Истина в когтях

Волны Сены журчали вокруг «Либерти» и задорно плескались о её борта, пуская на них непоседливые мраморные прожилки солнечных бликов и наполняя воздух успокаивающей мелодией. Маринетт и Адриан шагали по набережной нога в ногу, иногда вскользь ударяясь тыльными сторонами ладоней и костяшками, но не извиняясь за это друг перед другом: ощущение оказалось не таким уж неестественным. Глаза, голубые и зелёные, с задумчивостью приковались к радужному петушку на самой высокой беспарусной мачте: яркому и свежему пятну над запылённой аляповатой посудиной. — Не то, чтобы мы много общались с Лукой, — неожиданно, но мягко заговорил на ходу Адриан, — но я всегда по-белому завидовал ему из-за этого. Каково это — жить на корабле, в плавучем доме, который может доставить тебя куда ты захочешь? Такой, наверное, никогда не ощущается тюрьмой. — Мадам Анарка при желании может устроить на нём… э… — это должна была быть удачная шутка морской тематики, но Маринетт, нервно дёрнув себя за хвостики, запоздало осознала, что в морскую тематику дальше тельняшек не погружалась. Она густо покраснела. — К-ка-ка-как называется хождение по рее? Для этого есть особое название? — голос совсем сел от неуверенности и осознания провала. — Это вообще рея называется? Благодаря фильмам и книгам Адриан был достаточно осведомлён о пиратах и кораблях, чтобы в амплуа Кота Нуара опрокидывать каламбур за каламбуром на мореплавательных акуманизированных, но, увидев, сколь велико смущение подруги, он решил это скрыть. Умилённо улыбнувшись уголками губ, он быстро взял мимику под контроль и задумался: — Не знаю. Я чаще слышал про доску. Это довольно логично, ведь доска и есть доска? Плечи Маринетт опустились, перестав пытаться затянуть между собой её пылающую от стыда голову. Даже иссиня-чёрные хвостики, казалось, опустились, как живые ушки, но после притворства Адриана снова жизнерадостно блеснули на солнце, когда Маринетт выпрямилась от возвращавшейся уверенности в себе: — Да, доска — это доска. Доской ты назови её иль нет. Их взгляды столкнулись и рассыпались по разным концам улицы в обоюдной неловкости. Адриан, беззвучно кашлянув в сторону, потёр ладонью заднюю сторону шеи под белой рубашкой. Цитирование Шекспира и впрямь было некстати. Они подошли к плавучему дому, и Адриан осторожно шагнул с пристани на борт, а затем подал подруге руку. — Мы должны постучать? Тут есть колокол… пожарная сигнализация? — огляделся он, и Маринетт захихикала в кончики пальцев. — Лука всегда говорит, чтобы я просто приходила в его каюту, — ответила она и поманила Адриана за собой. — Ты часто бываешь на этом корабле? Маринетт замешкалась с ответом. Глупое подростковое сердце, обуреваемое влечением, но желающее казаться мудрее и привлекательнее, говорило заставить Адриана ревновать, но о какой ревности может идти речь, когда даже о новинках в пекарне он осведомляется эмоциональнее? — Не то, чтобы, — уныло ответила Маринетт. Она не лгала. За всё время дружбы с Лукой она была у него дома всего несколько раз — гораздо чаще он заходил или заезжал на велосипеде к ней на работу. В последний визит Маринетт в гости, когда Лука закончил её мелодию, они поцеловались, и это посеяло в её сердце такую смуту, что она до сих пор не решалась вернуться. Но теперь возникла прямая необходимость вновь спуститься в каюту, где это произошло. Маринетт неосознанно замедлила шаг, расширив глаза в озарении. Она знала Луку несколько лет против нескольких дней знакомства с Феликсом, но сейчас поймала себя на готовности едва ли не линчевать первого ради второго, пожертвовав при этом своим комфортом. Из-за чего? Какая сила заставляет её делать это? «Это… всего лишь моё чувство справедливости, — слабо тряхнув головой, Маринетт нерешительно двинулась дальше, не придав значения тому, что от её остановки Адриан чуть не врезался подбородком ей в макушку и потянул ноздрями воздух, улавливая запах её шампуня и сахарной пудры. — Сколько бы мы с Лукой ни знали друг друга, бить людей ненормально. Он не может позволять себе распускать руки только из-за того, что знает меня дольше». Убеждённо кивнув самой себе, она взялась за ручку каюты и зашла, забыв постучать. — Лука, ты здесь? — запоздало громко спросила Маринетт и сразу же наткнулась взглядом на друга. Он перебирал медиаторы с голубой тряпочкой из микрофибры в руках. — Привет, — улыбнулся он и перевёл взгляд за девичье плечо. — И тебе привет, Адриан, — его улыбка исчезла. — Что-то случилось? — Ты, вроде бы, подрался с моим братом, — пожал плечами тот, — мы решили выяснить, что у вас такое произошло. Я люблю Феликса, но он — тот ещё холодильник, которого нелегко вывести из себя. — Более чем согласен, — с прохладцей глухо отозвался Лука, кладя тряпочку на полку. — Это он вывел меня из себя. — Но чем? — трагически спросила Маринетт, заломив брови. — Что такого нужно было сказать, чтобы заставить тебя полезть в драку? Лука помолчал, задумчиво барабаня пальцами рядом с тряпкой. Чёрные ногти гипнотически переливались в отражённом от воды солнечном свете, покрывавшем каюту изнутри тем же волнующимся прожилочным узором, что и снаружи. Затем он подошёл к