Провал

— Я не знаю, как он мог поступить так со мной. Я просто не могу понять… Легко, моя дорогая. Так все люди поступают. Все люди совершают ошибки. И все люди поддаются влиянию других. И те, другие, используют их для своих эгоистичных целей. Эффи понимает, что это плохо. Я — нет. Я только знаю название всех этих слов и эмоций. Я умею им подражать. Так, что не отличишь от настоящих. Твой любимый мальчик попал в беду и без твоей помощи оттуда уже не выберется. Но ты не поможешь ему. Потому что ты испытываешь отвращение. Ты ненавидишь его. Ты пытаешься защититься от боли, которую он тебе только что причинил. И причинял всё время. — Знаешь… он ведь никогда не был достаточно… — Хорошим для тебя, да? Я знаю. — Я всегда чувствовала рядом с ним, что что-то не так. Что так не бывает. Я не то чувствовала. Я никогда не видела близости, которая была у других людей. Между нами было что-то такое… хрупкое. Поверхностное. Я накрываю ладонь Эффи своей. — Послушай. — Она поднимает свои заплаканные глаза на меня. — Теперь ты знаешь, кто он есть на самом деле. Тебе это открыло глаза. Всё будет хорошо, ладно? Больше никаких мудаков в твоей жизни. Эффи верит мне. Она кивает и глотает очередные навернувшиеся слёзы. Господи, хватит уже рыдать. Прекращай играть в свои игры. Я пытаюсь ей всё это сказать, но медлю. Да-да, Эффи, я поняла, что ты сильно переживаешь это всё. Все люди вокруг тебя поняли. Твои подруги, даже твоя мать, которой ты уже успела что-то наплести. Все в курсе, что ты скорбишь. Ты доверила этому человеку все свои секреты, но даже тот тебя предал. Только я осталась. Давай, скажи это мне. Хватит играть. Хватит думать о нём. — Забудь! — сказала я. — Через пару дней ты совсем придёшь в норму. Чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше. Давай… давай сделаем что-нибудь. Эффи взяла салфетку со стола, которой обычно вытирают рот от жира и от соуса, и промокнула свои влажные глаза. Боже мой, как всё продумано: она обычно красится, а в этот не стала. Забыла? Или сделала всё специально? — Что ты имеешь в виду? Сделать… что? Я не знаю, что обычно делают в такие моменты обычные люди. Моя мама закрывалась в комнате. Непонятно было, что она там делает. Отец замыкался в себе. Мой младший брат орал и плакал, требуя к себе внимания. С кого мне брать пример? Явно не с них. Я стала мучительно прокручивать всевозможные варианты. Развлечься, да. Нужно развлечь её. — Давай повеселимся, — предложила я. Эффи аж передёрнуло от этого слова. — Это то, что он мне говорил в голосовых. Я призадумалась. — Слушай, а покажи мне эти фотографии. Эффи достала телефон и протянула его мне. Я бесцеремонно вырвала его из рук и приложила палец к экрану. Она всегда позволяла сохранять отпечатки пальцев своим самым близким друзьям. В том числе Дилану. Максимум доверия, так я это называю. Абсолютное подчинение. В этом красивом куске металла содержится всё, что мне нужно для того, чтобы заставить её смеяться или умолять меня прекратить, даже не дотрагиваясь до неё. Всё просто. Я открываю переписку с Диланом, делаю побольше фотографии. Я любуюсь в который раз проделанной работой, чуть ли не разглядываю снимки на свет, если бы это только сделать можно было. На фотографиях только Макс и Дилан. Меня нет. Ни моих волос, ни рук — ничего. Идеальная работа, Лана. — Вот урод, — сказала я. — Изменить мне с мужчиной… он даже прислал мне, к-как… — Как они это делают вместе? — Боже, Лана. — Эффи шмыгнула носом. — Не надо об этом больше. — Ты этого типа не знаешь? Может, он какой-то его знакомый, друг? — Да нет… впервые вижу. Он кажется старше. Я нажала на голосовое сообщение. Из динамика на полную громкость полились самые разные звуки, шорохи и хрипы. Два мужских голоса. Приглушённые стоны. — Господи, Лана! Выключи! — Прости. Я… я пытаюсь… — Удали всю переписку к чёрту. Пожалуйста. Я сама не могу это сделать. Я без вопросов нажимаю «удалить» и подтверждаю действие. — Сделано. Я положила телефон на стол, затем внезапно подалась вперёд. Я понизила голос до шёпота, привлекая её внимание. — Ты