Истина в когтях

Адриан никогда не жаловался, но всегда осознавал, что он — занятой парень. В то время, когда его сверстники маялись от скуки и стремились заполнить свободные минуты чем угодно, лишь бы время отдыха от учёбы не прошло зря, он торопливо поглощал свой отмеренный калория к калории перекус, по поводу которого предварительно совещался с поваром, как и в начале каждого месяца, и спешил на фотосессию, деловую встречу отца или важное светское мероприятие, совмещавшее свойства фотосессии и деловой встречи. Временами он едва выдерживал нагрузку, ранние подъёмы и поздние отбои, но не без гордости считал, что справляется со всеми превратностями взрослых обязанностей, будучи ребёнком и подростком. Совершеннолетие дало ему здоровенного щелчка по задранному носу. Он бы с радостью спросил, это отец сорвался с цепи или так с каждым выросшим медийным ребёнком происходит, но у него на это не было ни единой. Свободной. Минуты. Адриан ещё в коллеже поражался тому, сколькими делами, оказывается, можно забить двадцать четыре часа в сутки. Сейчас же у него даже удивляться времени не было. Морально его выматывал ещё и изменившийся характер фотосессий — с наступлением взрослой жизни они стали намного откровеннее; на скромный вкус парня — даже чересчур. Крохи изобретательности, позволявшие выкраивать хоть несколько свободных минут, Адриану предполагалось пожертвовать на одно из двух: либо встречи с друзьями, либо борьба с акумами, и, естественно, он выбирал второе. Не только из чувства долга, но и из-за того, что Ледибаг тоже была его другом, его любимым другом (с которым он, к тому же, не мог обмениваться сообщениями между делами), и он как бы хитрил и выбирал два в одном! …что не отменяло того, что он скучал по остальным своим друзьям. Но редкие встречи с ними в какой-то момент превратились в BDSM-сессии, где он был сабмиссивом, а доминатрикс звали госпожа Боль Упущения. Он не понимал новых шуток, не вникал в контекст новостей и путался в событиях, с каждой ошибкой всё резче и глубже проваливаясь в пучину отчаяния. Жизнь его друзей, частью которой он так хотел быть, проходила мимо него; тонкие, хрупкие нити их с ним связи тлели и вспыхивали от каждой вспышки фотокамер, так невыносимо далёких от обыкновенных будней простых и свободных людей. Алья, Маринетт и Нино сдерживали смешки на особенно забавных ошибках Адриана, Феликс заботливо растолковывал ему по ходу дела всё упущенное, но кадык всё равно уязвлённо дёргался и уплывал глубже под кожу: объяснения не работали. Он не проникался шутками и курьёзами, и не потому, что не хотел, а потому, что при них надо было присутствовать. Даже три языка не передадут того, что видела одна пара глаз. Адриан терял краски и объём и замыкался в себе уплощённой серостью. Участвовать в разговорах становилось всё меньше смысла, и новая встреча приносила больше разочарования и сосущего сожаления, чем предыдущая. Он ведь даже не мог поделиться ничем взамен. У их друзей был открытый мир с квестами и даже боссами в виде упрямых членов комиссии или вредных переработавших врачей, а сам Адриан застрял в восьмибитной коробочке, которая даже на лабиринт не была похожа. Его жизнь была распланирована за него, и легче от этого ничуть не становилось. Единственными не отрывающимися от него людьми оказались Ледибаг и Кагами. Обе они были, как и он сам, привязаны к выданным им судьбой ролям и не имели ни каплей больше свободы. С Кагами, например, они всё так же часто пересекались на мероприятиях благодаря престижному положению и богатству родителей. Пресса отпускала слушки о том, что молодые наследники корпораций и титулов состоят в отношениях… Но чёртовы фотосессии убивали даже иллюзорное право Адриана на личную жизнь: ему в пару ставили моделей одна краше другой, их искусная игра — или же наконец получившая шанс на реальное воплощение искренность? — во влюблённых взглядах и страстных прикосновениях не только превращала рекламу модных новинок в превью порно-роликов, но и позволяла жёлтым газетёнкам распускать сплетни о сексуальных похождениях Адриана. Юный красавец превращался в глазах общества в ловеласа, меняющего длинноногих девиц чаще, чем свои образы на гигантских билбордах. А у юного красавца под консилером синяки до середины носа. Юный красавец спит по