своей гитаре, взял её, залез на кровать с ногами и сложил их по-турецки. Лука делал так десятки раз, собираясь играть на любой поверхности и в любых обстоятельствах, но именно этот раз заставил сердце Маринетт тревожно забиться. Первый аккорд же остановил его начисто. Это была красивая, сложная, возвышенная, но вместе с тем тревожная мелодия. Её красота была в её холодности, отстранённости, отсутствии всего человеческого, в том числе — изъянов. Любой знаток сказал бы, что она совершенна, он расплакался бы от идеальности исполнения, но на случайного слушателя с улицы её гармония произвела бы гнетущее впечатление вплоть до стойкого неприятия, когда первый восторг прошёл бы. Когда Лука перестал играть, и последняя дрожь струн медленно угасла, в каюте повисла такая тишина, что её паутинные колебания можно было увидеть невооружённым взглядом. Маринетт не могла осмелиться дышать полной грудью. Её голову обручем мигрени сдавила иррациональная паника, гулко, тупо и ритмично бьющаяся в затылок; кожа трусливо ощетинилась вставшими дыбом волосками и пухом. Мелкую дрожь удавалось подавлять, но Маринетт не была уверена, надолго ли это — её уже тянуло сжаться в комок и заткнуть уши, несмотря на то, что музыки уже не было. — Это мелодия моего брата? — прошептал Адриан с сузившимися зрачками. Лука кивнул, расслабленно держа костлявую кисть на обечайке гитары. Нахмурился: — Словами я не сказал бы так, как смог сейчас музыкой, — он изучающе осмотрел побледневшие лица друзей, волоски на их руках, вставшие дыбом. — Я вижу, что у меня получилось. Мороз по коже. Бегство. Я чувствую людей иначе, чем вы, и Феликс вызывает у меня только эти чувства. — Но почему ты не убежал от него, а напал на него? — подошла ближе Маринетт, опускаясь на коврик перед кроватью и заглядывая в голубые глаза Луки снизу вверх. Тот сглотнул, печально смотря на неё в ответ. — Я уже играл тебе мелодию, способную ответить на этот вопрос, Маринетт, — тихо и серьёзно прошептал он. — Ты похвалила её, но не смогла понять. Лука отвёл взгляд, и его пальцы вновь коснулись струн гитары. Но, сколько Адриан и Маринетт ни прислушивались, это были базовые, разогревающие аккорды, из которых слагалось большинство песен в мире. Стало ясно, что ничего, кроме них, они больше не услышат. Друзья переглянулись. — Феликс — мой брат, Лука, — весомо произнёс наконец Адриан. — Я наслышан о твоём чутье, но речь идёт о человеке, которого я, возможно, единственного могу назвать своей настоящей семьёй, помимо отца и Натали. Я не позволю никому навредить ему, пугает он или нет. Он не пугает меня. Он обо мне заботится. Это для меня значит больше каких бы то ни было предчувствий. Просто помни об этом. Засунув руки в карманы джинсов, он напряжённо развернулся и вышел из каюты. Маринетт моргнула ему вслед, и навалившиеся на неё одиночество и страх были нестерпимыми. Она с отчаянием посмотрела на Луку, и его взгляд аномально сочился пониманием и… приглашением. Маринетт так было нужно, чтобы её обняли, развеяли тревогу и сказали, что всё хорошо, и она даже коснулась руки Луки… но в следующее мгновение юркнула наружу за Адрианом. По её спине в последнее мгновение скользнул измученный светло-голубой взгляд. — Ты злишься? — чуть запыхавшись, Маринетт догнала Адриана на набережной и пошла в одном темпе с ним, от резкой перестройки чуть громче топая балетками. — Нет. — Ты… лжёшь? — Да, — процедил Адриан и вскинул голову, запрокидывая её с тихим раздражённым рыком. — Маринетт, если бы Кот Нуар не появился там, и Феликс пострадал сильнее — я бы плюнул на своё воспитание и законы вежливости и набил бы Луке морду. Маринетт ахнула в ужасе. То ли из-за того, что Адриан позволяет себе такие выражения, то ли из-за беспокойства за Луку. И всё же она могла понять желание защитить брата… Кажется, она только что попала в тройственный переплёт. «Кот Нуар, — прочистив горло, подумала Маринетт и усилием воли успокоилась. — Кот Нуар всё ещё является главным свидетелем. Ему незачем что-либо утаивать! Осталось только придумать, как выведать такую мелочь в масштабах Парижа, не выдав себя». Её телефон внезапно издал сигнал нового уведомления. Вытащив его из кармана, Маринетт разблокировала экран и споткнулась. Феликс Агрест отписался от её Инстаграма. Она ощутила, как её подбородок готов запрыгать в близящихся рыданиях. — Адриан, — едва слышно позвала Маринетт, и её осипший, надломленный голос заставил того отряхнуться от агрессии, замереть и посмотреть на давнюю подругу ясными и внимательными зелёными глазами. Она дрожала. — Мне… мне так… Не дожидаясь, когда Маринетт подберёт нужные слова, Адриан подошёл к ней и робко обвил руками, обнимая и прижимая к своей груди. Немедленно вцепившись кулаками в его футболку, та спрятала в ней лицо и постаралась не плакать. Редкие объятия от Адриана Агреста вызывали в ней радость, неверие, счастье, дикую эйфорию — что угодно, но точно не слёзы. — Я знаю, что он твой друг, но… — он прокашлялся. — Он не от мира сего. Это… это просто жутко. В текущем состоянии Маринетт не могла не согласиться. Некоторые особенности безобидного, понимающего и мягкого Луки и впрямь пробирали до дрожи.

