Игра в кошки-мышки

            Их игра всегда начиналась без предупреждения. Коварный выброс адреналина в кровь, от которого сжималось горло. Он не давал ей подготовиться, загнать страх в дальний угол души. Он появлялся, когда страх был свеж и ярок, как только что нанесенная царапина глубоко в душе.           Но не с той пустой, гнетущей тишины, что царила в заброшенных стенах Цирка, когда шоу заканчивалось, а публика, отраженная в туманных, бесформенных тенях, растворялась в небытии. Нет. Их игра начиналась с тишины напряжённой, звенящей, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Тишины, в которой слышен был шелест собственной крови в ушах и предательски громкий стук собственного сердца.           Помни замирала где-нибудь в укромном уголке: в лабиринте складских помещений, пахнущих пылью и старым деревом, в заброшенной гримёрке, где зеркала отражали лишь пустоту, или просто в глубокой тени за бархатным занавесом, весом в тонну. Она прижимала ладони к груди, стараясь заглушить этот стук, сделать дыхание беззвучным, раствориться в окружающих предметах, стать частью декорации.           Тише. Тише. Стань стеной. Стань пылинкой. Стань ничем.           Это был их болезненный, но обязательный ритуал. Она знала, что это не поможет. Он всегда находил её. Но эти мучительные минуты ожидания, пропитанные сладким ядом ужаса, были первым актом их представления. Прологом к кошмару, которого она… боялась? Жаждала? В этой игре граница между жертвой и соучастницей давно истончилась, стала призрачной, как дымка.           Он не просто приходил. Цирк был его плотью, его нервной системой, и он проявлялся в нём с пугающей, изобретательной естественностью. Он изучил его вдоль и поперек, благодаря Кейну, который с удовольствием наблюдал за происходящим. У них был договор, суть которого она не знала. Стена могла вздохнуть его запахом, тень могла обрести его плотность и форму, а звук — его тембр.           В тот раз Помни забилась в неопознанном помещении, которое сдавило её жуткой пустотой. Комната, будто вывернутая наизнанку детский кошмар. По полу были раскиданы сломанные игрушки: кукла с одним стеклянным глазом, плюшевый мишка с вырванным горлом, облупленная лошадка-качалка. Стулья стояли криво, будто их отшвырнули в истерике. Всё было укрыто толстым, мертвенным слоем серебристой пыли. Помни свернулась калачиком под небольшим столиком, его когда-то медный, игривый блеск давно съела патина времени. Тишина здесь была особенно густой и звукопоглощающей. Казалось, даже воздух не смел шевельнуться.           И всё же он пришёл. Не через дверь.           Сначала пыль под дверью пошевелилась, будто её коснулось чьё-то невидимое дыхание. Затем один из кривых стульев тихо, жалобно скрипнул, точно под незримой тяжестью. Холод, острый и влажный, прополз по её спине, заставив мурашки взбежать по коже. И в зеркальной пыли на поверхности комода напротив, сквозь её собственную бледную, искажённую гримасой ужаса лицо, начало медленно проявляться другое отражение.           Игра началась.           В нос ударил знакомый запах, потом послышался негромкое насвистывание. Бессмысленная, безымянная мелодия, которая будто царапала изнутри череп. Она доносилась не откуда-то извне, а рождалась прямо в сознании, вибрируя в костях. Неожиданно появилась смутная тень в углу зеркала, а затем и сам силуэт. Он не смотрел на неё. Он смотрел сквозь пыль и время, прямо в то место, где она затаилась, и уголки его губ тронула едва уловимая, знакомая ей до тошноты усмешка.           Помни зажмурилась. Внутри всё оборвалось и сжалось в ледяной ком, раздирающий изнутри. Сердце, секунду назад бешено колотившееся, казалось, замерло.           