жанна и Матвей — единственные, с кем я общаюсь. И я снова одинока.

* * *

Этот прием ни капли не семейный. Здесь присутствует вообще непонятные и незнакомые личности, точно только то, что все они — сливки общества. Это заметно по их поведению, манерам и, естественно, разговорам. Они не говорят о ценах на бензин или последних сплетнях. Их беседы звучат очень приглушенно, а темы безумно интеллектуальны. Много фраз о бизнесе и работе, но ни одного о деньгах, несколько слов о семье и друзьях, но ни одного взгляда или касания к родственникам. Женщины не уступают никому. У них роскошные длинные платья разных моделей и благородных оттенков. Здесь присутствует и шоколадный коричневый, и, словно сочная трава, темно-зеленый. Бархатный фиолетовый и глубокий синий сильно контрастирует с кроваво-красным. Замечаю сколько здесь драгоценных камней: от маленьких бриллиантов до красивых изумрудов и опалов. Я же одета в нежно-розовое платье, которое знатно выделяет меня среди здешних женщин. У него облегающий верх в форме сердечка и небольшими широкими лямками, белый обшитый камнями пояс и пышный низ. Этот образ очень легкий и воздушный, ведь парикмахер накрутила мои волосы, а визажист сделала очень легкий макияж, используя только молочный и розовый оттенки. Чувствую себя принцессой Диснея визуально, а внутри правит липкость и холод. Смертельный холод. — Дорогие гости, я очень рад вас видеть в этом ресторане на моем приеме, — мужчина улыбается, придерживая изящными пальцами дорогой бокал. Вижу на его губах искусственную улыбку, безумно вежливую и равнодушную. Мне казалось, что только в кино такое есть, но, видимо, жизнь мажоров — сплошная комедия. Или трагедия. — Хочу вам представить, — опекун вежливо улыбается, придерживая меня под руку: если бы не он, я бы упала от волнения, — Олесю, — он дарит мне холодную улыбку. Мужчина продолжает что-то говорить, а я пытаюсь незаметно исчезнуть. Не слушаю ни слова, ведь его голос монотонно стучит по моей голове, а смысл сказанного не заходит дальше ушей. Хватаю молодого официанта за рукав, и он резко оборачивается. Вижу, как раскрывается его рот от удивления и как хмурятся его брови. Зависаю на его глазах. Ярко-зеленые. Словно сочный каштановый лист. Около зрачка местами желтые или светло зеленые. Мы смотрим несколько секунд друг другу в глаза. — Уведи, — невольно вырывается у меня. Такое хриплое и отчаянное, — отсюда, пожалуйста. Меня, — сильнее стискиваю рукав его рубашки, полностью сминая его в ладонях. Эти непонятные слова он понимает с легкостью и, осторожно хватая за руку, уводит прочь. Понятия не имею, куда мы идем. Его теплое касание греет не только мою руку, если честно. Странное тепло разливается в груди, и я выдыхаю, когда перестаю слышать голос опекуна. Мы стоим на огромном балконе с видом на главный выход из ресторана. Прислоняюсь к ограде на балконе и смотрю вниз. В воздухе парит сигаретный дым, ведь внизу курят гости, слышатся приглушенные мужские голоса и шум фонтана. Прохладный ветер успокаивает быстро бьющееся сердце и вызывает мелкую дрожь в теле. Услышав за спиной шумный выдох, резко разворачиваюсь. Я уже и забыла, что не одна здесь. Около меня стоит не мужчина, а парень. И внешность у него образцового юноши. Светлые, немного вьющиеся волосы и теплые зеленые глаза. Отсутствие скул и пухлые губы делают лицо более милым и детским. Его любит солнце, он солнечный человек, ведь его щеки и нос украшают мелкие веснушки. У парня нет особо сильной мускулатуры, но даже взглядом ощущаю крепость и выносливость. Он из разряда «жилистые, быстрые и ловкие». На груди вижу мелкую табличку и невольно подхожу ближе, въедаясь взглядом в имя. Иван. Какой же ты милый мальчик, Ваня… Понимаю, что мне хочется узнать о нем побольше. Первое, что приходит в голову, это смутить его, заставить мысли путаться. Интересно, краснеет ли он? Спорю, что да. Он обязан покраснеть, ведь в хороших мальчиках это от природы заложено. Подхожу к Ивану непростительно близко, вглядываясь в его глаза. Вижу, как сильно увеличиваться его зрачки и распахиваются от удивления глаза. Наверное, думает, что я сумасшедшая богачка, забывшая номер своего психиатра. Касаюсь ладонью его шеи и медленно ласкающим движение провожу к щеке. У парня светлая, гладкая кожа и милая реакция. Он выдыхает мне в губы и смущается от этого. Прячу улыбку громким выдохом ему в губы, замечая, порозовевшие щеки юноши. — Что? — шепчет. И я, не заботясь о его чувствах, страстно целую его в губы, сминая их. Да, черт возьми, знаю, что нельзя так делать. Да, понимаю, что это будет проблемой. Но я так не хочу чувствовать себя одинокой, что позволяю себе эту шалость. Чувствую, как он судорожно выдыхает в мои губы. Давай, Ваня, ну же! Целуй меня! Парень обнимает меня нежно за талию и зарывает руку в волосы, массажируя кожу головы. И все так осторожно и аккуратно, что я разочарованно и рвано кусаю его за губу и отстраняюсь. Мне, нежной и такой аккуратной, впервые хочется почувствовать жесткость и резкость. Хочу ощущать укусы на своих губах и судорожный вздохи. И впервые, я использую людей в качестве лекарства от одиночества. Мне жаль, Ваня, но я не удовлетворена.