четыре часа в сутки. Когда пролетела половина лета, Адриан взорвался по двум фронтам сразу. Во-первых, он думал, что живёт в перегруженном аду уже полгода, а прошло всего полтора месяца. Во-вторых, прошло полтора месяца! Половина лета! А на пляж он выбрался только ради десятка снимков и воду даже большим пальцем ноги не потрогал! Это попросту бесчеловечно; он нуждается если не в отдыхе, если не в выходных, то, по крайней мере, в праве влиять на свою жизнь. Усталость и выгорание повредили запасы его терпения, такта и уважения к отцу, поэтому даже возмущённые нотации Натали не могли остановить его, когда после подъёма и утреннего туалета он семимильными шагами пошёл не к лестнице вниз, а в комнату отца. — Мсье Габриэль ещё спит! — упрекнула она, ловко успевая за ним на каблуках, но всё равно не догоняя — специально или нет. — Как мило, Натали. Ну и что, что спит — ведь я уже встал. Театрально распахнув двойные двери, Адриан хлопком в ладони включил свет и демонстративно скрестил руки на груди, но мгновенно растерянно уронил их, потому что кровать была пуста и даже не расправлена. — Т-ты же сказала, что он спит? — удивлённо обернулся он, даже заикнувшись от удивления. — Значит, сегодня он встал пораньше и уже отбыл по делам, — заложив руки за идеально прямую спину, подняла бровь Натали. — Мсье Габриэль — взрослый человек, который не обязан никому отчитываться. Плечи Адриана медленно опустились, даже рельефные мускулы на них растушевались в тени автоматически угасающего света до беспомощной и жалкой гладкости. На мгновение он вновь почувствовал себя ребёнком, отец которого не сдержал слово и не пришёл на обед из-за вечных дел. Они не были для Адриана абстракцией, он прекрасно знал, каких трудов требует удерживание статуса лучшего модного дома Парижа, но неужели не было ни единого момента, когда он сам, Адриан, был для отца важнее этого статуса?.. С болью во взгляде, будто читая мысли, Натали смотрела в осунувшуюся широкую спину. — Возможно, — мягко и тихо намекнула она, — я могу что-нибудь передать ему, когда снова увижу. Зелёные глаза блеснули в полумраке, словно от слёз, когда Адриан измученно обернулся на неё через плечо. Пока он шёл сюда, пылая решимостью и гневом усталости, у него с языка рвался целый трактат. Окажись отец в своей постели, растерянный, разморённый со сна, едва соображающий, не успевший до конца вернуться в реальность и не способный дать отпор и приказать замолчать — Адриан вывалил бы всё, что наболело и нагорело у него на душе. О полной изоляции от людей, которые единственные любили его по-настоящему, об одиночестве, о слишком забитом расписании, о нагрузке из университета, о невозможности простоять больше ни единой минуты в неудобных позах под палящими софитами, о том, что в последний раз он видел свою комнату, не возвращаясь в неё без сил в темноте для короткого сна, аж в коллеже, что в этой самой комнате живёт его любимый брат, последний родной и близкий человек, и он его тоже практически не видит, о паре застаревших, но всё ещё ноющих обид прямиком из детства… Но перед ним была Натали, которая непричастна к его несчастьям. Поэтому, потерев двумя пальцами уголки глаз и переносицу, Адриан сдавленно попросил: — Я хотел бы сам выбрать, куда пойду учиться дальше. — Я попробую. У тебя уже есть конкретные предложения? Выбор общего с одним из друзей университета — это шанс видеться с кем-то из них хоть сколько-нибудь чаще, ведь терять связь ни с кем из своей старой жизни он не хотел. К тому же, когда страсти с процедурами поступления улягутся и начнётся сама учёба, возможностей для встреч и общения будет намного больше. Адриан только задумался, как раньше, чем смог мысленно перебрать варианты, произнёс: — Институт Марангони. «Туда, куда собирается поступать Маринетт», — закончил он в своих мыслях. И лишь несколько секунд спустя, когда Натали кивнула: — Хорошо. Это не самое престижное место, но я постараюсь повлиять на решение твоего отца. А теперь пойдём, машина ждёт, — понял, что даже не подумал о Нино. Да, тот ещё не определился толком, куда подаёт документы, но уместность будущей профессии — последнее, о чём задумывался Адриан. Агенты всё уладят; само его поступление было больше маркетинговым ходом для расширения аудитории и создания студенческой