Он стоял, прислонившись к косяку двери, в позе бесконечной, томной небрежности. Голова была склонена набок. Его улыбка была не просто безумной — она была анатомической, обнажающей желтые зубы. А зрачки... зрачки поглотили радужку целиком, став двумя черными безднами, в которых пульсировала тьма этого Цирка. — По-о-ом-по-о-о-ом, — пропел он, растягивая её имя, словно пробовал на вкус. Мужской голос возник не в пространстве, а прямо у неё в слуховом проходе. Он был бархатистым, обволакивающим, с сексуальной хрипотцой, от которой по спине пробежали противные мурашки. — Игра скучает без тебя. Мы же ещё даже не начали наши прятки.           Раз, и стол испарился над ней.           Помни быстро встала на ноги и инстинктивно рванулась к другому выходу, которого не было, и вот он уже был ближе. Не переместился, а проявился. Его ухмылка в полумраке была не просто ярким пятном. Она была хищной, ослепительной вспышкой в кромешной тьме. На нём был тот самый розовый комбинезон цвета запекшейся жевательной резинки, извращенно контрастирующий с его сущностью. Ярко-розовый карман грушевидной формы покачивался в такт его невидимому дыханию. Жёлтые глазки и такие же перчатки кислотного, ядовитого оттенка, будто окрашенные страхом.           Он не бросался. Это было бы банально. Он дарил ей надежду. Несколько лихорадочных вздохов, запах собственного страха. Несколько шагов назад, пятками натыкаясь на хрусткую груду сломанной куклы. Он наслаждался этим маленьким моментом чистого ужаса. Наслаждался тем, как в её широко раскрытых глазах мелькали искры паники и мгновенное, сокрушительное понимание. Все пути вели к нему. Эта комната была не укрытием. Она была её клеткой, в которую она так легко попала.           Сделал шаг. Не просто шаг. Он поставил ногу с изящной, почти балетной четкостью. Его ботинок, начищенный до ослепительного, неестественного блеска, отбил о поскрипывающие половицы звук шага. Цок. Будто взведённый курок.           Второй шаг. Цок. Время сгустилось, превратилось в сироп, в котором она двигалась с чудовищным трудом, а он плыл легко и грациозно.           Третий. Четвертый. Цок-цок-цок-цок. Этот звук был молотом, забивающим гвозди в крышку её воображаемого гроба. Каждый звук отзывался в висках ледяной болью, вбивал в сознание простую истину: дистанция между ними таяла. И с каждым «цок» его улыбка становилась всё шире, всё милосерднее и всё невыносимее, потому что в этой улыбке читалось обещание. Обещание того, что самое страшное ещё впереди.           Помни отступала, пятки скользили по пыльному полу. Спина наткнулась на что-то холодное и неподатливое. Конечно же, стена. Глухой, звенящий удар отозвался у неё в позвоночнике. Тупик. Воздух вдруг стал густым, и каждое вдыхание давалось с хриплым усилием. Сердце не просто колотилось, оно бешено билось о рёбра. Попыталась заговорить, но губы, сухие и одеревеневшие, не слушались. Из горла вырывался не голос, а прерывистый, сиплый шёпот, обрывки фраз, которые тут же растворялись в тяжёлом воздухе, не долетая до него. Звуки теряли смысл, превращаясь в белый шум паники. — Джекс… не надо… я больше не могу… пожалуйста, я так устала… — выдавила она, и эти слова прозвучали жалко, детски-беспомощно.           Он лишь тихо рассмеялся. Не звуком, а скорее вибрацией в воздухе, которая прозвучала как короткий, беззвучный выдох, больше похожий на шипение. От этого смешка по её коже пробежали мурашки, а в животе всё сжалось и похолодело, будто она проглотила осколок льда. Он продолжал приближаться, не ускоряясь, с чудовищной театральной неторопливостью, будто давая ей прочувствовать каждый миллиметр сокращающейся дистанции. — Твои желания, Помни, так же предсказуемы, как и твой страх, — произнёс он мягко, почти ласково, останавливаясь так близко, что подол его комбинезона почти касался её дрожащих коленей, — так же предсказуемы, как ритм твоего испуганного сердечка. Ты всегда выбираешь… поэтичные тупики. Как будто намеренно загоняешь себя в угол. Как будто жаждешь, чтобы наше представление обрело нужную… интимную дистанцию.           