* * *

Вечер плавно переходит в ночь. Я выпила несколько бокалов с сладким банановым соком и один с шампанским (ровно столько мне разрешил опекун). В ногах ощущается усталость, которая тяжелым свинцом застывает в стопах. Нежно-розовые каблуки уже давно сменили красивые лодочки, а локоны немного распустились. Не было больше во мне этой идеальности. Она ушла вместе со всеми людьми, которые здоровались со мной и пытались поладить. — Красивый вечер, — незнакомый голос разрезает монотонные разговоры, заставляя меня сфокусировать взгляд на женщине, стоящей около меня. Она значительно старше меня и даже моего опекуна. Ей где-то около пятидесяти, а может и немножко больше. Внимательно скольжу взглядом по ее фигуре пытаясь зацепить что-то несовершенное. Рвано выдыхаю, понимая, что нет в ней ничего неидеального. Волосы, крашеные в пепельный блонд, красиво уложены в прическу, поэтому о их длине ничего сказать не могу. Маленький лоб с неглубокой морщиной умело скрывает возраст его обладательницы, а яркие голубые глаза, обрамленные густыми черными ресницами, цепляют сразу же. Такой взгляд принадлежит только настоящей искусительнице. Аккуратный нос, немного прямой и вздернутый на кончике придает лицу благородности, а пухлые губы, накрашенные помадой темно-фиолетового цвета, искривляются в змеиной улыбке. Тут присутствует и пошлость, и вульгарность, и соблазнительность. Тонкая шейка и открытые ключицы притягивают взгляд. Платье совершенно не выделяет хозяйку цветом, ведь оно — серое. Но то, как оно сидит на ее стройной фигурке, заставляет замереть. — Красивый, — соглашаюсь. Но мне плевать на эту вычурность и роскошь, — шаблонный, — продолжаю говорить и теперь смотрю в сторону Владислава Алексеевича в окружении мужчин. Он также чувствует эту лицемерность? Такую кисло-приторную, как начинка в дешевой шоколадке. Или эта фальшивость в воздухе, что так душит изнутри, его работа? — Ох, — выдыхает незнакомка, пряча улыбку за глотком шампанского с бокала, — милая, это лучшее, что я слышала за последние несколько часов, — женщина уже не кажется такой идеальной, ведь ее маска, прикрывающая еще секунду назад все отпечатки тяжелой жизни, слетает. Морщины становятся более заметными, и помада на губах немного стерлась. — Эти приемы — тот еще концерт. Даже цирк, я бы сказала. Много улыбок. Много комплиментов. Много идеальности, — незнакомка прикладывает салфетку к губам и отводит взгляд. — Так почему вы здесь? — Здесь мой сын, бывший муж и внучка, которая даже не знает о моем существовании, — она горько мимолетно опускает взгляд на пол, разрешая грусти украсить ее лицо. — Меня не пригласили, если быть честной, ведь я создавала слишком много проблем. Плохо, когда ты не вписываешься в эту аристократическую тусовку, потому что ты создана для песен у костра и дешевых кроссовок с ближайшего рынка, — женщина надувает губы и внимательно заглядывает мне в глаза. Она ищет поддержки и даже не пытается это скрыть. На удивление, ощущаю это ее желание очень четко. В ее глазах проступает мольба и тихое отчаяние. А также одиночество обнимает эту незнакомку. — Мама? — удивленный шепот звучит из-за моей спины. Владислав Алексеевич разглядывает мою собеседницу, как что-то инопланетное. Но быстро сдерживает себя в проявлении эмоций. Я знаю, что будет дальше. Сомкнет губы в тонкую линию и разозлится на себя. Но также могу отхватить и я. За это время у меня было множество возможностей изучить все его реакции. Если б у меня в школе был предмет «Владиславознавство», я была бы отличницей. — Что ты здесь забыла? — злится. Причем пассивная агрессия, будто стесняется себя и ее. — Пришла знакомится с внучкой, — едко ухмыляется его мама, как я поняла. Такую улыбку не часто увидишь у обычной женщины. Кислота и яд составляют львиную часть здесь. Обида, такая глубокая и сильная, разбавляет голубизну ее красивых глаз. — Олеся, — а это уже ко мне, — меня зовут Екатерина Ивановна, мама этого молодого человека. Зови меня просто бабушка Катя, — мягко улыбается женщина, протягивая мне руку. И я с уверенностью ее пожимаю. Прекрасно замечаю угрозу в глазах опекуна. — С сыном не сложились отношения, а для тебя