Химеры

      Тихий солнечный день. Весна дышит в затылок свежим чистым дыханием, и под ее руками пробуждается природа, все покрывается светло-зеленым ковром, наливается красками. Они сидят в том же Центральном парке на улице Мира и едят какие-то сладкие высококалорийные штуки, от которых на губах и пальцах размазывается крем. Союз недоуменно глядит на испачканные руки, а Рейх смеется, наблюдая за сменой эмоций на лице у соседа. – Пирожки с картошкой лучше. – бубнит в итоге СССР и откладывает недоеденный рожок в сторону. Рейх давится от смеха и запивает выпечку кофе, едва не проливая его помимо. Стояло утро вторника, поэтому людей было мало. Одинокий бармен в другом конце зала расставлял стаканы на стойке и проверял меню. За окном щебетали птицы, солнечный свет ровными лучами падал и ложился на столешницу, кресла, лизал их одежду и лица. – Так, – произнес Союз, с серьезным невозмутимым видом вытирая пальцы салфеткой. – Какое сегодня число?.. – Мм… кажется, двадцать восьмое мая. А что? – отвечает Рейх, сербая своим кофе и тоже тяня руку к стаканчику с салфетками. – Да так. – пожимает плечами коммунист. – Вспомнил, что у меня скоро переговоры с Финляндией. – потом он замолкает, думает о чем-то, сводит брови к переносице. – А, кстати говоря, ты давно не был дома. Мне и с тобой нужно переговорить о нынешнем политическом положении. Он, не поднимая головы, многозначительно взглянул на собеседника исподлобья. Рейх перестал улыбаться, глаза его тоже остановились и заплыли дымкой воспоминаний. Да, кажется, он запамятовал, однако… – Но… - Рейх не хотел признавать, но скрывать было уже слишком глупо. Отчего-то ему вдруг стало стыдно за себя. – Я, вроде как, редко являюсь на встречи в одиночку… За меня в основном этим занимается отец. Он прекрасно разбирается в политике. – страна активно закивал, будто пытаясь убедить в этом и СССР. Тот задумался. И вдруг будто что-то вспомнил. – Твой отец – Гитлер? – спросил он, и Рейху показалось, что тот чем-то словно огорчен. – Ну… да. – осторожно подтвердил он и тут же поспешил заверить. – Он очень хороший! Думаю, рано или поздно с ним я точно стану великой державой, и он сможет изменить мир в лучшую сторону! Третий засиял, как начищенный пятак, когда речь зашла о его отце. А вот СССР, напротив, помрачнел. Но быстро взял себя в руки и отвел взгляд. Пожал плечами. – Что ж, раз ты так говоришь… удачи тебе. – он мягко улыбнулся, и Рейх засиял еще ярче, растягивая улыбку до ушей. – И тебе тоже! Вот увидишь, мы станем самыми сильными на мировой арене, и даже Штаты признают наше могущество! СССР бросил на него странный взгляд и без энтузиазма отпил свой уже порядком остывший чай. Время покажет. А у него по поводу этого Гитлера свои соображения. **** Лето наступило слишком быстро, чтобы СССР успел полностью подготовится. Не то чтобы он не доверял Третьему Рейху. Наоборот, тот казался ему отличным парнем, и, думая о том, что ему сообщали о его влиятельном болтливом папаше, Союзу становилось жаль. Жаль, если вдруг их дружбе придет конец. Жаль, если Рейх разочаруется в отце и увидит правду. Еще больше жаль – если он разделит его идеологию. Но, с другой стороны, Рейх был единственным, кто мог остановить своего отца. Переубедить, отвести беду от всего мира. Было бы прекрасно, если бы он сумел. Но, как показывала практика – доверять и надеяться на лучший исход, это все равно что сидеть спокойно, видя, что на тебя надвигается тигр с разинутой пастью. Смерти подобно. Двадцать первого июня Союз никуда не выходил из дома. На него будто обрушилось что-то невидимое, которое сдавливало, наползало черной тучей и обездвиживало. Плохое, чудовищное предчувствие. Республики с утра встревожено попискивали, то замолкая, то принимаясь шуметь так, что закладывало уши. В моменты, когда они затихали, на дом будто надевали кокон из гробовой тишины. Союз, не моргая, сверлил остановившимся взглядом стену перед собой. Будто надеясь, что сейчас она рухнет, и перед ним откроется портал в другой мир, куда можно будет сбежать от всего этого кошмара. От этого страшного ощущения опасности. В эту ночь он не спал. Ждал чего-то. …И дождался – ровно в четыре часа утра. **** – Рара? – прошептал Рейх, округлившимися глазами глядя на своего отца, тайком пробравшегося в его дом. – Что ты тут… – Тшшш. – зашипел на него Адольф. Глаза его маниакально блестели, зубы скалились в безумной улыбке. – Я обещал тебе, сынок. Обещал, что мы станем могущественны. Что возродим правду и нашу избранную нацию, и приведем этот мир к совершенству. Рейх испуганно смотрел на него, прижимая к груди одеяло. Ему впервые было страшно, когда он видел отца. Казалось, что перед ним стоял совершенно другой человек – жестокий, хитрый и безумный. Он изменился до неузнаваемости. – Я не понимаю… - снова начал было Третий, но голос его внезапно охрип от ужасной догадки, молнией промелькнувшей в голове. – Ты не… ты не можешь развязать войну!.. Гитлер бросил на него колкий взгляд, выпрямился во весь невысокий рост, поправил нацистскую форму. – Сынок… неужели соседство с этим варваром