коллекции, чем реальной необходимостью. Удачно, что Маринетт поступает на наиболее близкую к его деятельности специальность, но, по факту, Адриану, его отцу и армии пиарщиков до этого дела не было. Баллы позволяли ему поступить куда угодно, а влияние и покровительство — удержаться там, поэтому в своём решении он ориентировался на личную привязанность, а не на практическую пользу. И на первый план вышла девушка, которая лишь недавно научилась нормально при нём разговаривать, а не лучший друг, первым из всех давший ему шанс на социализацию. Сидя на заднем сидении и безучастно скользя боковым зрением по заученной наизусть череде зданий по дороге к студии, Адриан понял, что удивительного в его порыве мало. С Нино было весело, Нино учил его «мужским» фишкам, с Нино он получил представление о том, как живут обыкновенные парни, но с Нино он не мог быть никем другим. Маринетт же была… милой. Даже входя в число его фанаток, она никогда не пересекала черту, как это любили делать Хлоя или Кагами. Не душа его своим обожанием и не посягая на чувствование, а лишь в любой момент будучи готовой поддержать и с каждым подарком преподнося ему ровно то, в чём он нуждался в тот самый момент, она давала ему такую свободу, которую он не мог получить ни от старших, ни от сверстников: свободу признавать себя и то, чего он жаждал. Не проходило ни дня без заботливого осведомления от неё о его состоянии в мессенджере. Поначалу отвечая вежливо и дежурно, уже через несколько дней Адриан осмелился приоткрыть завесу к тому, что на самом деле лежало у него на душе, и при его привычке вечно держать безукоризненно-безмятежное лицо это многое значило. Маринетт была приятной, располагающей и понимающей, но не это было главным. Она обладала гораздо более редким качеством: помнила его. Помнила его так, как этого не делал больше никто — не просто не забывала написать, спросить и утешить, а действительно понимала, что это значит, потому что сохранила его в памяти таким, каким впервые встретила. Того Адриана могло уже не быть, он мог потеряться в бесконечном вихре забот, обязанностей и тревог, но Маринетт спасла ему жизнь. Сберегла его безмятежным, лёгким и мягким. Она могла вспомнить историю с ним в главной роли и рассказать её с такого ракурса, который самому Адриану был недоступен; она помнила всё, что он когда-либо говорил, и могла вовремя и к месту процитировать его слова. Маринетт, сама того не зная, в самый тёмный час, когда усталость и несправедливость ломали его широкие плечи, могла стать светлым маяком, способным напомнить, что он такое на самом деле; и она видела его человеком, которым он действительно хотел быть, оставаться и становиться. Даже краткий миг встречи, беглый переброс сообщениями и мимолётный взгляд из окна машины вливал в истощённый разум Адриана свежий и тёплый поток новых сил, вдохновлял его двигаться дальше и придавал смысл всему существованию. Маринетт придавала вес каждой его секунде. Адриан понимал: все эти счастливые, беззаботные эпизоды его жизни могли кануть в Лету, навсегда исчезнуть и потерять своё значение, оставив ему только рабское существование в роли марионетки отца и его имперских амбиций. Но его бывшая одноклассница и самая лучшая подруга не позволяла этому случиться. Каким-то чудом она запоминала каждую мелочь о нём вплоть до распорядка классных и внеклассных занятий и бережно хранила, вдыхая их в его слабеющую память, словно жизнь — и они не терялись, они возвращали ему краски и объём, они напоминали ему, что существует иной порядок вещей, не перегруженный фотосессиями, встречами и приёмами, и что существует иной он сам — озорной, лучистый, глупо шутящий и счастливо смеющийся. В современном мире Адриан никогда бы в этом не признался, потому что это всё такие устаревшие, наивные слова… но для его души не было человека важнее Маринетт — не считая Ледибаг, с которой он мог быть самим собой не только в воспоминаниях, но и здесь и сейчас. И он бы сломался окончательно, если бы не потрудился выкроить как можно больше времени для них обеих. Общий институт виделся отличным выходом, и Натали пообещала сделать всё возможное, чтобы повлиять на решение отца. Несмотря на очередной ранний подъём, похожий на гвоздь в крышку гроба, Адриан почувствовал, как у него поднимается настроение.