***

Лука сравнительно редко присоединялся к их вылазкам в свет или прогулкам, поэтому больше напряжения после инцидента стать было не должно. Тем не менее, Маринетт поняла, что простая отписка Феликса взбудоражила её до слёз не зря: она была только началом. То ли он каким-то образом убедил мсье Габриэля Агреста, что никак не поможет его имперским планам, то ли просто Адриан со своим поступлением и тут давал возможность закрыть собой все маркетинговые бреши, но свободного времени у него теперь было с лихвой. Алья и Нино тоже были заняты своими учебными заведениями, взрослая жизнь с её обязанностями — медицинской страховкой, составлением резюме и выписками с банковских счетов — медленно закручивала их и брала в оборот, равно как и Маринетт, но компания не желала так скоро прощаться с детством и встречалась при любой возможности. В каком бы составе у них ни вышло это сделать, Феликс неизменно соглашался присоединиться. У него был бесценный для современности дар сходиться с любым человеком вне зависимости от его положения, интересов и жизненных убеждений. Феликс всегда внимательно слушал, никогда не осуждал и не стремился самоутвердиться за счёт собеседника — эти качества, подвластные его титанической силе воли, делали его на редкость приятным человеком в глазах окружающих, и люди охотно тянулись к нему. Даже не разбираясь в теме, от которой у его знакомого горели глаза, Феликс задавал нужные вопросы и демонстрировал искренний интерес если не к глубокому изучению вопроса, то, по крайней мере, к становлению эрудированным и всесторонне осведомлённым человеком, что располагало к нему ещё больше. С Альей они аккуратно и вдумчиво спорили о феминизме. Нино с раскрытым ртом слушал о способах утвердиться и продвинуться в этой жизни как диджею, и смотрел на своего несомненного друга, как на полубожественного гуру. Для Хлои даже не приходилось особенно напрягаться, ограничиваясь тактичными рассказами о детстве Адриана и рассуждениями о моде — юной диве хватало для симпатизирования и того факта, что она общается с родственником своей первой любви. Между Лилой и Феликсом творилось нечто жуткое и неподвластное пониманию рядовых умов: каждый взгляд, жест и поза углубляли и двоили их разговор до диалога в диалоге; это была битва титанов, молниями от столкновения зелёных и серо-голубых глаз выдававшая своё существование, но утаивающая ядро, причину и средства. Маринетт же… Вынуждала Феликса замолкать при каждом своём появлении. Стоило ей запорхнуть в кафе или весело бросить приветствие в боулинге, как Феликс, не глядя на неё, прерывал обсуждаемую тему, как бы жарко она ни успела разогреться, и остаток вечера проводил в телефоне, не произнося ни слова, пока Маринетт находилась в помещении. Обстановка становилась такой, что всем остальным, даже не причастным к этой драме, становилось не по себе. Маринетт стушёвывалась, мялась на месте, теребила в руках клатч, но в колюче обёртывавшей всех тишине не решалась открыто спросить у Феликса, что случилось и почему он ведёт себя так уничижительно. В какой-то момент накал неприязни и отторжения от него становился настолько невыносим, что, ссылаясь на случайно взятые от фонаря надуманные дела и глотая слёзы, Маринетт с частой дробью каблучков уходила домой — у Феликса снова развязывался язык, как ни в чём не бывало, и он улыбался и остроумно шутил, как будто даже не разбивал сердце одной из самых, как здесь водилось, добрых и незамутнённых душ своим гротескным игнорированием. Алья оставалась той, кто до последнего не поддерживал эту игру, в отличие от остальных ребят. Их неуверенный смех над подначиваниями Феликса после ухода Маринетт очень быстро перерастал в искренний, не подпуская к их головам угрызения совести. — Нужно поговорить, — сказала Алья однажды, придержав локоть парня, когда все вышли из боулинга, и выдался шанс «задержаться» вместе с Феликсом. Её тонкие подкрашенные брови недовольно сдвинулись при следующей мысли. — Теперь, когда Маринетт нет рядом, тебя, можно сказать, не заткнуть. Феликс секунд десять смотрел на неё так, будто не понимал, о ком речь, а затем красноречиво наклонил голову набок и членораздельно, тщательно выводя тихим голосом изумление, поинтересовался: — Маринетт? При чём здесь Маринетт? Один этот тон оказался в состоянии вывести Алью из себя. Она по-лисьи оскалилась, но, опомнившись, взяла себя в руки и кашлянула в плотно сжатый кулак, прежде чем более-менее спокойно, хоть и не без раздражения, пояснить: — Она для меня — как младшая сестрёнка, и я не отказалась бы, чтобы она реально ею была, хотя бы на том основании, что не обидит и мухи и не доставит никаких проблем, кроме, может, пары разбитых чашек. А ты почти две недели реагируешь на неё так, будто она разрушила твою жизнь! И