Я подожду...

«Update» 31.03.24. Имею честь преподнести в качестве «постподарка» Его Высочеству Царевичу Алексею.

***

— Не покидай меня, останься со мной, Габриэль. — Точёные белые руки воистину харизматически привлекательного мужчины с длинными чёрными волосами в ярком расцвете сочной, зрелой красоты мягко ложатся на широкие плечи стоящего рядом статного загорелого красавца с ореховыми локонами, одетого в тёмно-серый кожаный плащ, отличающегося сияющим взглядом прекрасных глаз, устремлённых в доживающую последние минуты осеннюю ночь с каждым мгновением всё сильнее бледнеющими и умирающими звёздами. Черноволосый склоняет голову и прижимается щекой к плечу мужчины, которого обнимает. Тот старается быть невозмутимым, не отвергая ласку, но и не отвечая на неё. Оба замирают. Несколько мгновений проходят в молчании. Слышится только тоскливый шелест последних сухих листьев, ещё оставшихся на качающихся голых ветвях деревьев, потревоженных гуляющим в них ветром. Этот печальный шелест звучит словно жалоба тех, кому и в смерти нет покоя. — Не могу, Влад, — подавив вздох, наконец говорит шатен, продолжая смотреть в сумеречную предрассветную даль. — То, что случилось, не должно было произойти. Это было ошибкой. — Он мягко, но решительно освобождается от объятий. Видно, что даётся ему это не легко, что он предпочёл бы остаться в плену сомкнувшихся вокруг него красивых рук, но стальная воля, хоть и с большим трудом, побеждает нежное желание души. Красивое, благородное лицо бледного брюнета с бездонными тёмными глазами, на глубине которых таится мрак, скрывая свои вечные тайны, на миг искажает росчерком боль, но в следующее мгновение он овладевает собой. — Ты жесток, Габриэль, — с тяжёлым вздохом черноволосый опускает взгляд, на который печаль набросила пелену, к озябшей земле, расписанной узорами инея. — Так же, как и твой «милосердный» Хозяин, Иегова, бог ревнивый и мстительный, как говорится о нём в Ветхом Завете, и чьей Левой рукой ты являешься. Ты пришёл ко мне. Вместо боли, что ты причинил мне четыреста лет назад и во время наших недавних прошлых встреч, ты подарил мне любовь. Я думал, что наше горькое прошлое предано забвению, что ты вернулся ко мне. Ты дал мне надежду на счастье, которое я считал навсегда утерянным, только для того, чтобы отнять её и ввергнуть в бездну отчаяния. Ты провёл со мной страстную ночь — на моих губах горят твои обжигающие поцелуи, моё тело всё ещё ощущает жар твоего, нежные прикосновения твоих рук, моя кожа пылает твоим огнём. Ты пылко ласкал меня и с наслаждением принимал мои ласки. Я поверил, что отныне так будет всегда и я навеки избавлен от своих терзаний, — и после того как ты согрел меня своей любовью, о существовании которой я почти забыл, ты покидаешь меня в ледяном холоде склепа и холоде одиночества, обрекая на страдания, которые я ничем не смогу облегчить… — Я сожалею о том, что произошло. Я не должен был… — мужчина не договаривает, обрывая фразу. — Чего не должен был? — в голосе его собеседника слышится горький упрёк. — Не должен был делать то, чего хотело твоё сердце и жаждало тело? Не должен был последовать за голосом души? Не должен был отдаваться своему чувству?! — возмущённо восклицает он, вскидываясь со злостью. — Нет, я не должен был поддаваться затмению… уступать наваждению… давать власть над собой умопомрачению… Брюнет на мгновение закрывает глаза. Его бледные веки с густыми и длинными ресницами нервически вздрагивают. Когда он вновь посмотрел на шатена, взгляд его вспыхнул раскалёнными углями. — Этим ты ранишь меня сильнее, чем когда убивал меня… — Прости, но я должен был это сказать. — Да, ты причинил