Юный живописец

Юноша, чьё лицо ещё не тронула ни старость, ни печать пороков, восседал на деревянном стуле с высокой спинкой, старательно водя кистью по холсту. Он то отдалялся, чтобы по-новому взглянуть на только начатый натюрморт, то наоборот, чуть ли не утыкался лицом в поверхность, дабы получше рассмотреть детали и исправить мелкие недостатки. Золотые, словно спелые колосья, чуть вьющиеся волосы спадали на лоб, придавая молодому художнику нотку некой небрежности. За спиной юноши неподвижно стоял мужчина лет сорока, придирчиво всматриваясь в холст своего ученика, изредка делая замечания и указывая на ошибки. — Сосредоточься на общей картине, детали будешь дорабатывать потом, — строго велел ученику мужчина, не обращая внимания на раздражённый вздох молодого человека. Обладающий необычайным талантом юноша ещё в детстве поразил Брендикта своим даром к рисованию, и художник обещал себе забрать этого ребёнка из интерната: такие таланты на дороге не валяются; но судьба решила помешать его планам. От тяжёлой болезни скончалась жена, а вместе с ней и маленькая дочка. В отчаянии мужчина уехал из Лондона в надежде начать новую жизнь, полностью оставив старую, но через годы судьба снова привела его в этот город. Тогда-то, на уличной выставке, Брендикт узнал Ричарда и предложил ему обучаться великому искусству рисования. Талант юноши бесспорно остался при нём, но он был ужасно неграмотен. В портретах не были соблюдены точные пропорции, зато лицо казалось настолько живым и настоящим... Одним талантом обойтись никак нельзя, необходимо трудиться, и трудиться много и упорно, не жалея себя, сил и времени, но для этого нужно было иметь огромное терпение, чем Ричард, к сожалению, отличиться не мог. Просиживать за холстом в одном положении с кисточкой в руках было сложно, а постоянные замечания ужасно раздражали, рисовать без чьих-либо указаний было гораздо проще. А натюрморт оказался для Ричарда чем-то абсолютно новым и неясным, ему никогда не доводилось рисовать еду, да и особой красоты юноша в ней не видел, но учитель был непреклонен. Поэтому сейчас, выслушивая все свои ошибки и недостатки, с каждым разом всё ощутимее задевая собственное самолюбие, Ричард буквально чувствовал, как терпение так и норовит лопнуть, но, стиснув зубы и мысленно считая до десяти, пытался успокоиться. — Расслабь руку, ты сейчас проткнёшь кистью холст, Ричард! — Брендикт недовольно смотрел на ученика: «До чего же высокомерный юноша!» Эта капля оказалась последней, молодой живописец резко поднялся со стула, поворачиваясь лицом к своему учителю и гневно смотря в его сторону. — Хватит! Я могу рисовать и без ваших замечаний! — Слова сами сорвались с губ, но вместо (как казалось Ричарду) справедливого упрёка фраза больше походила на детский каприз, и, осознав это, юноша чуть не расплакался от досады и обиды на самого себя. Брендикт, внешне остающийся спокойным и меря своего ученика разочарованным взглядом, старался как можно быстрее обдумать случившееся. Решение, как ни странно, пришло довольно быстро, и, чуть склонив голову на бок, заглядывая своему ученику в глаза, мужчина ровным тоном сказал: — Тебе нужно научиться терпению, Ричард, и усмирять своё самолюбие тоже было бы неплохо. Юноша нервно сглотнул, невольно отшатнувшись назад. В другой раз он бы осмелился возразить насчёт собственного терпения и самолюбия, но странная холодная решимость в глазах учителя заставила его замолчать, наблюдая, как Брендикт медленно подходит к шкафу в углу кабинета и достаёт оттуда трость. Нахмурившись, Ричард отступил ещё на шаг, чуть не уронив мольберт, а пугающе спокойный учитель не спеша приближался, постукивая грозным оружием по деревянному полу. — Мой учитель уже давно бы это сделал. Я тебя жалел, Ричард, видимо зря. — Голос мужчины был решителен и строг, так что по коже ученика побежали мурашки. Он с ужасом смотрел на трость, не веря глазам. Его? Тростью? Ему семнадцать, а не девять лет, он взрослый. От осознания предстоящего лицо залилось краской, а сердце забилось быстрее. — Подойди сюда, Ричард. — До ужаса спокойный голос, не выражающий ни гнева, ни недовольства, был гораздо хуже криков воспитателей в интернате. На негнущихся ногах Ричард несмело шагнул вперёд и застыл, низко опустив голову. Брендикт вопросительно поднял брови, негромко стукнув тростью по полу. Юный художник чуть вздрогнул, но оставшиеся три шага преодолел уже увереннее. — Шесть ударов, Ричард. Нагнись над столом. Выполнив нехитрую просьбу учителя, юноша глубоко вздохнул, готовясь к первому удару и крепко зажмуривая глаза. Спустя пару мгновений, показавшихся Ричарду вечностью, в воздухе раздался противный свист и глухой удар, настигший юношу врасплох. С губ сорвался заглушенный тканью рубашки стон. Лицо юноши было плотно прижато к локтевому изгибу: так было легче позорно не закричать. Следующий удар трости приземлился чуть ниже предыдущего, попав на чувствительную складку, где мягкая часть тела переходит в бёдра. Из глаз Ричарда брызнули первые слёзы, поспешно стёртые рукавом рубашки, резкая боль пониже спины казалась невыносимой. Третий и четвёртый удары прилетели в верхнюю часть, заставив молодого человека закусить всё тот же рукав. Пятый удар оказался слабее четвёртого, и Ричард осторожно поднял голову. Взору его предстал незаконченный натюрморт, причина, из-за которой он сейчас находился в таком положении. Последний удар пришёлся прямо по середине, и, снова тихо утерев слёзы, Ричард не без труда разогнул затёкшую спину. Выражение на лице учителя сменилось заботой и сочувствием. Отложив трость, Брендикт осторожно провёл рукой по спине ученика, тот в свою очередь неуверенно прижался к учителю, силясь не расплакаться с новой силой. — Пойдём учиться, Ричард, — вздохнул мужчина провожая заплаканного ученика к мольберту.