я не пошла бы к тебе, если бы вызнала всё у неё, но она сама не своя и тоже не знает, что происходит! Поэтому я пришла за объяснениями к единственному человеку, который остался и к которому надо было идти с самого начала, а не трепать моей девочке нервы лишними упоминаниями — к тебе! — Алья, — приложил ладонь к груди Феликс, распахнув глаза, и после недавней мерзкой интонации этот прекрасный в своей искренней обеспокоенности выдох заставил разбушевавшуюся девушку присмиреть. — Неужели она так сильно переживает? — Ей в принципе нелегко скрыть свои чувства, — нервозно ответила она и взбила пальцами и без того пышные волосы, — но в последнее время у неё из рук всё валится особенно грустно. — Я и не думал, что это её так заденет… — прошептал Феликс, отводя взгляд. Алья едва не подавилась воздухом, и в её отличающих золотом глазах полыхнула воинственность: — «Не думал»? «Не думал»?! Какой нормальный человек перестаёт разговаривать в присутствии одного из своих друзей и не думает, что его это заденет?! Феликс, чёрт возьми! Вроде, умный, но тупой! — Прошу, не вини меня, — поймал он её растопыренные, по-бразильски бурно жестикулирующие пальцы и свёл кисти вместе в жесте мольбы, покусывая нижнюю губу. — Я… мне… Не важно, — Феликс тряхнул головой и попытался улыбнуться; его обычно тонкий и бледный рот тронул алый оттенок от прилившей крови. — Я поговорю с Маринетт и извинюсь перед ней, не стоит нагружать тебя моим прошлым. — Твоим прошлым? — переспросила Алья. Феликс был интересен для людей именно тем, что реагировал на них, а не презентовал себя. Говоря о себе, он отделывался настолько сухими и общими фразами, что возникало впечатление, будто читаешь полицейское досье. В его рассказах не было места эмоциям, личным переживаниям и уникальным впечатлениям; нормальные люди рисовали себя маслом по холсту, а Феликс генерировал свой образ чёрно-белым фотороботом в чужой голове. Алья не могла припомнить, когда и с кем он подходил к такой откровенности в Париже. Журналистское любопытство не позволяло ей отступить от самой настоящей сенсации, и через несколько минут уговоров — она могла быть очень убедительной, и все это знали — Феликс обречённо выдохнул, замыкая себя в перекрестье обхвативших локти рук: — Хорошо, я расскажу, но только если ты пообещаешь, что этого больше никто не узнает, — он колко и виновато сразу стрельнул в неё бледно-голубыми глазами и скомканно повёл плечом. — К тому же… если ты проболтаешься… в общем, это одна из причин, почему я так веду себя с Маринетт. Алья жадно закивала, широкой улыбкой выдавая уже не столько переживание за подругу, сколько самозабвенный интерес к загадке. Феликс выдохнул снова и начал рассказ. — Ты права: нормальный человек не станет поступать таким образом, но меня, к сожалению, нельзя назвать нормальным человеком. Меня слишком… сломали, чтобы я им остался. Рассказывать всё целиком долго и неинтересно; к тому же, я не хочу ныть, но так вышло, что никто и никогда не относился ко мне, как к равному. Или, по крайней мере, как к человеку. Меня либо боялись, либо ненавидели. В самые тяжёлые моменты мне казалось, что я вообще принадлежу другому виду, и люди это чувствуют — нельзя же относиться ко мне так чудовищно, использовать и предавать совсем без причин? — усмешкой Феликс спрятал нервное сглатывание. — Я не привык к хорошему обращению и человечности. Я всегда считал, что должен отвечать сам за себя, а другие пусть ведут себя, как хотят; моя задача — только обезопасить себя от них. Поэтому я замкнулся окончательно. Да, я могу уметь общаться и выглядеть очень социально приспособленным, но на самом деле я никого не подпускаю близко к… ох, чёрт, извини, — он выпустил её пальцы и судорожно начал отступать. — Так далеко я тоже ещё не заходил. Давай забудем этот разговор, хорошо? Я просто извинюсь перед Маринетт — и всё. — Нет-нет-нет-нет-нет, продолжай! — умоляюще затараторила Алья, широким шагом сокращая расстояние между ними и сама захватывая его руки обратно. — Я правда не хочу нагружать тебя своими… — Чушь. Продолжай, — карие глаза были распахнуты до предела; даже тень от ресниц не могла прикрыть раззявленную бездну губительного любопытства внутри них. — Ладно, — неохотно процедил Феликс, — но, может, перейдём в место поудобнее? Парень за стойкой уже косится на нас поверх своих наручных часов, и мы начинаем мешать другим игрокам. — Да, — быстро ответила Алья. — Куда? — Если я правильно помню, неподалёку есть кафе… «…с восхитительно мягкими креслами вместо стульев», — закончил он в своих мыслях. Когда они для приличия заказали чай и кофе, Алья плюхнулась на выбранное место и утонула в пухлых подушках. Дождавшись конца её короткого ёрзания в поисках удобного положения, Феликс бегло насладился проступившим на