мне жестокую боль, но я знаю, что слова твои — ложь. И ты тоже это знаешь. Ночь, которую ты провёл со мной, не была следствием ни затмения, ни наваждения, ни умопомрачения… — Даже если и так, Влад, я также знаю, что, в любом случае, это было ошибкой. И непростительной слабостью с моей стороны. Я не должен был поддаваться порочным желаниям плоти. Не должен был делать то, что сделал. Я раскаиваюсь в своём поступке. — Может, ты собираешься исповедаться в нём? — тонкие алые, вызывающе чувственные губы складываются в презрительно-язвительную усмешку. — Уверен, что нуждающаяся в твоих услугах Церковь не наложит на тебя слишком строгого наказания и быстро отпустит твой грех. При условии наличия искреннего душевного сокрушения у грешника, конечно, а в нём не будет недостатка. Брови его собеседника сходятся, нагоняя две волны на его переносице. — Прости, Габриэль. Я знаю, тебе нелегко, но мне много тяжелее. Много тяжелее быть вновь обречённым на жестокость одиночества, на миг вернувшись в счастливое прошлое, вновь быть погружённым в вечный мрак после того, как я понадеялся, что теперь мне всегда будет светить моё солнце, согреющее меня теплом своей любви… Слыша это, шатен не в силах подавить тяжёлый вздох. — Ты не должен быть одиноким, — говорит он, смотря в сторону всё чётче вырисовывающихся в сумерках, поросших мхом могильных плит кладбища. — Как и прежде многие женщины с удовольствием разделят твоё бессмертие и неподверженность времени. И если ты не будешь убивать людей, а станешь питаться кровью диких зверей и ночных животных, не будешь распространять вампиризм и пытаться получить власть над миром, тебя не потревожат до самого Армагеддона. — Ты знаешь, что кровь животных не даёт вампиру достаточно энергии и сил. Это жалкое прозябание, от которого не-смерть будет едва теплиться во мне. Я не смогу принимать свой демонический облик и пользоваться всеми своими способностями. И зачем мне такое существование? Существование без смысла, без цели? — Я не знаю, Влад. Ты обожал славу, величие и всегда любил себя до безумия. Ни у кого из людей я не встречал такого дикого, поистине адского самолюбия. Твоя любовь к себе намного превышала даже твою беззаветную любовь к твоей родине, Валахии, и твой ярый патриотизм с мечтами и стремлением создать Великую Румынию, объединив все румынские княжества. Тебя возмущала сама мысль о старости и смерти. Тебя воротило от сознания, что твоё тело, как и тела простых смертных, со временем будет разрушаться и однажды станет добычей червей. Это приводило тебя чуть ли не в неистовство. Всему твоему естеству претила твоя бренность. Ты жаждал бессмертия, хотел жить вечно, как высшие существа, к которым ты себя причислял, несмотря на то, что родился человеком. Ты едва ли не обожествлял себя. Служил самому себе, как идолу, чуть ли не посвящая этому занятию всю свою жизнь. Исполнял все свои желания и малейшие прихоти. И исступлённо искал, как получить то, к чему ты стремился, — перейти предел, положенный смертным, с помощью чёрной магии и древних тайных алхимических трактатов. И твоя дьявольская душа обрела, чего хотела. Больше никому из людей не удалось то, чего достиг ты. Недаром тебя считали сыном Дьявола, когда ты фактически ещё не был им. Наслаждайся тем, что ты получил, заплатив страшную цену и увековечив себя. Но не переходи за грань и не искушай Судьбу, которая всегда была благосклонна к тебе. Иначе в один прекрасный момент она может отвернуться от своего любимца и падение твоё будет ужасно, как и падение блистательного Денницы, Самаэля; но, в отличие от него, от тебя останется лишь память… — Ты вспомнил даже это, — грустно