***

Впервые, не считая момента их встречи, Тикки сама попросила Маринетт трансформироваться, а не влетела в серьги по её приказу. Только разжав кулаки, Ледибаг услышала требовательный писк йо-йо и торопливо откинула крышку. На дисплее торопливо мигала стрелка. — Ага, — кивнула она, выбираясь на крышу. — Ты не можешь сказать мне, кто это, но предлагаешь за ним проследить! Ясно! Указаниями через йо-йо Тикки уводила её от центра Парижа к окраинам. Их нельзя было назвать в прямом смысле трущобами, но привыкшая к свету и блеску туристических улиц девушка сразу замечала всё усугубляющуюся по мере продвижения к краю города разницу. Меньше пространства, больше теней, отчётливее ощущение не жизни, а существования, и даже зелёные насаждения не оживляют обстановку, а просто воруют место. Свою цель Ледибаг тоже заприметила быстро: машина такси, уверенно, но с соблюдением скоростного режима плутающая по неорганизованным закоулкам со множеством тупиков. Без навигатора не разберёшься. Им с Котом частенько выпадало патрулировать в этих районах, и без работы они здесь никогда не оставались, но Ледибаг всё равно предпочитала полагаться на йо-йо. Она значительно отставала от автомобиля, после каждого поворота рискуя потерять его из виду, чтобы её не заметили, но скоро ей уже и негде оказалось прятаться. Такси вырулило на развязку, и пришлось отпустить его ещё дальше, прежде чем на пути появились новые укрытия и платформы для прыжков и полётов — обшарпанные типовые пятиэтажки, многоэтажные кирпичные свечки и нагромождения сросшихся в причудливые фигуры панельки. Когда Ледибаг стратегически выждала некоторое время и снова пустилась в погоню, преследуемая машина прошуршала шинами по асфальту ей навстречу, отправляясь в обратный путь. Стрелка же продолжала вести вперёд. Около одной из свечек она мигнулась и сменилась на маленькую, указывая, что теперь маршрут будет тоньше и направится через какой-нибудь подъезд, по лестнице и к чьей-то квартире. Ледибаг нырнула под балкон на первом этаже, прячась, чтобы подумать. «Нельзя связать себя с Ледибаг, поэтому свидетелей, как Ледибаг заходит сюда, быть не должно. Мне придётся быть Ледибаг до самой двери, иначе я попросту не узнаю, куда мне нужно, а дальше можно будет снова стать Маринетт, ведь, если записку закинули в комнату Маринетт, то и связаться хотели с Маринетт. Всё логично. Но что, если… записка! — она озарённо вскинула голову и стукнулась ей об балкон. — Уй… там были инициалы: Л. Б. Я могу поискать по ним — тогда и переживать о том, что у кого-то есть привычка глазеть в дверной глазок, не придётся». — Детрансформация, — прошептала Маринетт после того, как тщательно осмотрелась вокруг, выскользнула из-под балкона и потёрла ушибленную макушку ладонью. Тикки юркнула в сумочку, а её хозяйка достала оттуда лист бумаги. — Л. Б., — повторила полушёпотом девушка и набрала на домофоне случайный номер. Ждать ответа пришлось долго. — Кто там?! — неописуемо грубо грянула поднявшая трубку женщина. Маринетт не ожидала другого приёма от жительницы окраины с депрессивными пейзажами и невозмутимо ответила, понизив голос для взрослости: — Почта. — В двенадцать ночи?! Маринетт, округлив глаза, чуть не подпрыгнула от неожиданности и осмотрелась. Да, весь путь было темно, местами она вообще ориентировалась лишь на свет фар, но привязка этого явления к часам и биоритмам начисто вылетела из головы! — А, эм, — панически замялась она и вскинула указательный палец, как будто собеседница могла видеть её через домофон без крохотного объектива камеры. — Да, я стажёр! Начала вечером, но заблудилась и о-очень задержалась. Остался последний дом, вот этот, и я смогу пойти домой. — Тебе завтра снова на работу? — спокойно и сочувственно спросила женщина; её голос чуточку трещал от помех, сплетавшихся