смуглом широком личике удовольствием, оценил нескрываемое расслабление каждой мышцы в крепком теле и исправно возобновил душеизлияние. Его спина, несмотря на искушение комфорта, оставалась безукоризненно прямой, как на приёме у британской королевы. — Я всегда отличался от других детей. Не хочу, чтобы это звучало хвастливо и высокомерно, но таков был факт: я стоял на ступень выше, чем они. Мне не всегда было с ними интересно, порой они раздражали меня своей наивностью… Знаю, это звучит смешно, я ведь был их ровесником, но нам действительно мало о чём было поговорить. Они годились, чтобы играть с ними и убивать время, но о настоящем сближении не могло быть и речи — у меня оно уже тогда проходило на совершенно другом уровне. Не то, чтобы я был вундеркиндом или ещё каким «особенным», но то, с какой скоростью я запоминал, обрабатывал и преобразовывал информацию, вполне могло помочь мне им стать. Отец был единственным, кто понимал и принимал меня. Со мной было непросто, но он справлялся, всегда был для меня примером и авторитетом, и я чувствовал себя спокойно и счастливо. Прозвучит не мужественно, но мне хватало лишь его компании, чтобы не ощущать неполноценности или нехватки чего-либо в этой жизни. Но, когда он умер… я внезапно остался совсем один. Феликс поёжился. Его немигающие глаза были устремлены не просто в пустое пространство, а намного глубже тёплого деревянного пола кафе. Будто в самую преисподнюю, языки адского пламени которой на мгновение отразились в сузившихся зрачках. — Я обнаружил, что у меня нет друзей. И, что важнее, что я не такое самодостаточное и независимое существо, каким себе казался: друзья мне всё-таки нужны. Самое страшное наступило, когда я понял, что всё это время жил в отрыве от общества. Мои намерения были чисты, даже слишком, и мной очень быстро начали пользоваться. Сперва я позволял это, причём достаточно бескорыстно — считая, что это воздастся мне сторицей и укрепит дружественные связи. Но, когда я понял, что нужен не я сам, а то, что я могу дать, причём безо всякой отдачи или даже благодарности… я взбунтовался, и люди, привыкшие к моей лояльности, поверили в своё право поставить меня на место. Жестоко. Этого я тебе уж точно не буду рассказывать, извини. Да, я совершил несколько ошибок из-за своей неопытности, но они не заслуживали того, чтобы со мной обошлись так. Голос Феликса надломился, и Алья поспешно накрыла его руку своей, нагретой от чашки с чаем. В её влажных, чуть впалых глазах плескалось неподдельное сочувствие. Он благодарно пожал её пальцы, черпая в этой поддержке силу, и продолжил: — Я не хотел опускаться до их уровня и мстить. Поэтому я просто закрылся. Не перестал общаться с людьми и не возненавидел их — всего лишь очертил свои личные границы так чётко, чтобы ни у кого не возникало сомнений в том, что они есть и где пролегают. И, знаешь, это было даже самым обидным, хуже, чем любое издевательство, но: всем оказалось всё равно. Они продолжали заходить слишком далеко и не обращать внимания на мои протесты. Однажды я вспылил и понял, что мне незачем так плотно держать себя в руках, если общество не удосуживается отвечать мне взаимностью. Больше не церемонясь, я наказывал предателей и обидчиков со всей имеющейся у меня жёсткостью и… властью. Это было не самое лучшее правило, но именно оно устроило обе стороны. Я мог реагировать как угодно бурно — ну, в своём смысле бурно, — потому что изначально не мог задеть их чувств. Их у них по отношению ко мне просто не было, их не заботило моё расположение, и они не боялись его потерять. Я поступил так с Маринетт исключительно по этой привычке, но… — его брови, дрогнув, медленно поднялись высоко на лоб, — я не ожидал, что ей не будет всё равно. Голос Феликса задрожал снова, пытаясь скрыть прорывающуюся надежду. Он заволновался и вцепился в свой эспрессо, но пальцы продолжали беспокойно барабанить подушечками и сплетаться друг с другом. — Я успел точно так же вычеркнуть её из своей жизни, как и любого другого задевшего меня человека, и заставил себя с этим смириться, даже начал справляться с особенно сильным разочарованием, ведь она понравилась мне, и я хотел, чтобы она оказалась особенной… а она и оказалась особенной, она обидела меня не со зла — так выходит? — Разумеется! — почти закричала Алья, вибрируя от своднического возбуждения. — Неужели не понятно? Уверена, что она испытывает точно такие же чувства, как ты, потому что сейчас реально не находит себе места! Вы должны поговорить и объясниться, — она решительно улыбнулась, слишком остро и хищно. — Ты права, — медленно, нерешительно просиял Феликс и задохнулся на мгновение. — Наверное… стоит попробовать? Есть же люди, ради которых не жаль вылезти из своей раковины? Ответом служила ярая серия кивков.