улыбается его собеседник, и очи его горят тёмными звёздами. — Ничего не изменилось, и ты продолжаешь поучать меня, как поучал четыреста лет назад, мудрый архангел Габриэль. Да, я всегда любил себя. Это правда. А разве может быть иначе? — Бесовски-довольно вдруг взблёскивают синевой его глаза. — Однажды мне даже удалось завоевать холодное сердце посланного на Землю небесного принца, пробудив в нём любовь, так же, как и он в моём… Но как бы я ни любил себя, моё безумное — как ты называешь его — самолюбие — ничто в сравнении с моей любовью к тебе… Если ты останешься со мной, мне не будет надобности охотиться — ты сам сможешь поддерживать мою не-смерть. Чтобы сохранять силу, мне нужно совсем не много крови — не больше бокала в месяц. И что мне самые прекрасные женщины? Ты знаешь, что лишь с тобой моё мёртвое сердце оживает, что лишь с тобой я снова могу чувствовать… Ты — моя любовь, Габриэль. Думая, что ненавижу, я, невзирая на твоё предательство и жестокость ко мне, всё это время продолжал любить тебя в тайне от самого себя. Я понял, что обрёл бессмертие, к которому стремился, чтобы быть с тобой… Разве тебя не трогает это? Архангелов и должны любить такой любовью, но это любовь к тебе «бесчувственного» вампира. Любовь жертвы к своему убийце, к тому, кто дважды убил её. Любовь гордого сына Утренней Звезды, никогда и ни о чём никого не умолявшего. — Мой долг — нести служение, Влад, — в прекрасных потемневших глазах мужчины боль, и он отворачивается, чтобы другой не заметил этого, — и искупить свои грехи, чтобы заслужить прощение. Я не хотел убивать тебя… Я был вынужден. — Я знаю, Габриэль, — тихо говорит длинноволосый. В его голосе нежность. — Но это твоё служение… Оно — проклятие. Ты сам называл его так… — Даже если и так, я обязан следовать своему предназначению и не нарушать установленные законы, — отвечает его собеседник, продолжая смотреть в сторону. — Я был сурово наказан за то, что преступил запрет, — угрюмо и глухо, еле слышно добавляет он. Брюнет прищуривает глаза, вперивая в другого пристальный, искрящийся внезапной догадкой взгляд, словно стремясь проникнуть в его душу. — Теперь, когда ты всё вспомнил, ты хочешь вернуться на Небо? Тоскуешь о потерянных крыльях? Вот откуда совсем не свойственная тебе покорность и желание следовать дурацким предписаниям… Вот почему ты отвергаешь своё чувство… Шатен молчит, но по его помрачневшему взгляду видно, что догадка брюнета не далека от истины. — Что ж, я понимаю тебя, Габриэль, — вздыхает черноволосый. — Даже люди, которым от рождения не было дано крыльев, всегда о них мечтали, что же говорить об ангеле — рождённом с ними и лишившемся их. Ирония судьбы, Габриэль, — с усмешкой замечает длинноволосый красавец, — мы поменялись местами — ты потерял крылья, а я приобрёл. Да, не Земля, но Небо — твоя родина. Но и Рай не заменит тебе того, что есть между нами, — нашей земной неземной любви… Прошу тебя, не покидай меня, — он протягивает руки к умоляемому мужчине. — Ничто не сможет заменить её тебе, Габриэль. Тот хмурится, как от нанесённой раны, на челе его мрачная тень. Очевидно, что ему нелегко произнести слова, которые он решил сказать — которые считает себя обязанным произнести — но он делает это. — Нет, Влад, — отвечает он, вновь заставляя себя отвернуться после короткого взгляда на брюнета. — Такие отношения между мужчинами — противоестественны. Это неправильно, и недаром Бог запретил их. Чувственная любовь между представителями одного пола — порок и заблуждение. Извращение. Не говоря уже о том, что мы находимся по разные стороны. Ангел и демон не могут быть вместе, не должны… — Нет, совсем