с шелестом дыхания в трубку. — Да, всё именно так. — Ну так мне тоже, мелкая тупорылая тупица, только вот если ты со своим молокососским организмом сможешь лечь и уснуть как ни в чём не бывало, то мне теперь мучиться полночи с бессонницей! — едва не снесло Маринетт звуковой волной, и женщина швырнула трубку на базу с таким грохотом, что вряд ли аппарат в её квартире не пошёл трещинами от такого. Маринетт секунды четыре стояла неподвижно, скорчив руки у груди в защитном жесте, и покачивалась в неловкости и культурном шоке. — Ту… тупорылая тупица? — потрясла она головой, немного отойдя. — Дьявол. Теперь мне стыдно. И страшно нарваться на таких же нервных. Но как тогда попасть в подъезд? Квами вместо ответа коротко высунулась из сумочки, осмотрелась, алой искрой метнулась в щель между металлическими слоями двери — и через пару секунд раздался жизнерадостный электронный перелив, а магнитные механизмы разомкнулись. Маринетт немедленно потянула за ручку и скользнула в тускло освещённый подъезд, восхищённо шепнув благодарность Тикки. Та улыбнулась от нажатой изнутри кнопки и молниеносно вернулась в сумочку. Маринетт принялась мерить ногами лестничные клетки и бетонные ступени, крутя головой по сторонам в поисках подходящей таблички на двери. Благодарение небу, окраинные парижане оказались в этом смысле такими же порядочными и пунктуальными, как коренные. «Лакруа, Бриджитт», — остановился взгляд на одной из надписей. Маринетт зачем-то лишний раз сверилась с запиской в руке и приложила ухо к мягкой дверной обивке. Она ждала несколько минут, но из-за двери не донеслось ни звука. — Мне кажется, что лучше ввернуться сюда днём, — шепнула она Тикки и получила в ответ серию взволнованных кивков большой головы с нервно блестящими глазёнками. Маринетт сглотнула, обуянная плохим предчувствием от этого испуганного взгляда, но не стала задавать вопросы. — Трансформация.

***

— Почему ты хочешь поступать именно в Марангони? Маринетт, задумчиво хмыкнув, подняла на Феликса голову. Они прогуливались с мороженым по гомонливым улицам, не обращая внимания на дорогу и безразлично следуя по всем поворотам тротуаров. — Это — мечта моего детства. Я всегда хотела обучаться дизайну одежды именно там. — Ты же не упускаешь из виду, что мир простирается гораздо шире твоих детских желаний? — улыбнулся Феликс, демонстративно обводя рукой пространство перед собой. — Мне казалось, у тебя очень хорошие оценки и внушительное портфолио. — Да, так и есть. Поэтому я и нацелена на институт Марангони. — А я считаю, что ты со своими способностями могла бы покорить Нью-Йорк. Маринетт хихикнула. — Спасибо за комплимент, но мне не нужен Нью-Йорк. Я люблю Париж, слишком к нему привязана, а ещё у меня здесь есть обязанности. — Каждый родитель знает, что рано или поздно его ребёнок покинет родной дом, — ожидаемо на так понял Феликс. — Я считаю, что твоя семья не просто справится без твоей помощи, но и будет счастлива, если ты пойдёшь выше, туда, куда тебе и подобает идти. Франция — это мода, но США — это мода всего мира. В Нью-Йоркских институтах тебе будут доступны возможности решительно всей планеты. — Как ненавязчиво ты переманиваешь меня к себе, — засмеялась Маринетт, но он остался серьёзным. — Именно это я и делаю. Ты хочешь создавать красивую одежду и нести стиль в массы. Разве я не прав? — Очень даже. Но… — Маринетт, — мягко остановил её Феликс, взяв за руку. — Мы могли бы помочь друг другу. Я хорошо знаю, как жить и ориентироваться в США — именно эти трудности чаще всего пугают иммигрантов. Так много людей хоронят свои таланты и не дают им раскрыться во всей красе просто из-за страха получить штраф по неочевидной причине и потерять контроль над ограниченным бюджетом, но я лавирую в этом, как если бы был юристом, а не архитектором. Но моя