***

К вечеру похолодало перед дождём, а у Сены, как водится, гулял особенно пронизывающий ветер. Жидкая тьма окутывала всё вокруг, подбитые неравномерные полотнища облаков застилали болезненно-жёлтое небо подобием тюремной решётки. Облокачиваясь на успевший нагреться от её руки камень массивного забора, потемневший, как от сырости, Маринетт плотнее запахивала на груди белый кардиган и зорко всматривалась вдаль по извилистой асфальтированной дорожке. Придётся искать убежища в ближайшем кафе, когда по её гречневой поверхности разольются скользкие лужицы, и всё вокруг черно заблестит от дождя. Когда небо раскололось надвое молнией и предупреждающе рыкнуло, Маринетт наконец увидела возникшую будто из ниоткуда фигуру в простых джинсах и короткой, будто совсем не намечалось дождя, клетчатой рубашке. Феликс шёл к ней с нарочито непроницаемым лицом, и его руки висели неподвижно, не размахивали при ходьбе, закрывая и отдаляя его образ ещё сильнее. Маринетт неуютно поёжилась, вдыхая и собираясь с духом. — Я поговорила с Лукой, — пробормотала она, когда Феликс остановился напротив неё с видом судьи. Почему-то в таком виде было заметно, насколько длиннее у него волосы, чем у брата, но они были лишены той озорной растрёпанности и лежали идеально безо всяких муссов, покорные воле хозяина. — У него действительно не было причин нападать на тебя. — Мы встретились, чтобы я узнал то, что я знал и так? — царапнул ногтями воздух Феликс, насмешливо вскидывая руку ладонью вверх, и опомнился, но не успел исправить колкость, потому что Маринетт вздохнула, опуская голову: — Нет. Я… я очень забочусь об Адриане, — глаза Феликса едва не закатились, но он сдержался. — Он так боялся, что ты не сможешь сойтись с нами, но… Лука как бы не в нашей компании, так что ты можешь не переживать насчёт этого инцидента, и… — Маринетт, — опасно-мягко произнёс Феликс, и та замолчала, испуганно поднимая на него взгляд. — Со мной ты можешь говорить всё прямо, без лишних предисловий. Я не люблю, когда люди мямлят. — Ты отписался от меня, — чувствуя себя глупо, всё же выпалила Маринетт. — И совсем перестал разговаривать, хотя говорил, что будешь рад наблюдать за моей жизнью и узнать меня получше. Я как-то расстроила тебя? Ты больше не хочешь меня знать? — Ты очень преувеличиваешь, — Феликс словно хотел потрепать её по голове, но вовремя одёрнул себя. — Если бы так было, я не согласился бы прийти — к тому же, собирался пригласить тебя поговорить сам, когда ты со мной связалась. Однако да, кое-что меня задело. — И что же? — Ты выдала своим друзьям моё дело, которое их не касалось, и затем сама полезла туда, куда я не просил. — Лука — это и мой друг тоже, и… — И поэтому ты решила, что вправе выдавать мои тайны, просто потому, что они связаны с твоим другом? Маринетт покраснела. Феликс бесстрастно продолжал: — Почему-то я не прихожу к тебе домой и не забираю себе подарки, которые ты делаешь для моего брата, потому что у нас всё равно одна кровь. — Я переживала за тебя, — чуть слышно оправдалась Маринетт, краснея от смущения. От переживаний и слепой влюблённости она напрочь забыла о том, что и Адриан виноват в разоблачении проблем Феликса. Под невыносимо-осуждающим холодным взглядом, сменившим приятельское чувство расположения и драгоценного доверия, Маринетт ощущала свою и только свою вину за всё произошедшее. Она подвела друга. Она выдала брата своего возлюбленного. Она предала его доверие, столь редким даром преподнесённое ей. Эти истины, одна за другой уничижительно возникающие перед её внутренним взором, едва не заставляли её плакать. Второй раз за день. Ещё и небо наваливало на её согбенные плечи свою непогодную тяжесть… Феликс посмотрел на неё и сжалился, вспомнив о своём решении раскрыться и попробовать впустить хоть кого-нибудь в замкнутое, непримиримое сердце. Он наклонился к девушке, языком тела призывая посмотреть себе в лицо, и тихо произнёс: — Прости меня. Это всё болезненно только из-за моего прошлого. Под нагнетающий рокот раскачивающейся грозы он объяснял то же самое, что и Алье. Его голос сам собой понизился на пару октав, подчёркивая интимность и значимость откровения, и Маринетт, утонув в этом бархате, слушала, словно в каком-то трансе. О преданном доверии, о выданных секретах, о насмешках в течение лет, о ревностной охране своих границ, что вынашиваемая годами боль превратила в неконтролируемую обсессию… — Впервые за годы я подумал о безопасности кого-то, кроме себя, — закончил Феликс, почти соприкасаясь с ней лицами и большими пальцами плавно разглаживая сахарные щёки. — Мне хотелось защитить тебя, уберечь от человека, который способен просто так, из-за каких-то своих предчувствий наброситься на другого, а ты взяла и сама пошла прямо к нему домой, чтобы за меня заступиться. Я способен сам разобраться с неприятностями, Маринетт. Господи, в конце концов, ты же девушка, с какой стати ты бросилась меня защищать? Это я должен заботиться о тебе, не наоборот. Она поражённо вскинула глаза. Голосок разума внутри Маринетт напоминал, что Лука — это, в принципе, последний, от кого её требовалось бы защищать, однако надломленные, сокрушённые, но