действительно… любила его? — Да что ты такое говоришь? — Эффи заморгала. — Он мой парень! Был!.. полгода… — Ты доверяла ему, да? — Всё доверяла, — горько кивнула Эффи. — И ты… жалеешь? Переживаешь? В самом деле? Я напряглась всем телом. Почувствовала, как дёргается мышца на моей ноге. Услышала, как кашляет мужчина за соседним столиком. Глазами вперилась в Эффи. Ждала, пока она ошибётся и выдаст себя. Ну давай. Скажи это. Эффи посмотрела на меня прямо: — Мне давно уже не было так плохо и грязно на душе. — Скажи мне правду, — попросила я. Пожалуйста, Эффи, хватит раскаиваться. — Мне одновременно… и больно, и как будто… я зла на него. Чем больше я прокручиваю всё то, что между нами было… — Эффи мотает головой. — Можно быть откровенной? — Конечно. Мы ведь друзья. — У меня с ним был первый раз. Я понимала, что это когда-то должно закончиться, но… не так. Я столько всего ему отдала… я думала, мы просто когда-нибудь разойдёмся и всё. Значит… значит… — Она всхлипнула. — Это был обман, да? — Обман. Он обманывал тебя, Эффи. Говорил тебе в лицо одно, а когда тебя не было рядом… — Я ненавижу его, — твёрдо сказала Эффи. Я вздохнула и отстранилась, упала обратно на свой диванчик. — Да… — Я… я бы убила его за такое, если могла. Потому что… он не может так поступать со мной. Я могу, а он нет! Да. Это то, что мне нужно. — Что тебе мешает, Эффи? Закон? В самом деле? Девушка опустила голову. — Не говори ерунды. Я не могу… — Хочешь, я это сделаю за тебя? Эффи не поверила мне. Она фыркнула и утёрла слёзы. — Не говори ерунды, — повторила она ещё раз. — Никого ты не убьёшь. И я… не убью. К чёрту Дилана. Я хочу забыть об этом. Пойдём правда… развлечёмся. — Пойдём в магазин? — Меня вдруг осенило. Яркие и красивые шмотки, стопки одежды, горы тряпок — вот то, что нам нужно! — Давай, — быстро согласилась Эффи. — Я давно не покупала ничего новенького. — И я. Зови официанта. Мы в тот день столько магазинов обошли. Я никогда в жизни не видела столько. И не видела, чтобы кто-то покупал столько. Наверное, никогда и не разглядывала людей, идущих с сумками. Но на Эффи их действительно было много: около десятка свёртков и пакетов. Я ничего не понимала из того, что она делает. Ни слова больше не было о Дилане. Только о разных совершенно бессмысленных вещах. Об одежде в особенности. Эффи расспрашивала меня о моей жизни, о моей семье, о том, какой стиль одежды мне нравится больше всего. Что-то о моде. А я чувствовала себя болванчиком: кивала головой и соглашалась со всем, неважно о чём был вопрос. Как-то раз я обронила: — У меня есть одно платье… Эффи остановилась разглядывать купальники с витрин. — Да? Продолжай. — Оно очень необычное. Белое, знаешь… воздушное. И длинное. Множество кружев… — Как будто старинное, да? — Да, — согласилась я. — Оно очень нравится Элоиз. Я хорошо помню, как она смотрела на меня той ночью. Пожирала глазами. Требовала внимания и любви, словно это я смогла влюбить её в себя с первого взгляда. Ах, это на самом деле очень мило — умереть от любви именно таким образом. — Я бы хотела показать его тебе. Когда-нибудь, хорошо? — Хорошо. — Она улыбнулась. Мне нравилось думать о том, что тогда Эффи увидит платье, которое жило для этой цели — убивать. Но её оно не убьёт. Я только приоткрою ей немного завесу своего секрета — пока. Но уже потом, когда она будет готова… Ближе к вечеру у меня болела голова и гудели от усталости ноги. В обувных отделах я первым делом находила, где посидеть, сдвигала ревущих детей и плюхалась на их место. А сама наблюдала, что делает Эффи: у неё после происшедшего словно прибавилось энергии в несколько раз. А у меня, наоборот, убавилось. — Ты устала? — спросила она. — Да… — протянула я. — Ужасно. Хочу есть и… — Ты даже ничего не купила. Я подняла руку и показала ей пакет. — Красные туфли я же купила по твоему совету. — Ну, а ты сама? Ты чего хочешь? Я неопределённо пожала плечами. Я не знаю, что значит «эта вещь мне идёт». Я не понимала, в какой обуви мне комфортно или нет. Я надевала какие-то миленькие кроссовки, Эффи прощупывала подошву, смотрела, что