энергия попросту лишена шанса направиться в какое-то одно русло. Я многое делаю, многое успеваю, но когда я пытаюсь посмотреть на то, что у меня получается — я вижу лишь новые горизонты, но никак не место, которого я должен достичь, чтобы остановиться и выстроить проект всей своей жизни. Иными словами, оказалось, что я не могу трудиться для самого себя. Мне нужен стимул в виде кого-нибудь ещё. Девушка, взволнованно приоткрыв рот, вытащила ладонь из его пальцев и пробормотала: — Это очень приятно, Феликс, что ты готов стараться в мою честь, но… — Я понимаю, мне не стоило так резко это на тебя вываливать, — досадливо потёр переносицу тот, стиснув зубы. — Просто… чёрт, я не умею выражать эмоции так, чтобы их было видно, а не словами. Я слишком воодушевлён и увлечён тобой, а ещё очень хочу быть с тобой честным. Это выливается в какие-то скоропалительные суждения и предложения, которые тебя пугают, но я вовсе не хотел добиться такого эффекта. Если ты поможешь мне найти или создать какой-то буфер между сердцем и ртом, то мы сможем общаться корректнее, — он застенчиво улыбнулся ей, и Маринетт едва сдержала умиление. — Я поняла тебя, — заверила она, нежно тронув тыльную сторону его ладони, державшей рожок с двумя разноцветными шариками. — Но я действительно не могу уехать. Париж — это и есть моё сердце. И у меня к нему такие же чувства, как у тебя — ко мне. — Тогда я счастлив, что могу объять тебя одним взглядом, и мне для этого не нужно, рискуя головой, карабкаться на Эйфелеву башню. Маринетт беззаботно рассмеялась, и они продолжили прогулку.

***

Во второй раз Маринетт добралась до квартиры загадочной отправительницы на метро в выходной день. Даже попасть в подъезд теперь оказалось проще некуда: она проскользнула туда следом за безразличным парнем, ничего не замечающим из-за тёмных очков и наушников. Он пошёл к лифту, а Маринетт пешком взбежала по лестнице к нужной квартире. Переглянувшись с квами, девушка стремительно, пока не передумала и не засомневалась, вдавила пальцем чёрную кнопку квадратного звонка. Ей пришлось ждать слишком долго, но она всё равно услышала, как хозяйка подкралась к двери, постояла у глазка некоторое время, а затем двинулась прочь. Половица под её ногой скрипнула. — Подожди! — воскликнула Маринетт, прижав рот к щели возле ручки. — Я просто хочу поговорить, честно. Ты оставила мне записку. Л. Б., верно? Несколько мучительных секунд Бриджитт Лакруа взвешивала своё решение, а затем замок трижды остервенело щёлкнул — и дверь распахнулась. Взору Маринетт предстала черноволосая и черноглазая девушка старше неё с длинноватой непослушной чёлкой, кое-как сдвинутой с лица вбок, и лохматыми прямыми волосами ниже худых плеч, чьи кончики были выкрашены в красный — то ли намеренно, то ли после впечатляющего отрастания короткой крашеной стрижки. Она будто бы только что вернулась с улицы: стояла в светло-синем жилете, успела разве что скинуть на пол недалеко позади себя ту самую куртку, которую Маринетт пару дней назад выхватила взглядом, прежде чем девушка в ней скрылась за углом. Бриджитт крепко держала дверь — именно дверь, а не ручку — одной рукой на уровне своего лица, и на её безымянном пальце красовалось кольцо. — Прив… — попыталась дружелюбно поздороваться Маринетт, но Бриджитт перебила её глухим холодным голосом, как будто выздоравливала после простуды: — Как ты меня нашла? — Ты бы не оставляла инициалы, если бы не хотела, чтобы тебя нашли, — пошелестела девушка запиской. — Ты не выглядишь как Шерлок Холмс, чтобы так быстро меня вычислить, — Бриджитт подозрительно прищурилась. Маринетт потерянно пожала плечами и развела руки, приняв самый невинный вид. — Да, но у меня есть подруга, которая вычисляет длину члена парня, просто посмотрев на шов у него на ширинке, — и неуверенно засмеялась, но