наоборот. То, что ты утверждаешь, Габриэль, заблуждение, — возражает его собеседник. — Разные стороны составляют целое и неотделимы друг от друга, а любви нет никакого дела до того, о чём ты говоришь. Думать иначе — пошлость и оскорбление для неё. Любят того, кто зажёг в душе это чувство, кто покорил сердце, а не того, кого полагается по низменным и унижающим само понятие любви и достоинство соображениям размножения; хотят того, кто вызывает желание, а не того, кого положено. Ты — не ограниченный смертный, ты — высшее существо и отлично понимаешь это. И ты знаешь это по собственному опыту. Вот почему демоном быть лучше, чем ангелом — мы свободны! И свободны любить, кого хотим. Смог бы я снова увидеть тебя, если бы не стал демоном? Вновь испытал бы в эту ночь блаженство, какое испытывал в твоих объятиях четыре века назад? Блаженство, воспоминания о котором я безуспешно старался изгнать из своей памяти, ибо причиняли они несравнимо больше боли, чем раны от колов, топоров и святой воды. Блаженство, которое я могу испытать лишь с тобой? Пусть даже оно окончилось болью. Похоже, боль как результат наших встреч — мой удел в независимости от того убиваешь ты меня или любишь… — горько хохотнул он. — Думаешь, какая-то смертная, чья молодость будет длиться всего миг, подойдёт тебе больше, чем я, такой же, как и ты, равный тебе? — Я ничего не думаю, Влад, и, в отличие от тебя, не собираюсь искать себе подруг. И даже если я соглашусь с твоими утверждениями, я послан на Землю не для приятностей и удовольствий. И не для любви. Тем более такой — запретной… порочной… извращённой… Я обязан делать свою работу, выполнять свою миссию здесь. В ответ раздаётся глухое рычание раненого зверя. Но шатен, будто не слыша его, твёрдо продолжает: — Каждый должен нести свой крест, своё бремя, Влад. По-видимому, это должны делать все — не только люди, но и ангелы и даже демоны, несмотря на их кажущуюся свободу. Ты знаешь, что даже Бог Сын обречён был испить чашу страданий, хотя в Гефсиманском саду Он возносил молитву Отцу, чтобы она миновала Его. Прошу тебя, последуй моему совету и не пей человеческую кровь. По крайней мере, не убивай людей и будь аскетичен и разборчив в отношении своих жертв… Черноволосый лишь ухмыльнулся, сверкнув недобрым взглядом. — Я знаю, ты думаешь, что неуязвим, но ты и прежде так думал, и ты в курсе, чем это окончилось. Так что не повтори ошибку в своей самонадеянности и недальновидности, переоценив свои силы. Она будет фатальной. Ты знаешь, что трижды убитого Сатана больше не сможет тебя воскресить. И даже если не найдут способа тебя уничтожить, можно обойтись и без этого, например запечатав тебя в твоём гробу. Ты не умрёшь, но будешь терпеть ужасные муки. Да, сделать это будет не просто. Очень не просто. Но всё-таки это может стать явью. Я не хочу, чтобы это произошло, — спустя мгновение добавляет волнистоволосый, твёрдым взглядом посмотрев прямо в глаза длинноволосому. — Значит, ты советуешь мне быть сдержанным, беспокоясь обо мне, а не о людях? — И о том и о другом, Влад. Хочу, чтоб и овцы и волки, — пытается пошутить шатен, но улыбка выходит грустной, скорее похожей на болезненную гримасу. — Мне пора. Прощай. — Рукой в перчатке он надевает кожаную ковбойскую шляпу в тон плащу. — Я надеюсь на твоё благоразумие. Поднимается холодный ветер. Он срывает мёртвые листья и безжалостно гонит их по каменным плитам, наполняя пространство зловещим шорохом. — Ты не поцелуешь меня на прощание? — спрашивает брюнет, и сложно сказать чего больше в пронзительном взгляде его очей — отчаяния и печали или бешенства разочарования и злости от обманутых надежд. — К чему