внутри, и заключала: «Вот тут тебе будет натирать в пятке. Посмотри на свою ступню. В носке тоже. Либо бери размер побольше…» Меня это раздражало, и я всё равно ничего не брала. Мне только интересно было: как? как она в этом разбирается? «Белый немного полнит. А тёмные оттенки — те наоборот скрывают недостатки», — говорила Эффи. «Боже… тебе совсем нечего скрывать». Меня это так раздражало. «Мне — есть. А вот тебе… возьми вот это», — она протягивала мне какую-то вещь, и я повиновалась, хотя заранее знала, что ничего из этого не куплю. Эффи всё пыталась подобрать для меня что-то. Ходила из магазина в магазин. Она словно не себя одевала, а меня, причём как ребёнка. Пыталась научить чему-то. Я не могла усваивать эту информацию. Потому что я не понимала. Я не различала некоторые цвета. Я знала их недостаточное количество. Если синий — это синий, он просто не может быть по определению назван каким-то другим словом. — Давай зайдём ещё вот в этот магазин, — сказала Эффи. — Мне тут очень нравится. А потом всё, честно. Я облегчённо вздохнула. Мы гуляли между рядами одежды. К Эффи услужливо уже успел прицепиться консультант. Я бродила за ней, надеясь на то, что это закончится. Ещё немного. Ещё пару минут… Эффи восторженно вздохнула и вернулась обратно, заметив какое-то особенное платье. Я жмурилась и терялась. — Лана! Я нашла! — Что ты нашла? Вышло немного грубее, чем нужно. Эффи сунула мне в руки пару вешалок с натянутыми на ними двумя яркими тряпками. Настолько яркими, что у меня глаза заболели. — Пойдём мерить! — Ты правда… — Да! Идём! Я уверена, что это именно то, что нужно. Ты только глянь на эту красоту. Я зашла вместе с Эффи в одну и ту же раздевалку и задвинула за нами тяжёлую штору, начала раздеваться. Мне было немного неприятно в этой тесноте, в этой близости к Эффи. Она несколько раз уже отпускала комментарии насчёт моей худобы, и это мне не понравилось. — Что мне надевать? — Вот это. — Эффи дала мне красное платье. Я оделась, застегнула его на боку, посмотрела на себя в зеркало. Эффи так и замерла позади меня в одном нижнем белье. — Тебе красный так идёт… — Ты думаешь? Я не видела разницы между всеми уже надетыми в других магазинах платьями. Я была только слишком выделяющейся, слишком… открытой. Вырез достаточно глубокий, а само платье заканчивалось выше колен. — Ты только посмотри! У тебя очень красивая фигура. Платье это подчёркивает. Ты просто должна его взять. Особенно с туфлями… — И куда я в нём буду ходить? — Придумаешь. — Эффи подмигнула мне в зеркале. — На свидания. Да хоть куда. Хоть в магазин ходи так за едой — оно прекрасно! — Хорошо. — Я выдохнула. — Ладно! Я расстегнула его, стянула с себя и посмотрела на ценник. Я поняла, что не вывезу такую цену. Никак. — Сто пятьдесят девять… фунтов?! У меня… я не могу тратить такие деньги на одежду! Я бы месяц могла прожить на такие деньги. — Боже мой, Лана… Я правда была уже на грани. Наркотики стоили достаточно много, за комнату приходилось тоже платить, а я и так потратила огромные суммы на лекарства и билеты. Деньги, которые я взяла у Авы и Элоиз, уже давно закончились. Я взяла вешалку, чтобы повесить платье обратно, но Эффи остановила меня. — Я куплю его тебе. Господи, я не верю в тебя… — Ты серьёзно? Зачем? Эффи, пожалуйста, не надо. Не трать свои деньги. Ты и так купила слишком много. Я не смогу… — Пускай это будет подароком! Когда у тебя день рождения? — В октябре. — Ну, вот. — Это слишком дорогой подарок. — Лана, у меня есть деньги. Вернее, не у меня, но… — Я всё равно не могу этого сделать. — Тогда просто доверься мне. И я позволила купить ей это платье, хотя мне было всё равно. Строить из себя бедную и жалкую девочку — это я умела. Эффи казалось, что она впервые оказывает мне такую услугу и платит за меня. Она платила за меня и в кафе, и в ресторанах. Она платила за такси. Я отлично знала, что состояние её семьи исчисляется в миллионах. Сто пятьдесят девять фунтов — это ни о чём. Одна маленькая баночка крема, которым она пользовалась на ночь, стоил только. А уж это платье… — Я