Химеры

      Это случилось осенью, как раз в то время, когда иммунитет простых людей и иже с ними наиболее уязвим. Рейх заболел. Вот так просто, каким-то там паучьим гриппом, и в местных больницах на его тухлую физиономию только разводили руками и говорили: лечитесь, сударь, постельный режим, все дела… Ясное дело, немца это не радовало. Не дождавшись помощи от специалистов, он полез в Сеть (он вообще любил паутины, что с него взять) и принялся искать ответы на свои вселенские вопросы там. На энной странице какого-то давно брошенного сайта глубоко в даркнете нацист нашел-таки одно-единственное сообщение-комментарий на вопрос «Что такое паучий грипп?», в самой заднице под комментарием-спамом о продаже орифлейм-продукции, одним предложением без запятых и других признаков правописания. В нем говорилось примерно о том, что «прости, чувак, ты сдохнешь через три часа в муках». И, конечно, как человек глубоко верующий в мудрость анонимных инсайдеров, Рейх тут же побежал трезвонить всем своим знакомым, чтобы попрощаться, и писать завещание. Как-то так здорово вышло, что первый, кому он позвонил, был Союз. Наверное, потому что его номер был в начальной строке с контактами. СССР не заставил себя долго ждать и спустя минуту одним мощным ударом хвоста едва не вынес дверь к чертям. – Ты в своем уме, старый ты маразматик? – наигранно спокойно поинтересовался он, застав Рейха в домашнем халате и розовых тапочках. Он никогда раньше не видел восемь одинаковых розовых тапочек, поэтому чешуя у него на хвосте встала дыбом. Но речь немного не о том. Все началось, можно сказать, с пары бокалов старого-доброго немецкого пива, который, как известно, в теплом виде вылечивает от всех зараз начиная с герписа и заканчивая ВИЧ. На этот раз лечились на кухне Третьего. Вышло так, что к донышку пятой кружки Рейх раздумал помирать и разговорился. СССР слушал его молча, иногда вставляя свои реплики, на которые ни он, ни его собеседник не обращали должного внимания. Теплое пиво – это отстой, понял тогда коммунист. А в розовом на черное паучье тело Третий напоминал эмо из преисподней. – Да, вот раньше было… - тянул Рейх как песню. – Если бы не кризис, я бы не переехал никогда… сдалась мне эта Европа – я понял, что из нее ничего путного не выйдет, еще когда лицезрел Священную Римскую… Союз слабо кивал головой, будто со всем соглашаясь, хотя на самом деле клевал носом и примеривался, как бы поудобнее сложить хвост, чтобы лечь на него полностью и с комфортом. – Правда, папка мой был хорошим… - продолжал немец, обращаясь ко всем и ни к кому в частности. Глаза его уже горели теплым мутноватым светом нахлынувших воспоминаний. – Странноватым, правда… чудил много. Но мы с ним любили друг друга. Частенько, когда я был маленьким, собирались вот так за одним столом и говорили по душам. А сейчас – никого. – он горестно вздохнул и тоскливо заглянул в пустую пивную кружку. Тут Союз и проснулся. Где-то на слове «папка». И будто хмельной ветер с теплым запахом моря и табака дунул ему в лицо. Он шумно втянул носом воздух и прикрыл глаза. Сердце предательски екнуло. – Папа, папа, а мы пойдем пускать кораблики?.. Российская Империя не был готов к этому. Совершенно. Мало того – он ждал наследника, да, даже очень, но рассчитывал… на другое. Намного другое. Высокий статный мужчина в военном мундире девятнадцатого века шокировано смотрел перед собой, переминаясь на крепких ногах и постукивая копытами о брусчатку. Казалось, он вот-вот встанет на дыбы, закричит пронзительно, как кричал на поле боя, ведя солдат в битву, и либо рванет, затопчет новоиспеченного отпрыска королевской семьи, либо сбежит. Гордая имперская порода проглядывалась в каждом его движении, и слово «рысак» не звучало как нечто оскорбительное. СССР запомнил его таким, каким увидел, только появившись на свет – лежа в пыли, жалкий и беспомощный змееныш, которые рождаются, уже готовые атаковать – большим и величественным, с перекошенным от какой-то брезгливости лицом. «Что такое? – хотелось