Джекс наклонился с театральной, невыносимой медлительностью, и его лицо стало всей ее вселенной, ибо оно поглотило края зрения, стены, свет, оставив только себя. Теперь она видела мельчайшие чешуйки сухой кожи у внешних уголков глаз, каждую пору, отражение своей собственной, искажённой ужасом фигурки в бездонных чёрных зрачках. Его дыхание, которое пахло леденцовой мятой и чем-то металлическим, холодным коснулось ее кожи. Это была не близость. Это было нарушение границ, поскольку представляло собой физическое проникновение его сущности в её пространство. Мир съежился до точки: теперь существовали лишь леденящий мятный запах, пожирающий взгляд и призрачное эхо его шагов — цок-цок-цок — теперь бившееся в такт ее собственному пульсу в висках. — Тик-так, малая, — прошептал он. — Время уходит. Что выберешь сегодня? Молчание? Или отчаянный писк?           Его рука в ядовито-желтой перчатке поднялась, и движение это было плавным, гипнотизирующим, подобно взмаху дирижерской палочки перед началом симфонии. Помни застыла, парализованная страхом. Грубая ткань перчатки коснулась ее щеки, и это касание было неласковым, исследующим, лишенным даже притворной нежности. Она дернулась всем телом, и импульс бежать снова пронзил ноги электрическим током, но спина уже упиралась в неподвижную стену.                     Перчатка скользнула вниз по линии челюсти, после чего обрисовала хрупкую дугу горла и остановилась у ключицы. Именно там, где под тонкой кожей бился дикий пульс. Он не сжал, нет, всего лишь надавил для того, чтобы её собственное тело напомнило о хрупкости этих костей. О том, как легко она может лопнуть, раствориться, стать просто еще одной тенью в его коллекции. Давление было обещанием. И вопросом. Это был всего лишь вопрос о том, когда это обещание будет исполнено. — Ну же, — подал он голос, и в нём звучала почти отеческая нетерпеливость. — Я чувствую, как ты устала от всего этого. Но кто же просил о красках? Кто умолял вырваться из серой, скучной реальности? Ты. Это было твое желание, детка. Самое сокровенное.           Его пальцы начали своё медленное движение. Он не рвал её одежду, ткань под его прикосновением начинала терять чёткость, рассыпаться на пиксели, которые таяли в воздухе, обнажая кожу плеча, ключицы. Помни закусила губу до крови. Её мозг лихорадочно искал выход, цеплялся за обрывки мыслей: дверь, окно, крик, удар. Но все пути вели к нему. Все мысли упирались в его ледяной взгляд. Его пальцы скользили по её рёбрам, считая каждое, ощупывали изгиб талии, нашли на шее ту самую точку, где пульс выбивал отчаянное, аритмичное танго.           Она помнила их разговор, помнила, как он говорил, что, если она отринет ту сторону, которая считает себя частью реального мира, она превратится в «настоящую» себя, в девушку, которая готова вершить хаос и разрушение. — Все так… плоско, Джекс. Так предсказуемо, — говорила она, и голос ее звучал горько. — Я будто смотрю на мир сквозь грязное стекло. Все цвета выцвели. Я хочу… не знаю. Чувствовать что-то настоящее, острое, чтобы жизнь перестала быть фоном.           Джекс тогда не стоял над ней. Он сидел на корточках перед ней, его лицо было на одном уровне с ее лицом, и в нем не было этой пожирающей тьмы в зрачках, только лишь внимательная заинтересованность. Он взял ее руку, аккуратно, без перчаток. Это было её желание после проигрыша в игру. Она хотела снять эти оковы, почувствовать его прикосновения. Его собственные пальцы были холодными, но сухими. — Такое скучное слово для ограниченных умов, — произнес он задумчиво, водя подушечкой пальца по ее ладони, будто читая линии. — Там, снаружи, они называют «настоящим» скуку, рутину, серость. Они боятся своих собственных теней, своей мощи. Ты же чувствуешь, что ты не из них? Твое «настоящее»… — Он поднял глаза, и в них на миг вспыхнул тот самый хищный, звенящий восторг. — Оно может