усугублять, Влад? — отвечает другой, и голос его выдаёт грусть, которую он не может заглушить. В зелёно-карих глазах решительность обречённости. — Делать тяжелее то, что и так тяжело? — Ты снова предаёшь меня, Габриэль. Предаёшь нас, предаёшь нашу любовь. Лишь немногим избранным дано испытать такое чувство. Оно — самая большая драгоценность. Ничто другое не сравнится с ним. Ни здесь, ни в других мирах, ни в Аду, ни на Небе. Я понял это, а ты нет. И ты делаешь ошибку, отказываясь от него. Даже крылья не стоят того, чтобы жертвовать любовью. Она подарит тебе свои крылья… К тому же неизвестно, вернут ли тебе их за твои жертвы. Сжав скорбной линией красиво вырезанные губы, адресуемый подавленно молчит. Лицо его в серости зарождающегося утра кажется лицом монумента в резкости классически правильных черт, высеченных в камне. — Возможно, ты прав, Влад, — наконец, отвечает он, — но зато я выполню свой долг — ангелы созданы для служения — и сознание этого даст мне покой. — Ты ошибаешься, Габриэль! Ты никогда не обретёшь покой, как не обрёл его до сих пор! Твоё место — рядом со мной! Как ты не можешь понять этого?! — не выдержав, срывается брюнет, бросаясь к нему. — Прощай, Влад, — повторяет тот будто сорванным голосом, отворачиваясь от него, — я должен идти. — Ты знаешь, я ведь могу не отпустить тебя, Габриэль, — вдруг раздаётся угрожающее шипение у него за спиной. Он поворачивается, с вызовом глядя на искажённое болью и злостью яркое лицо. — Думаешь, это правильное решение? — Дьявол! Нет! Но что же мне, чёрт возьми, делать???!!! Ты не оставляешь мне выбора! — в ярости восклицает длинноволосый. — Я не могу, обретя, снова потерять тебя! — Смириться и покориться неизбежному. Я знаю, это не в твоём характере и не в твоём обычае, что ты не привык отказываться от удовлетворения своих желаний. Покажи же этим, что твоё отношение ко мне отличается от отношения ко всему остальному, что в этом случае ты сделаешь исключение и не станешь добиваться, чего хочешь, невзирая ни на что и применяя любые методы. Покажи, что в самом деле любишь меня, что твоё чувство не вызвано тем, что иметь в любовниках архангела Габриэля тешит твоё самолюбие и тебе желанна такая победа над противной стороной. Его слова заставляют угаснуть злость в тёмных глазах. Её сменяет глубокая печаль. — Хорошо, Габриэль. Пусть будет, как ты хочешь, — обречённо вздыхает остающийся. — Я знаю, что твоё чёртово упрямство не позволит мне сделать себя и тебя счастливым против твоей воли. В ответ он получает мягкий взгляд очаровательных глаз. — Ах да… — вдруг спохватывается собирающийся уходить, снимая перчатку с левой руки, на пальце которой перстень с драконом. — Я хотел вернуть тебе твой фамильный перстень. — Не надо, Габриэль, — отвечает другой, опустив взгляд на руку собеседника, с горькой усмешкой на устах, а затем накрывает её своей. — Пусть он остаётся у тебя как напоминание обо мне. Ты ведь взял его на память обо мне, — несмотря на то что тогда был в ярости на меня, — и всё-таки забыл… И сердце твоё осталось глухо, когда мы встретились спустя четыре столетия… Лицо шатена ещё сильнее мрачнеет. — Ты знаешь, что я потерял память. Да, я забыл, но оно не осталось глухо… — тихо возражает он, не смотря на брюнета. — Ещё в Ватикане, когда мне показали твой средневековый портрет, твоё лицо показалось мне странно знакомым и… — не договаривает мужчина. — И? — Родным… — звучит еле слышное. — Я тогда почувствовал болезненный укол в груди, но ничего не понял. Я просто заглушил его голос и больше не думал об этом, отогнав эти необъяснимые чувства. Но они нахлынули с новой силой, когда мы встретились в замке