сказать ему. – Это же я, твой сын!» Большеглазый, шипящий клубок с невесть откуда взявшимся медным отливом в чешуе. Империя не признавал красный как символ государства, он считал его цветом крови, войны, страдания. – Что ты такое? – только и смог выдавить из себя Империя. Как в семье химер-кентавров мог вдруг появиться… червяк? Этот жалкий змееныш с острыми зубками. РИ знал старую легенду о князе, погибшем от змеи, выползшей из черепа его собственного коня. Змея. Смерть. Конь. Это не могло оказаться ни чем иным, как предвестником конца. – Заприте его. – процедил он сквозь зубы, с ненавистью и презрением глядя на копошащегося еще не окрепшего ребенка. Союз большими непонимающими глазами смотрел на него снизу вверх, как на своего маленького Бога, как на родителя, запирающего его, желающего от него избавиться. И в голове билась пойманным мотыльком испуганная отчаянная мысль: «Что я сделал?» Просто появился на свет. Просто родился не таким, как все. Хотя РИ тоже был химерой. Он должен был понимать, как сложно им приходится в мире людей. **** – Ты все делаешь неправильно. – его голос, тягучий и горький как деготь, лился и заполнял огромную залу Зимнего Дворца. В его глазах кружился пепел от пожара, разводимого им же. – Ты заставляешь людей страдать. Ты делаешь нам больно. Я хочу все исправить. Во взгляде Империи даже сейчас читалось скрытое презрение. Он дрожал от страха и злобы, но все еще чувствовал отвращение. Все в этом отродье казалось ему дьявольским: кроваво-красные глаза с хищно узким зрачком, толстый отвратительно блестящий хвост, покрытое только полученными ранами молодое тело. Они были отцом и сыном. Рысаком и Змеем. И они никогда не сидели вместе за чашечкой чая, который так любили – одинаково сильно. Никогда не говорили о политике. Империя не считал нужным обучать своего преемника наукам, потому что не желал «греть змею на своей груди». Он не считал, что Советская Россия сможет занять его место на престоле. Поэтому СССР никогда не понимал, что есть «царствование». Как быть вседержителем и кто такой этот бог, которому они все поклонялись. Ему никто не объяснил. И объяснять не собирался. Он смотрел на герб Георгия-Победоносца и видел в змее, лежащем под конем и пронзаемом копьем, себя самого. Он был этой дьявольской змеей, которую побеждал божий помазанник на коне. СССР все еще помнит ужас и смирение, застывшие в глазах отца. Он, молодой, окрапленный кровью революции и закаленный в войне, однажды не выдержав, схватил отца за шею и потащил в подвал. РИ сучил ногами, пытался лягнуть его, бил копытами землю и его помощников, но ни разу не вскрикнул. И когда его приставили к каменной стене и направили на него дуло, он не изменился в лице. Смотрел с той же гордой холодностью и отчаянной смелостью. Вздернув подбородок, хлестал себя по крупу белой метлой хвоста и не проронил ни слова. Союз был молод, в его венах вскипала кровь и ярость. Черное злорадство и жгучая обида – все, что плескалось в душе на тот момент. Но этот последний взгляд отца заставил что-то внутри дернуться. Он много раз представлял, лежа в своей маленькой жесткой кроватке в дальнем крыле дворца, как они с папой прогуливаются по большому семейному саду. Как Империя держит его за руку, как они обедают вместе и разговаривают о событиях на фронте, об отношениях с соседями. Как РИ просто и с улыбкой обращается к нему: «Да, сынок». А не: «Я сказал не выпускать это отродье из комнаты». Всю свою жизнь после появления на свет Советской России РИ боялся и ждал смерти. Как в той легенде о князе и змее в черепе. И вот этот день настал. Поздно жалеть. Поздно раскаиваться. В стране уже полным ходом идет гражданская война. И даже если сейчас, наконец заглядывая в глаза собственному сыну, Российская Империя осознает свою ошибку, признает свою вину и готов покаяться – это ничего не меняет. Он понимает. Поэтому его лицо остается ровным, и только на глубине глаз плескается сожаление. Оно отражается и в глазах будущего Союза. Но тот просто