так извратило твою мысль? Ты же так мечтал вместе со мной стать величайшей империей. Война – это правое дело, именно наша война. Это единственный путь достичь мира. – Что ты говоришь?! – повысил голос Третий, вскакивая и становясь напротив. Он был немного выше – он и не заметил, как вырос и обогнал собственного отца. – Война приводит лишь к смертям, не говоря уже о том, что это крайне неразумно – нападать… на СССР! Он с трудом произнес имя соседа, с которым успел завязать довольно теплые дружеские отношения за такой короткий срок. Как отец мог думать о войне?.. … – Ты скажешь мне спасибо, сын. – ровно произнес Гитлер, глядя Рейху прямо в остекленевшие глаза. – Мы оба хотим этого. Потому что мы – одно целое. Рейх, словно кукла, слегка покачнулся, но устоял на ногах и принял из рук отца автомат. На нем уже красовалась новенькая нацистская форма и привезенная Гитлером из дома фуражка. – Ты выбрал хороший дом, – удовлетворенно прошептал Адольф, бегло осматривая помещение и выглядывая в окно на соседний участок. – Эта война будет быстрой. **** Май сорок пятого. Как только в кабинете германского фюрера грохнул выстрел, знаменующий о начале конца самой жестокой войны последней тысячи лет, Рейх зажмурился, как от головной боли, покачнулся и тут же упал, роняя уже порядком потрепанный автомат на выжженную землю. Он часто заморгал и закашлялся от дыма, висящего в воздухе, удушливого запаха пороха, крови и мертвых тел. Все восемь ног его подогнулись и задрожали, а сам он внезапно скрючился от острой боли, пронзившей все тело. Рейх оглядел себя: местами порванная грязная форма пропиталась его собственной свежей кровью. – Ч-что… происходит… - едва смог выдавить он, тут же закашливаясь снова. Вдруг тень накрыла его с головой, растянувшегося на земле, и немец медленно поднял голову; глаза его слезились от дыма, боли и страха. Над ним возвышался СССР. Рейх пораженно охнул, замечая ужасные рваные раны, покрывающие все его тело. Один глаз был скрыт окровавленной повязкой. – Союз… Удар. Немец вскрикнул, отшатываясь назад и зажимая голову, в которую прилетело прикладом винтовки. Он не успел ничего сказать, как его вздернули, протащили по земле, из которой торчали обломки разрушенных домов и дорог, и влепили в стену так, что перед глазами заплясали звезды. – СССР, что ты… – Заткнись. Рейх шокировано открыл глаза и уставился в перекошенное от боли лицо коммуниста. И сердце мгновенно сжалось от всех тех эмоций, что черным морем плескались в глазах напротив. И до него дошло. Третий едва не задохнулся от страха и возмущения. – Союз, пожалуйста, это не я! – закричал он, собрав остатки голоса. – Это все… это все отец… я не хотел… прости!.. СССР лишь страшно искривил губы, показывая отросшие окровавленные клыки. И, не говоря ни слова, вздернул немца еще раз и потащил за собой, как игрушку. Рейх слабо сопротивлялся, сучил шестью оставшимися целыми лапами, задыхался и жалобно кричал. Союз со змеиной ловкостью взобрался на здание Рейхстага, окрыленный злостью и обидой, мыслью, что все это вот-вот закончится. Еще пару мгновений – и Третий повис с края самой верхушки, куда уже водрузили советское знамя – знамя народа-победителя, – удерживаемый от падения только рукой Союза, сжимающего его за горло. Слезы брызнули из глаз. Больно стало оттого, что вот так все и закончится. Что СССР будет думать, что все это исключительно его вина – вина Третьего Рейха – развязавшего Вторую Мировую войну. Союз сильнее сжимает ладонь – еще мгновение, легкие воспламеняются изнутри, и Рейх закатывает глаза; его хрупкое, вымотанное боями тело обмякает. СССР прикрывает глаза; лицо его непроницаемо, и все, что выдает его смертельную усталость – лишь неестественная бледность. **** – Ты не убил его. РСФСР недовольно косится на отца, заматывая раны на его теле. Рядом стоит ванночка с грязно-багровой водой, лежат сверкающие белизной бинты и железные щипцы, которыми русский ловко извлекает из тела отца немецкие пули. Союз молчит, сидя неподвижно с закрытыми глазами, и будто совсем не чувствует боли. – Где он сейчас? – вздыхая, не отстает Россия, снова опуская взгляд, завязывая узелок на забинтованном плече Союза, и тянется к еще одному лоскуту марли. Через некоторое время СССР все же отвечает: – В тюрьме. Я приказал хорошенько допросить его, когда очнется. – Будешь пытать? – любопытствует республика. Снова молчание. – Возможно. – Я бы его убил. – признается РСФСР и чересчур резко дергает бинт, разрывая его на два тонких лоскута. – А хотя нет. Сначала запытал бы. – Ты жесток. – хмыкает Союз, так и не поднимая век. Россия драматично громко вздыхает, словно испугавшись. – Чья бы корова мычала!.. Ответа не следует. Россия недовольно стучит кончиком отливающего синим змеиного хвоста, но больше не спорит и не возмущается. Он, как и его отец, слишком устал. А еще его ждут остальные республики, которым тоже нужна мед. помощь. В конце концов, со своими пленными СССР может разобраться и сам. А ему, как старшему, теперь предстоит восстановить все то, что было разрушено в годы войны. В ужасные годы войны.