быстро стихла, поняв, что шутка осталась неоценённой. — Так я зайду? Бриджитт стиснула зубы и неприязненно окинула ту взглядом с головы до ног. У неё был узковатый разрез глаз, вечно оставляющий их как бы полуприкрытыми, и брови, близкие по форме к тонким дугам — Маринетт предположила, что с такими чертами лица ей в принципе сложно казаться доброжелательной, и не обиделась. Тем более, что скоро девушка всё же процедила: — Ладно, я тебе поверю. Пошли, поговорим. — Окей… Почему мне нельзя доверять Феликсу? — перешла к делу Маринетт, перешагнув порог. Она закрыла за ними обеими дверь и посеменила за Бриджитт на кухню. Двигалась та размашисто и резко, малейшее усилие её тела сразу рубило воздух. Даже на табуретку она села так, что странно, как ножки не разъехались. Не имело значения, что Бриджитт на вид весит от силы килограмм сорок: от неё исходила такая затравленная, щетинистая тяжесть, что впору было завянуть цветам на подоконнике у неё за спиной. Те, в принципе, и не выглядели слишком жизнелюбиво, свесив длинные зубчатые листья к полу. — Мы были знакомы несколько лет назад, — Бриджитт схватила со стола стеклянный стакан с горячим зелёным чаем. — Были вынуждены, скажем так, начать тесно сотрудничать в одном необычном предприятии. Сами того не ждали, но сумели пройти жёсткий отбор и получили каждый свои возможности, о которых прежде и мечтать не думали. Меня сразу заинтересовала работа, ровно то, ради чего нас и выбрали. Но Феликс решил копнуть глубже. Он искал не только чем себя занять, но и что за это получить. — А что именно вы делали? — Да не важно, — отмахнулась девушка, и это движение вышло усталым, но даже им можно было расколоть бамбуковую доску, окажись та случайно перед бледной рукой с желтоватым оттенком. У Бриджитт угадывались азиатские корни, причём явно больше, чем у самой Маринетт. — Можешь подставить любой проект своей мечты, если хочешь. Но это был эксперимент, который мы могли бы привести к успеху, если бы Феликсу это было так же нужно, как мне и нашему куратору. Но Феликс всего через несколько дней нашего обучения начал высказывать… нехорошие мысли. Вернее, сами по себе они были бы вполне здравыми при других обстоятельствах. Он говорил, что нам необязательно поступать ровно так, как от нас требует куратор. Что есть намного более короткий путь, в котором можно ещё и извлечь выгоду для каждого из нас, причём избежав всех нюансов и подвохов. Что полномочия, которыми нас наделили, освобождают нас от необходимости подчиняться тому, кто ещё и по-любому сам не знает, что делать. Его слова звучали не только привлекательно, но и логично. И тогда мы предали куратора и сбежали со всеми ценностями, которые он нам дал. Маринетт вскинула брови и снова их сосредоточенно нахмурила, чувствуя, что это не конец истории. Бриджитт помолчала, передала ополовиненный стакан чая — и гостья, не раздумывая, приняла его и сделала несколько глотков. В глазах хозяйки мелькнуло одобрение, и она продолжила: — Мы убежали достаточно далеко, чтобы он не смог нас быстро найти и догнать, когда поймёт, что мы сделали. В общем, времени было достаточно. Феликс всё ещё выглядел полностью уверенным в происходящем, настоящим лидером. И он сказал, что мы должны раскрыться… полностью раскрыться друг другу. Он должен был убедиться в том, что я не отступлюсь и что я верна ему и нашей идее. Он делал это и ради меня тоже, и я должна была доказать, что не брошу и не сверну. То, что он предлагал, полностью противоречило всему, чему нас учили. Но мы и так собирались нарушить самое основное правило. Поэтому я согласилась. И тогда он изнасиловал меня. Монотонный грубоватый голос никак не предупредил о том, что эти слова собираются произнестись. Маринетт так отшатнулась на табуретке, что подняла ту на две ножки и чуть не рухнула