вместе с тем смягчающиеся ноты в голосе Феликса сулили скорое примирение, не говоря о величайшем доверии, которое он оказал. И она решила, что один крошечный раз уступить ему, чтобы забыть о раздоре — не страшно. — Разумеется, нет, — протянула она и потрясла головой. — В смысле, нет, не считаю… То есть, я верю, что ты можешь. — Значит, ты не хочешь этого? — Феликс, ты приехал отдохнуть, я буду чувствовать себя очень неловко, если начну использовать, как своего… — Одним словом, Маринетт, — Феликс впервые прикоснулся к ней, взяв за плечи и прислонившись к её лбу своим. — Всё, что угодно, можно выразить одним словом. Либо хочешь… либо нет. — Хочу, — сглотнув, выдохнула она, краснея. — И ещё я очень хочу с тобой помириться. — Я не могу долго злиться на тебя, — мягко улыбнулся он. Первые капли дождя с тихим шипением упали на обтёсанные камни набережной. — Только не на тебя, потому что ты… ты особенная. Ты не такая, как они, и то, что ты стоишь здесь, только доказывает это. Я ненавижу, когда люди ошибаются, но ты оказалась способна показать мне, что мне стоит научиться прощению. И я сам по себе жалею, я сам хочу попросить прощения, что усомнился в тебе. Но давай договоримся кое о чём. — Да? Феликс прервался, чтобы посмотреть в небо так, будто видел грозовые облака впервые. И затем сделал то, чего Маринетт не ожидала от кого-то настолько сдержанного и разумного: не расстёгивая, он стянул с себя клетчатую рубашку, оставив её натянутой на руках, наклонился к Маринетт и распростёр одежду крышей тента над их головами, защищая от дождя. Под рубашкой у него не оказалось никакой одежды. Маринетт захлебнулась промозглым воздухом, но не заметила его ледяной ядерности, обжегшей носоглотку, потому что её лицо, казалось, воспламенилось при взгляде на тело Феликса. Впечатление высокой и худосочной фигуры оказалось обманчивым: широкие плечи, рельефная грудь, подтянутый живот и жилистые руки притягивали всё внимание. Аристократичная бледность, так не похожая на модный бронзовый загар, лишь усиливала впечатление, зимними узорами выжигая очертания налитых мышц на подкорке. Защищённая, пусть и ненадолго, от полившего дождя рубашкой, и потому ничем не отвлекаемая, Маринетт не могла противостоять искушению полюбоваться на стройное великолепие, оказавшееся у неё перед глазами в самых выгодных изгибах. Она натурально залипла на капли дождя, не способные течь по прямым траекториям, вычерчивающие лабиринтом пресс, пока Феликс вновь не заговорил — низко, проникновенно, жгуче глядя в ярко-голубые глаза: — Отныне всё, что произойдёт между нами, останется только между нами. Даже самые мелочи. Я презираю нынешнюю моду делиться с миром каждым своим шагом, всё выставляя напоказ и не оставляя ничего сокровенного и интимного. И моих… моего круга общения это должно касаться в первую очередь. — Больше ничего, — медленно выдохнула она, кивнув, и сладко зажмурилась в охватившем её наваждении. Это не такая уж большая цена, не так уж сложно, всё правильно… Густые капли воды, скопившись лужицей в тенте из рубашки, просочились сквозь ткань, закапали ей на макушку, но не успел холод добраться до кожи головы сквозь волосы, как Маринетт уже было не до него, ведь губы Феликса горячо и твёрдо накрыли её загипнотизированно приоткрытый рот. На набережной никого не осталось, и лишь ливень был свидетелем тому, как девушка в порыве эмоций приникла всем телом к полуобнажённому парню, а он, безжалостно отбросив в сторону теперь только мешающую рубашку, запустил пальцы в её волосы прямо под резинками хвостиков. — Извини, — прошептал Феликс ей в губы, когда они оба расплавились от долгого, крепкого поцелуя. Его руки бродили по быстро мокнущей насквозь одежде на спине Маринетт. — Ты была слишком милой, чтобы удержаться. — Не извиняйся, — жарко попросила та, и, мимолётно усмехнувшись, он вернул поцелуй с новым пылом. Их языки синхронно, изгиб в изгиб переплелись у Маринетт во рту. Дождь больше не имел значения.

***

Маринетт возвращалась домой оглушённая, широко улыбающаяся и пытающаяся пританцовывать, но ноги были ватными и всё ещё дрожали. Губы саднили от поцелуев, как и спина, которой Феликс прижимал её к кирпичной стене в укромном уголке, укрытом крышами от дождя. О, что он с ней делал… Она не могла поверить, что такое возможно. И он не снял с неё даже кардиган! Она снова покраснела, но — без тени смущения, от залившей низ живота похоти, стоило ей только вспомнить. Феликс едва-едва касался её губ своими, и ощущения были так хороши, что перетекали в острые и мучительные, будто он целовал её со всей возможной жестокостью, раздирая зубами в кровь и слизывая её шершавым, словно наждак, языком. Но прикосновения легче тончайшего пёрышка оказались способны подкосить её колени даже быстрее, и Феликс невесомо поймал её, обхватывая руками за талию и плавно углубляя поцелуй. Он умудрился даже это сделать всё в той же дразнящей, невыносимо-нежной манере. Маринетт обнаружила, что потеряла над собой всякий контроль, только когда очнулась от насмешливого, но тоже возбуждённого голоса Феликса, и удосужилась оценить ситуацию. Она обвила его ногу своими — сама, а не как хулиганы-подростки раздвигают коленом отчаянно сжимающиеся ноги тихони-отличницы, и тёрлась о неё, стоная от ощущений и всем телом умоляя Феликса пойти дальше. Это открытие не вогнало её в краску, а лишь внушило большее похотливое воодушевление. Словно гормоны перекинулись и на его голову, Феликс издал ответный низкий стон и несдержанно оставил на её девственной шее несколько свежих страстных укусов, после чего резким движением вернулся к губам и прошептал в них: — Нет, нет, что же ты делаешь со мной, не здесь и не так, ты ещё не готова… — пока его руки непокорно и безумно приятно завладели её ягодицами и мяли их, впиваясь в упругую плоть и изредка проводя между, задевая разгорячённое и насквозь мокрое… Маринетт обнаружила себя почти лежащей на косяке двери родной пекарни. Она моргнула и смахнула дебильную улыбку с лица. Перед ним парила с ехидной мордочкой Тикки и плавно помахивала лапкой туда-сюда, привлекая внимание хозяйки. — Париж вызывает Маринетт, приём. Я спрашивала, что ты скажешь родителям насчёт своего вида? Отклонившись, она посмотрела в отражение в стекле. Взъерошенные, даже мокрыми, волосы, припухшие алые губы, дико блестящие синие глаза, спелым запретным плодом алеющие щёки, несколько исчезающих следов на нежной коже шеи… и не слишком измятая одежда, спасибо Феликсу. — Как он умудрялся оставаться джентльменом в таком состоянии? — довольно спросила Маринетт и тут же встревожилась. — Действительно, как? Я была недостаточно хороша? Он не хотел меня так, как я — его? — Думаю, он просто не хочет торопить события, — успокоила её Тикки, не переставая лукаво улыбаться. — А теперь быстрее иди наверх. — Чтобы мама с папой меня не заметили? — Чтобы ты не простудилась, глупышка, — засмеялась она. — Ты слишком мокрая. — Ты даже не представляешь, как права. — Фу, Маринетт! — шёпотом возмутилась квами, и они подавили смешки, чтобы их не услышали. — Но как же… что насчёт Адриана? Гормональное опьянение будто схлынуло одним мощным рывком. — О нет, — схватилась за побледневшие даже щёки Маринетт. — Я не… я не знаю, как ему обо всём скажу! — А надо ли? — протянула Тикки. — Вы не встречаетесь, помнишь? И он не отвечает ни на чьи чувства. Я думаю, что он только порадуется тому, что ты с его братом. Он ведь очень любит его, а ещё любит тебя — по-дружески, разумеется. Уверена, он будет на седьмом небе от… Мари? Та вскинула печальный взгляд, но не подняла опустившейся головы. — Я всё ещё люблю его, — слабо усмехнулась Маринетт. — И мне… немного обидно, что это не взаимно. Я… неправильная, да, Тикки? — её глаза тревожно замерцали. — Так поступать нельзя? Квами смягчилась и обняла её, прижавшись к бархатной щеке. — Адриан не влюбился в тебя за несколько лет и вряд ли влюбится в дальнейшем. Как бы я ни была за ваш союз, ты заслуживаешь быть счастливой и не можешь быть одна. И я совершенно не считаю тебя неправильной, Маринетт. Ты заинтересовалась Феликсом, потому что он похож на Адриана не только внешне, но и вежливостью и предусмотрительностью. И именно Феликс ответил тебе взаимностью, пусть даже не сразу. Просто встречаются люди, которые сложнее прочих. — Феликс — словно старшая, будущая версия Адриана, — слабо усмехнулась Маринетт, и Тикки степенно кивнула. Она выдохнула, беря квами в ладони и пряча в складках кардигана. — Хорошо. Подумаем об этом позже, а пока… Она вошла в тихую пекарню. Париж ласкал ленивый вечерний ветер.

***

Маринетт ещё долго не могла уснуть, прокручивая в памяти события прошедшего дня. На её лице расцветала блаженная улыбка, глаза мечтательно зажмуривались от сладости перенесённых ласк. Волей-неволей девушка снова и снова возвращалась к ним. Феликс всего лишь целовал её. Что он способен сделать… кроме этого, если уже было так хорошо, что отнимался разум? Шорох, раздавшийся на крыше, не потревожил спящую на уголке подушки квами, но Маринетт не спала и потому вздрогнула. Торопливый и лёгкий топот приблизился к люку, на секунду замер и затем, закончив с попытками таиться, шумным галопом помчался прочь. За окнами раздался грохот, как если бы кто-то спрыгнул на землю — и звук бегущих ног на пару секунд перекрыл звуки ночной улицы, пока не скрылся вдали. Тикки взвилась от короткой встряски в воздух, бешено и испуганно озираясь тёмными глазами, когда Маринетт вскочила с кровати. Она собиралась броситься к окну, но её внимание привлёк спланировавший через щель в люке на пол белоснежный конверт, и девушка опасливо подкралась к нему. Взяв двумя пальцами и развернув, она с удивлением прочитала:

Не доверяй Феликсу. Л. Б.

— Л. Б.? — повторила Маринетт, недоуменно покосившись на Тикки. Её сердце сделало тревожный перепад. — Но Л. Б. — это я! Что происходит, и при чём тут Феликс? Квами маленькой красной молнией прошла сквозь стену, лишь сверкнув решительным выражением на мордочке. Она вернулась через полминуты в полнейшем смятении, граничащем с паникой. — Тикки? — испуганно позвала Маринетт. — Что происходит? Ты видела что-нибудь? Что это может быть за Л. Б.? Тикки, выглядящая, как парализованная, была бы рада ответить. Но из её рта вырвалась лишь пара полупрозрачных пузырей.