Химеры

      Лил дождь. Сумрак стелился по каменным бесприютным улочкам Петрограда. Он волочил ледяной хвост по таким же ледяным мостовым, залитым водой, и вокруг на десятки верст – никого. Никто не прятался по закоулкам, не выжидал в засаде, не укрывал ружье от дождя под рваным тряпьем. Все отдыхали от войны. Иногда нужно было остановиться и сделать передышку хоть на немного. Союз полз вперед, не глядя на дорогу, с полузакрытыми и заливаемыми дождем глазами – было все равно. Он слишком устал. Не так давно он вылез из того злосчастного подвала. Не так давно он начал убивать своих же, в которых от «белого» осталось только название. И непонятно было, кто начал первым. Стоило ли считать себя виноватым. Потому что он не считал. Внезапно он замер на середине мостовой – очередной, такой же каменной и холодной, как все остальные, и даже не почувствовал воды под собой. Что-то как будто пискнуло где-то рядом. Глухо, беспомощно, жалостливо. Ему показалось, что это в глюках почудился собственный внутренний голос. Как долго он уже борется с совестью, душит и убивает ее – но ощущение, будто та настырным паразитом возрождается снова. Союз оглянулся. Вяло обвел взглядом окрестности, ничем не отличающиеся меж собой – везде темные каменные стены, везде мрак и сырость. Хуже, чем в подвале. Шум дождя заслонял все остальные звуки, и следующий полустон он различил уже с большим трудом. Посмотрел в сторону звука. Пригляделся. На мокрой земле в тени здания валялась груда обломков и мусора – остатки баррикад, из которых местные жители растащили все, что горит, чтобы в маленьких квартирках разводить костры, призванные поддерживать их хрупкие жизни и веру в будущее. Союз подполз ближе. Там, на мокром уже расклеившемся картоне, некогда бывшим коробками, что-то слабо шевелилось. Снова слабый писк – потухающий, становящийся тише с каждой секундой. Особо не думая, Советы тянет руку, и пальцы его замирают буквально в сантиметре от комка. Он не знает, что это такое. Хотя, что это может быть… Например, крыса. Он хмыкнул. Хотел было убрать руку и пойти дальше, как внезапно писк повторился – на этот раз громче, и, словно почувствовав чужое присутствие, существо зашевелилось. В следующее мгновение Союз удивленно смотрел в маленькие белесые глазки, мутные как от болезни. И все же взял непонятное существо на руки. Комочек почти радостно захрипел и вяло завертелся в его ладонях – он помещался на них без проблем и выглядел по меньшей мере костляво. – Что, малыш, как и я, один?.. – грустно улыбнулся СССР, машинально прижимая того к груди. Потом подумал, раскрыл шинель и спрятал комок под толстую ткань. Пригляделся и с удивлением заметил, что тот трехцветен. – Ну и что ты такое? – тихо вздохнул Союз, не рассчитывая на ответ. Существо, почувствовав тепло, завозилось энергичней и запищало. – Что еще..? Он все не мог понять, почему этот странный комок то замолкает, будто обидевшись и не дождавшись ответа, то снова начинает встревожено попискивать. – Знаю, время сейчас не простое. – пытается успокоить его СССР и вдруг понемногу вспоминает дорогу домой. Теперь он знает, куда идет. Знает, что должен накормить это чудо-юдо – а с остальным разберется потом. Но чудо не замолкает. И когда СССР сворачивает на главную улицу Петрограда, откуда виднеется неспокойная, ходящая ходуном темно-серая река за мостом, он вдруг замирает посреди дороги, чувствуя, как взволнованно возится под шинелью его новый друг. И внезапно слышит писк. Но на этот раз он идет издалека, пробивается сквозь шум дождя, так что на мгновение Союзу кажется, что это очередные галлюцинации. Но звуки, теперь многоголосые, приближаются настойчиво, и вдруг что-то мокрое и холодное утыкается в его хвост. СССР удивленно смотрит вниз и не верит своим глазам. Как минимум десяток шаров, похожих на тот, что он сейчас прижимает к своей груди, тычутся в него, смотрят снизу вверх просящими белыми бусинами и продолжают настойчиво, даже нагло пищать. – Эк счастье привалило… - шокировано бормочет Советы. Но не может бросить их всех здесь, посреди дороги, под проливным дождем. Вся бравая дюжина, если не больше, едва влезает под его шинель и умещается на руках, и все они копошатся, устраиваясь поудобнее, не переставая пищать. А тот, что он подобрал первым, умещается у него под подбородком на куче остальных и, жмурясь, удовлетворенно мурчит. – Так это твои друзья? – зачем-то спрашивает Союз, усмехаясь уголком губ. – Вот почему ты так распереживался – думал, как бы не оставить их здесь с голоду помирать?.. Но, конечно, это все условности. Уже у себя дома, в старой квартирке, холодной и пустой, по которой гуляет сквозняк, а весь дом скрипит и стонет, как огромный больной великан, он пересчитывает все клубочки, вздыхает и качает головой, понимая, что заимел на свою шею целых пятнадцать голодных ртов. Но его это не удручает. Союз разжигает камин и устраивает у него ложе из старой съеденной молью шубы, на которую усаживает все шарики, и плетется искать в погребе что-нибудь съестное. С этого дня он больше уже не чувствует себя таким одиноким. Кошмары, в которых отец стоит у стены, готовый к расстрелу, мучают все реже и отступают совсем, будто принимая поражение. Они все вместе спят у камина с тлеющим огоньком: Советы, свернувшись калачиком и образовав гнездо из обернутого кругом хвоста, и его новые маленькие республики, устроившиеся у него под боком и тихонько посапывающие.