чужой я быть не собираюсь, — Екатерина внимательно вглядывается в мои глаза, ища в них ответ. Эта женщина мне нравится. Она совершенно не выглядит, как бабушка, но в ней я чувствую родство. — Мам, прекрати, — рычит мужчина, бросая гневные взгляды на меня. Ему не нравится, что я — непокорна, что я приношу проблемы, которых быть не должно, ведь он столько денег в меня внес. Ощущаю себя дорогим подарком, который в один момент становится мусором. — Олеся, иди сюда. Немедленно! — сжимает ладони в кулаки и безумно злится. Интуитивно ощущаю то пламя, которое начинает разгорятся в его душе. Мне интересно, что будет дальше. Ударит? Накричит? — Хорошо, — соглашаюсь, но разрешаю себе маленькую дерзость. Мне нравится видеть эмоции на его лице. И пусть это будет злость и агрессия. Пусть он будет ненавидеть меня, но я не позволю ему ощущать безразличие ко мне. — Пока, бабушка Катя, — обнимаю опешившую женщину и с улыбкой разворачиваюсь к опекуну. Она быстро приходит в себя и обнимает меня в ответ. Для нее это уже не представление для сына. — Пока, солнышко, — выдыхает, а у меня внутри все замирает. «Солнышко», — слишком больно слышать это слово теперь.

* * *

Я вижу, как он расслаблен и напряжен одновременно. Мы вернулись домой примерно несколько десятков минут назад. Я успела уже принять душ и смыть с себя всю фальшивость, которой обросла за несколько часов этого приема. Ощущение, будто ты вся потная или в подсолнечном масле, оно заливается в твои легкие, закрывает тебе глаза и уши. Может, для богатых лицемерие, как аксессуар? Лучший и самый дорогой, ведь этому искусству еще нужно учится. Макияж я смыла также, вообще ни капли не жалея. Это было красиво. Только теперь это слово для меня имеет какой-то извращенный смысл. Зеркало не врет. Я изменилась. Если смотреть на внешность, то теперь мое тело не выглядит таким уставшим (в отличии от души). На животе вырисовался легкий рельеф, ноги уже не выглядят, как спички, а грудь немного подросла. Больше нет маленькой несчастной Леси. Не знаю, когда она ушла или погибла. Наверное, в тот момент, когда ее забрали из детского дома, а, может, еще в той аварии вместе с родителями. Пусть это останется секретом той маленькой девчушки, которая так любила людей. Тяжело осознать, но откидывать тот факт, что взрослая Олеся более презрительная и недоверчивая, нельзя. Мне не нравится мое окружение сейчас, но мне нравится наблюдать за ними. Как их слова и действия противоречат друг другу. Как с улыбками на губах и комплиментами они засыпают человека, а тогда нежно разрезают его. Будь я «акулой» бизнеса, наверняка, болела бы каким-то тревожным расстройством, ведь излишняя подозрительность преследовала бы меня до конца жизни. Мой опекун сидит на мягком кресле около камина. Его стопы расположены на теплом ковре из дорого ворса. Языки пламени касаются своим светом его лица, словно лаская. Так осторожно и нежно переливается их мерцание на его теле. Если я была б маленькой, а он — близким мне человеком, я бы села ему на колени и заснула, смотря на пламя в камине. Но детство прошло, а слово «близкий» точно не о нем. Наконец-то глаза привыкают к полутьме в комнате. Этот необычайно вязкий мрак, разбавленный только светом фонарей, выглядит грустно. И больно. Горечь разливается внутри меня. Проглатывая сухой комок во рту, подхожу немного ближе. Слабый треск разрезает тишину. Звук из камина заставляет задуматься. Вот только о чем мне думать? А о чем думает он? Скольжу взглядом по его телу. Владислав Алексеевич, как всегда, идеален. Белая рубашка расстегнута немного больше, чем обычно, брюки уже помяты, но они не портят его. Скорее делают более мальчишеским его внешний вид. Его невозможно испортить. Такие мужчины портят сами. И я знаю, о чем говорю, ведь недавно на кухне плакала его секретарша, а несколько недель назад слышался крик влюбленной безответно незнакомки. Он не берет трубку от незнакомых номеров или женщин, которые никаким образом не касаются его работы. Этот человек дрессирует всех своих любовниц, а поощрением делает секс. А точнее время, которое он выделяет для них. Опекун разглядывает огонь в камине, складывает руки в «замок», плотно