сглатывает, на мгновение прикрывает глаза и кладет палец на курок. Лошадь как необходимый атрибут хозяйства нынче устаревает. Она не играет большой роли в жизни людей, рвущихся из деревень в города на промышленные предприятия. И, увы, но гордые скакуны, не подающиеся дрессировке, мало кому доставляют особого счастья. Вдох. Выстрел. Нужно двигаться дальше. «Пока, Ваше Величество». Он открывает глаза слишком внезапно, чтобы не дать слезам вылиться наружу. Наивным, сентиментальным детским слезам. Рейх будто выпадает из оцепенения и замечает это, смотрит на него большими глазами, полными эмоций и немного спадающего хмеля. Союз испуганно дергается и принимается вытирать влагу кулаками. Кончик его хвоста дрожит, и эта дрожь волной передается вверх по всему телу. – Was geht, Kumpel? – бормочет Третий, и челюстные щупальца его нервно двигаются. В голове СССР все еще стоит стук копыт о брусчатку. – Все в порядке… я в порядке… – шепчет Союз, пытаясь унять колотящееся сердце. Делает глубокий вдох-выдох. Насилу улыбается шокированному собутыльнику. – Я, пожалуй, пойду. – через какое-то время неловкого молчания все же говорит СССР, полностью совладав с голосом и видениями прошлого. Может быть, его не зря зовут Империей Зла. Он убил своего отца. А еще он сын Империи, так что должен оправдывать свое происхождение. Яблоко от яблони, как говорится. И не важно, что хвост – не копыта. – Э, стой! – запоздало вскакивает все еще немного туго соображающий Рейх, кидается в коридор, куда успел наполовину ползти его сосед. СССР удивленно замирает, внезапно понимая, что не может двинуться из-за сдерживающих объятий целыми четырьмя из восьми лап. – Если вздумаешь убегать, я впрысну тебе парализующий яд. – шепчет на ухо немец, должно быть, внутренне сам прифигивая от своей наглости. Союзу ничего не мешает сбить его с тонких лапок одним мощным ударом хвоста. Но у того в ушах все еще стоит звон выстрела, эхом отлетающий от каменных стен подвала, и ему, в общем-то, плевать, что происходит вокруг. Ну, почти. – Не знаю, что тебя так взволновало… – тщательно подбирая слова уже почти трезво начинает Рейх, продолжая жать его в паучьих объятьях. – Но ты же знаешь, что всегда можешь высказаться?.. – Заткнись. – скорее испуганно, нежели зло огрызается Союз, не двигаясь с места. Рейх вздыхает. Потом ему кое-как удается уговорить того пройти в гостиную, соблазняя чаем вместо осточертевшего пива. И, пока Союз хмуро складывает хвост на диване, никак не находя удобную позу, немец шмыгает к телефону в коридор и набирает домашний СССР. Трубку, как и ожидалось, берет РСФСР. Приветственно и взволнованно пищит с того конца. Рейх говорит, что нужна его помощь, и сам косится на дверной проем в гостиную, где сидит Союз. РСФСР умный малый – он понимает, что что-то не так, с полуслова. Но когда Третий, уже натягивая на лицо поддерживающую улыбку, возвращается в гостиную, на него неожиданно налетают, сбивая со всех восьми ног. В итоге он раздавленным жуком распластывается на полу, не успевая изумленно охнуть, и со всех глаз таращится на нависшего сверху Союза. СССР смотрит свысока, как обычно, и в глазах его – что-то хищно-холодное, подчиняющее. И внезапно криво усмехается. – Ты уже не выглядишь больным. Неужели раздумал подыхать, шельма?.. Теперь глаза его блестят, а от уголков расползаются едва заметные веселые морщинки, хотя все выражение лица так и остается холодным, как маска восковой фигуры. Пауза. Рейх понимает, что это либо стратегия, либо СССР уже забыл, из-за чего всего пять минут назад прятал глаза и вытирал слезы. И выдыхает с облегчением. – Du bist unerträglich, шельма!.. Всего через мгновение тихий смех заполняет комнату, и растрепанный красно-синий шар, влетевший в дом через окно, непонимающе пялится на эту картину и тяжело дышит. В ту же ночь Союзу во сне является отец. Он смотрит на него так, как смотрел, будучи императором в самый пик своего правления. Смотрит долго и пристально. А потом легко улыбается. «…Да, сынок». А ты вырос.