не знаю, как тебя отблагодарить. — Не надо. Это подарок. Главное обещай, что будешь носить это платье. — Обещаю. Я буду надевать его для тебя. Главное, чтобы тебя это отвлекало от своих мыслей, от своей роли. От скорбящей сестры и от брошенной девушки. О первой роли ты уже забыла. Мы так провели все выходные, несколько долгих дней. И за всё это время не сделали никакого прогресса — одни мелкие неуверенные шажки навстречу. Целыми днями я проводила рядом с ней. Если меня там не оказывалось, Эффи писала мне. Требовала внимания, требовала подчиниться всем своим существом и дать ей это — то, чего она так жаждала. Я пыталась. Но всё равно не понимала, что ей нужно. Меня иногда так и подмывало спросить: что ты хочешь от меня? что ты хочешь, чтобы я сделала? Я ждала чего-то большего. Я помнила, как мы вместе проводили вместе в стационаре. Мы обе были замкнуты в одно и то же тело. И обе — наравне. Когда мне было особенно плохо, от лекарств, от новых приступов, когда у меня голова раскалывалась — так много я думала, так много напрягалась, разговаривая с несколькими психотерапевтами сразу, — она не замолкала. Она говорила спокойно и медленно. Успокаивала и помогала мне заснуть. Когда я была зла, когда я была в ярости и вставала уже, чтобы начать разрушать, она осторожно звала меня по имени. Она ничего не говорила. Только тихое «пожалуйста» эхом отдавалось в голове. Психиатр смотрел на меня снизу вверх и ожидал чего-то. «Что случилось? Тебе надо выйти?» «Нет… показалось. Ничего». Я усаживалась обратно. «Продолжайте». Эти люди говорили много и нудно. Я не могла долго их слушать. У меня вновь и вновь начинала болеть голова. Боль просыпалась как гром: сначала раздавалась где-то далеко, а потом набирала силу. Потом я видела яркую вспышку и слепла. Эффи не могла меня остановить. Меня не мог оставить санитар и психиатр. Я воткнула ручку в шею медсестры, но не смогла сделать это глубоко. Я перевернула стол в столовой. Я разбила окно. Я около часа не останавливалась и ударялась головой в стену. Я глотала кровь. Я кричала на абсолютно безразличных ко мне больных. Я визжала и плевалась в них, но те даже не отворачивались. Их настолько накачали таблетками, что они не могли реагировать на мои выходки. Их реакции и инстинкты притупились. Я так не хотела стать похожей на них. Но стала. Я думала, что дело и правда в таблетках. Но Эффи объяснила мне: они сломают тебя и заставят подчиниться, тебе надо стать тихой и спокойной. И всё. Вот и всё! Свобода! Дело действительно было не в жёлтых стенах, не в уколах и капсулах, за которыми санитары внимательно следили. Они открывали мне рот, проверяли щёки и язык. Нет, совсем нет… «Мы лечим тебя. Делаем самой обыкновенной. Нормальной. Ты ведь знаешь, каково это?» «Нормальным быть скучно», — только и отвечала я. Со мной им было гораздо веселее, чем с остальными больными. Теперь я понимаю, что постоянно была на грани. Как хорошо, что они всё списали на мой возраст. Как хорошо, что мне удалось спрятать за другим расстройством то, имя чего я ещё не знала, но слышала много раз. Я стала нормальной. Посмотрите на меня. Я не нападаю на людей и не унижаю их. Я поддалась системе и живу по её правилам. Болтаю со своим психотерапевтом о погоде, рассказываю о том, какие у меня хорошие друзья. «Развлекайся, но не забывай, зачем ты здесь», — так она мне говорила. «Не забывай, что мне придётся вскоре сделать». Я подозревала. Очередная принудительная госпитализация была уже на носу. Они все чувствовали, что я что-то утаиваю от них. «Нам нужно будет ещё поработать с тобой. У меня есть один специалист на примете… он посмотрит на тебя со стороны. Он, кажется, догадывается, что не так». Именно поэтому мне нужно было успеть сделать всё, что нужно, до того, как она прикажет мне возвращаться обратно домой. Потому что выбраться оттуда я смогу уже нескоро. — Ты многое помнишь о своём детстве? — спросила меня Эффи. — Детство — понятие растяжимое. — Ну… раннее детство. Лет пять или позже. — В пять лет я ходила в дневную в школу. С четырёх до пяти. — Я начинала