Франкенштейна. Я не знал, что всё это может значить. Мне тогда и в голову не могло прийти, что собой представляла наша давняя история. Я не понял твои намёки. Был ошарашен тем, что ты попытался обнять меня. Будучи в совершенном недоумении и растерянности насчёт своих непонятных мыслей и чувств после нашей встречи, не понимая, что со мной творится, я стал бороться с ними с помощью Анны, заставив себя поверить, что влюбился в неё, приняв симпатию и дружеские чувства к ней за любовь. — Ясно, — так же тихо вздыхает длинноволосый на его признание-исповедь. — Кроме того, мой перстень на твоём пальце является знаком того, что ты принадлежишь мне, — говорит он. Его визави хочет что-то возразить, но он пресекает его возражение, мягко коснувшись пальцем его губ: — Не возражай, Габриэль, ты ведь знаешь, что это так. Ты ведь тогда «обручился» им со мной, хоть и не подумал об этом… Адресуемый грустно опускает глаза. На несколько мгновений повисает молчание, а в это время на горизонте начинает светать. — Тебе пора возвращаться, Влад, — говорит волнистоволосый, бросив тревожный взгляд в сторону полосы света, с каждым мгновением расширяющейся и набирающей силу. — Ты должен уйти первым, — слышит он в ответ. Незабываемые черты бледного лица в этот миг представляют маску безысходности. — Хорошо, — заставив себя отвернуться, шатен снова надел перчатку на руку с перстнем, собираясь уходить, но в момент, когда он намеревался сделать первый шаг расставания, красивые и сильные руки хватают его и, обвив за шею, склоняют к магнетическому лицу брюнета, что был немного ниже его ростом, и тот впивается в его рот жадным поцелуем. В первый миг подвергшийся неожиданной атаке дёргается, словно пытаясь вырваться, но уже спустя мгновение отвечает на интимную ласку с равной страстью, и, обнявшись, прекрасно сложенные мужчины, замершими фигурами, сливаются в долгом, глубоком поцелуе, забыв обо всём на свете, представляя собой живописную скульптуру в прозрачном свете раннего утра. Наконец, сделав над собой видимое усилие, волнистоволосый заставляет себя оторваться от губ длинноволосого. Щёки обоих пылают ярким румянцем. — Что ж, ты снова получил, что хотел, — говорит шатен. В его голосе лёгкий упрёк, но обворожительные глаза смотрят с лаской на порицаемого. — Но теперь всё, прощай! — бросает мужчина и, резким рывком выдернув себя из места, в котором находился, и из объятий любовника решительно зашагал вниз по каменным ступеням. Но каждый следующий шаг даётся ему с большим трудом, чем предыдущий: его ноги словно всё сильнее наливаются свинцом, и он едва в силах отрывать их от земли. Спустившись к ожидающей его лошади и уже взявшись рукой за луку седла, он замирает, по-видимому борясь с желанием оглянуться на оставшегося стоять у каменного портала, что застыл там могильным изваянием. Воля снова побеждает, и, вскочив в седло и так и не обернувшись, он пускает коня вскачь. — Когда-нибудь ты поймёшь, Габриэль, что наше непреодолимое чувство, которое ничто не смогло уничтожить, перед которым оказалась бессильной даже смерть, — не ошибка и не заблуждение, а смысл нашей жизни, — шепчет Дракула, не спуская глаз с удаляющегося Ван Хельсинга, не обращая никакого внимания на первый луч солнца, пронзивший небо клинком. — Поймёшь, как понял это я. Поймёшь, что наши судьбы были связаны до начала времён и что эта связь нерасторжима. Поймёшь, что любовь не бывает извращением. Поймёшь и вернёшься ко мне, чтобы больше никогда не покидать. Ведь именно для этого я и обрёл бессмертие — чтобы мы навеки смогли быть вместе. Возможно, это произойдёт завтра, а может, спустя вечность. Но это время придёт. Я подожду…