с неё на пол. — Что?! — воскликнула она, едва не перебудив всех соседей. — Мне потребовалось несколько лет, чтобы понять, что это было именно так, — глядя в сторону, кивнула Бриджитт. — Несмотря на то, что я сразу выполнила его требование и осталась перед ним сначала совершенно уязвимой, а потом — совершенно голой, он так и не выполнил свою часть сделки и не открылся мне в ответ… — Как понять — открылся? — Не перебивай меня. Я хочу тебя спасти, будь мне за это благодарна. Всё его оружие осталось при нём, и он намекнул, что пустит его в ход, потому что не может позволить мне уйти и сдать его. Мне пришлось согласиться и отдаться ему. Мне было всего тринадцать, и он забрал моё детство. «Три… надцать?» — противно запульсировали виски, и мочки ушей потяжелели от чудесных серёжек. Маринетт инстинктивно потянула волосы из хвостиков, потому что две крохотные прядки по бокам головы не могли прикрыть их так надёжно, как ей в тот момент захотелось. Она хотела закричать, возразить, вывести эту странную и пугающую девушку на чистую воду, но убийственный взгляд чёрных глаз пригвоздил её к табуретке через сам двигательный центр в мозгу. Бриджитт же продолжала вдавливать многотонные слова в сознание гостьи: — Но Феликс недооценил куратора. Я уже никак не могла дать ему отпор и наверняка продолжила бы плясать под его дудку, но куратор смог вычислить и найти нас. Он отнял у Феликса… всё, что ему дал, и прогнал его. Он плакал и извинялся передо мной за свою ошибку, обещал найти по-настоящему хорошего напарника, но я была слишком травмирована, чтобы мыслить трезво. Я только хотела вернуться к родителям и всё забыть. Маринетт почувствовала, как по всему её телу, где его ласкал Феликс, словно разливается жидкая хлюпающая грязь. Значит ли это, что он отточил умение касаться девушки так, что отключалось сознание, через злоупотребление доверием и откровенное преступление?.. — Ты не заявляла в полицию? — прохрипела Маринетт осторожно, боясь, что её вот-вот вырвет. — Нет, — ответила Бриджитт и забрала из её руки забытый чай, чтобы допить его. — Он был моим ровесником, и его не наказали бы по всей строгости. А мне пришлось бы пройти через многократную необходимость вспоминать всё в деталях. Я предпочла забыть это, — повторила она, вскинув подбородок почти обвинительно, — до тех пор, пока снова не увидела его в Париже вчера. С тобой. Ты смотрела на него моими глазами. Даже её взгляд не был способен двигаться плавно. Он от точки к точке путешествовал по лицу Маринетт с птичьей прыгучестью, а затем на желтоватом лице внезапно возникла мрачная усмешка: — Ты вообще очень похожа на меня. Утверждение, как минимум, было спорным. Подчёркнуто-медленным движением Маринетт лишний раз зачесала высвобожденные из хвостиков волосы по бокам. — Правда? — Да. Такое впечатление, — Бриджитт перестала улыбаться, сразу став не такой пугающей. — Зачем ты так сильно теребишь свою причёску? Холодный пот покрыл спину Маринетт россыпью мерзких бисерин размером с серьги Чудес каждая как минимум. — СДВГ, — брякнула она услышанный в одной из бесед Альи и Феликса термин и демонстративно забарабанила пальцами по столу во всех направлениях. — Беспокойные ручки, которым вечно надо что-то делать, хе-хе… Бриджитт подняла неестественной формы бровь, но отстала и вернулась к теме. — Что бы у тебя ни было с Феликсом — прекрати это, пока не поздно. Я же не опоздала? — Нет, — сипло ответила Маринетт, покачав головой. — Мы… у нас пока ничего не было. — Позаботься о том, чтобы и не было, — взгляд чёрных глаз колол и резал своими рывками повсюду от лба до пояса девушки так, что находиться под ним становилось некомфортно физически. — Или он уничтожит тебя. Скомканно поблагодарив за предупреждение, Маринетт бросилась вон. На вежливое прощание её выдержки уже не хватило.