вспоминать. Какие-то важные воспоминания обычно меркли в моей голове. А какие-то мелочи, наоборот, закрепились там. — Я очень хорошо помню, что у меня какое-то время были странные идеи… — Например? — Они были связаны с едой. Я пробовала есть муравьёв. Выкапывала дождевых червей. — Фу-у, — выдохнула Эффи. — Ты не шутишь? — Нет. — Я мрачно нахмурилась. — В пять лет я заставляла малышню из других групп есть землю. — Ты была ужасным ребёнком! — искренне воскликнула Эффи. Я была с ней не согласна. Я была самой обыкновенной. — А в школе? Больше ты ничего такого не ела? — Ну, моя соседка по парте была азиаткой, с Таиланда, кажется… ей на ланч давали какие-то национальные блюда, они были странными и необычными, но я пробовала их. — Это уже получше. А ещё чего интересного расскажешь? — У нас по соседству жил таксидермист. — О нет, не продолжай. Я только недавно поела… — Расскажи мне что-нибудь, — попросила неожиданно я, чтобы замять эту паузу, чтобы поскорее перевести тему. — Мне интересно, как ты проводила время до меня. И Эффи начала говорить словами, привычными и понятными для общества, в котором она выросла. Она вела скучную и обыденную жизнь. До меня. Я много что не рассказала. Не рассказывала, что хотела убить своего брата, что набросилась на свою мать с кухонным ножом, но остановилась. Что отец пытался меня бить, но я сбегала и умоляла людей на улице спасти меня от этого незнакомого человека. Дело доходило до полиции. Родители ненавидели меня ещё больше. Но ничего не могли поделать — они ещё и любили. Мне нравился запах возле соседского дома, который иногда я могла услышать оттуда. Там жил офицер. Он любил охотиться, но больше любил делать чучела животных, отбеливать их кости, дарить или продавать. Он варил черепа на заднем дворе, отделывал кожу и мех. Часами мог шить и напевать себе под нос. Я видела это всё. И запах свежей крови и палёных волос меня тянул к себе. Я часами наблюдала за тем, что он делал. Пропадала по вечерам из дома, находясь на самом деле совсем недалеко. Офицер тогда действительно испугался, когда увидел меня в темноте. Но к себе пригласил. «Если тебе так интересно…» О да, мне было интересно. Мне всё было интересно. Я догадывалась, я понимала умом, что тема смерти была запретной. Я видела кладбище, я видела похороны, но не понимала, почему меня не пускают туда. Я не понимала, почему не могу останавливать и возвращать жизнь. Я не понимала, почему птица, которая врезалась в стекло, не может снова взлететь. «Ты совсем как ребёнок, хотя тебе целых двенадцать лет. Как ты можешь не знать, что такое смерть? Тебе не объясняли в школе?» Объясняли. Но не показывали — так. Офицер Браун действительно был добр ко мне. Я выросла и узнала, что убивают людей и животных преступники. Режут их и делают с ними страшные вещи только сумасшедшие. Кошка не двигается — это значит, я сделала что-то плохое. Значит, это нужно скрывать. Я всё понимала только таким языком — методом проб и ошибок. Раз получив пощёчину, другой. Бабушка кричала на меня за спрятанные черепа птиц дома. Она выкинула их все. Она обещала, что избавится от меня. Что я дьявол, что я буду мучиться при жизни и после смерти. Что такое смерть? Ты знаешь? А я узнала… Может быть, это пришло ко мне уже тогда, когда я видела, что творится на заднем дворе у офицера Брауна. Может, дело в разлагающемся трупике крысы в подвале, за которым я наблюдала больше месяца, пока его оттуда не убрали. Что породило во мне такую жестокость? Что сделало это со мной? Родители тоже не понимали, что они сделали со мной не так. А я не знала, что им сказать. Наверное, я должна была испытывать что-то, когда они плакали на приёме у психиатра. Я должна была как-то отреагировать на мои первые поставленные расстройства. Наверное, я что-то должна была чувствовать, когда видела смерть и то, как легко она даётся. Я не чувствовала ничего. Ничего мне не давало удовлетворения. Даже сейчас. Я получила то, что всегда хотела. Я получила её. Одно я только знала точно: этого мало. Я что-то должна сделать. Но я не знала, что.