сцепляя пальцы. Его сексуальность и энергия, которой пропиталась вся комната, разбиваются о мой щит, созданный из понимания его. Для меня не секрет каждый его следующий шаг, он не кажется мне загадочным. Единственное, что заставляет меня удивится это черствость и скорбь, танцующие в его глазах. Взгляд. Изучающий. Пронзительный. Отступаю на шаг назад. Сердце пропускает удар. Он так смотрит на меня, что мне хочется спрятаться. Мы не разговариваем почти. Мужчина иногда рассматривает меня, словно это его любимое занятие, а когда находит ответ на свой вопрос — отворачивается. Встречаю храбро своими глазами его. Поднимаю невольно одну бровь и прикусываю губу, ведь я не знаю, что сказать. Меня не интересуют его чувства и дилеммы. У меня в душе комок из собственной боли и трагедии. — Иди спать, — слышу его голос, хриплый и такой усталый. Так звучит голос у счастливых отцов? Нет. И это не только ответ на свой вопрос, это и ответ на его приказ. — Нет, не хочу, — киваю отрицательно головой, ощущая обжигающее презрение на своем лице. Снова этот недовольный взгляд и поджатые губы. Непокорностью его не возьмешь. Он привык к безотказному послушанию и радостным улыбкам в ответ на его внимание. — Хочешь, — приказное вырывается с его рта. Опекун не готов к отказам и недовольствам. Его черты лица сразу же становятся более суровыми, в них чувствуется угроза. Но я — не жалкая слабачка, которой он меня видит. — Нет, не хочу. — Хочешь, иди. — Я знаю, почему вы беситесь, — перевожу взгляд на огонь в камине. Он выглядит таким свободным и привлекательным, что невольно зависаю на несколько секунд, ощущая недовольное сопение сбоку. — Непослушание — дикость для вас, ведь все подчиняются вам, — нагибаюсь, поправляя ласины внизу. Они неудобно перекрутились и раздражают меня. Как и я его. — Вы привыкли к вниманию и одобрению всех ваших действий, даже если они неправильны и неразумны, — не любит критики, ведь его глаза неудовлетворенно сверкают. — Я вас раздражаю, потому что проблемная, потому что не готова мирится со всеми вашими действиями, — прикусываю щеку изнутри. Он не пугает меня больше, как раньше. — Ты слишком мелкая, чтобы рассуждать на такие темы, — с усмешкой выдает опекун на все мои слова. Он смотрит огонь в камине, и я вижу отражение языков пламени в его зрачках. Но они не согревают его взгляд. — Тебе пора идти спать, а не пытаться казаться взрослее и умнее, — он бросает на меня снисходительный взгляд, ведь уверен, что зацепил меня или обидел, но этот человек не знает меня. Я не открывалась ему. — А вам пора перестать быть трусом, — резко отвечаю, но говорю тихо-тихо. Я знаю, что он услышит и даже знаю, как отреагирует: уничтожающий взгляд, выпирающие от злости вены и плотно сжатые губы. — Я многое увидела в этом доме, — опускаю взгляд на свои руки, — как вы жестоко отшиваете влюбленных женщин, как унижаете некоторых сотрудников. Вас бесят все, кто недостаточно покорны, все, кто рушит ваши планы, — улыбаюсь своим словам. Может, я и мелкая, но не слепая. Видеть можно и в пять, и в сорок пять. — Считаете, что хаос можете создавать только вы, а всех неудобных игнорируете или избавляетесь от них, — поправляю волосы ладонями и протираю глаза. — Так поступают только трусы… — Что ты сказала? — он рывком поднимается с кресла. Вижу такой яркий гнев на его лице. Напряжена челюсть, поэтому сильно выделяются скулы. В глазах вместо вечного мороза плескается лава и недовольство. Как какая-то малявка позволила себе так сделать? — Вы — слабак и трус. — Повтори, — звучит с угрозой. Приказное. Как всегда, к сожалению. — Вы… — он обрывает меня в начале фразы и толкает к стене. Я больно ударяюсь спиной и немного головой об холодную поверхность стены. Владислав за секунду приближается ко мне и хватает рукой за шею. Его это так обидело и зацепило, ведь никто не разрешал себе сказать такое ему. Страх делает с людьми страшные вещи. Чувствую стальную хватку его ладоней на моей шее и глубоко выдыхаю. Смотрю на него презрительным взглядом, вкладывая в него все самое унизительное. Пусть наслаждается. Не пытаюсь убрать его руки, ведь уверена в том, что он не задушит меня. Глупый. Он. И я.