быть и здесь, в Цирке. Но ты сама все еще цепляешься за их правила, за их «нельзя». Я давно говорил тебе, что пора раскрыться, Пом-Пом. Не только я этого хочу, но и ты сама, — Джекс оставил короткий поцелуй на лбу девушки, легко поглаживая своими пальцами её ладони. — Ты сама мешаешь самой себе увидеть собственное отражение во всей красе. — Какое отражение? — прошептала Помни тогда, уже завороженная. — Твоё истинное. То, что готово смеяться громче, чем плачут. То, что видит красоту в ломающейся линии, в сумасшедшей панике, в чистом, незамутненном… хаосе. Ты могла бы творить такие представления, Помни. Не просто быть зрителем или даже участником. Быть руководителем и создателем. Но для этого… — Его палец остановился в центре ее ладони, нажал. — Нужно отпустить ту девочку, которая верит в их унылый мир. Отречься от нее как от ненужной кожицы. И тогда… тогда ты станешь настоящей. Не «настоящей» по их меркам. А по нашим. По моим. Нам будет весело и хорошо вдвоем.           Он слабо улыбнулся тогда, и она, пьяная от одиночества и жажды перемен, увидела в этой улыбке обещание. Обещание силы. Обещание цвета.           И тут случилось то, чего она боялась больше всего, так как сквозь всепоглощающий страх пробилась иная волна. Острая, постыдная, невыносимая истома поднималась от его точных прикосновений, от абсолютной власти, которую он излучал, а также от самого факта, что всё решено и бороться бесполезно. Оставалось только… чувствовать. Тело предало разум и начинало реагировать на это, поскольку тот стал единственной неоспоримой реальностью. Вздрагивание от его пальцев уже не было только отвращением, и подавленный стон застрял в горле, но в нём была не только боль.           Он уловил это, потому что всегда улавливал. Его глаза сузились, а ухмылка стала ещё шире и ещё голоднее. — Я не понимаю ход твоих мыслей, — прошептал он с торжеством исследователя, который нашёл редкий экземпляр. — То ты просишь помочь тебе раскрыться, то ты, наоборот, избегаешь меня, и заставляешь играть снова в кошки-мышки, как мы это делали в начале наших отношений. Ты сама прекрасно знаешь, — он наклонился так близко, что мятно-формалиновое дыхание смешалось с ее собственным прерывистым выдохом, — что я хочу чего-то большего уже давно. Мы не знаем, что будет дальше, поэтому я бы хотел провести оставшееся время с пользой, пока не рассеюсь.           Он прижал ее к стене, и леденящий холод штукатурки, который впитывал тепло ее спины, слился с искусственным холодом его перчаток в один сплошной ожог. Он не просто касался — он изучал. Пальцы скользили по обнаженному плечу, очерчивали ключицу, останавливались у основания горла, чтобы чувствовать бешеную пульсацию. Он фиксировал каждую реакцию: он видел непроизвольное сокращение мышцы живота, замечал дрожь в бедре и улавливал едва уловимую игру теней на ее лице, где смешались страх, стыд, истощение и та самая предательская истома. Он запоминал все.           Мир Помни сузился до точки. До прикосновения этих перчаток на её горячей коже. До его лица перед её лицом. До его голоса, который впивался в сознание, вытесняя всё: память о жизни до Цирка, смутные образы солнца и зелени, даже её собственное имя, которое теперь звучало как чужая кличка. — Ничего не существует, кроме меня, — вещал он, и в его словах не было пафоса, только констатация железного факта. — Ни этого цирка, ни абстракции, что плещется за его стенами, ни твоего призрачного прошлого. Всё это декорации, фон. Реальна только эта сцена. Мой смех и твой трепет. Хватит отрицать, что ты хочешь меня уже долгое время. Хватит отрицать, что тебе хорошо со мной. Хватит пытаться доказать, что любой другой здесь может заменить тебе меня.           И её разум, наконец, сдался. Помни помнила, о чём он говорил тот самый случай, который вызвал в нём тонну ревности и который он потом ещё долгое время припоминал ей. Она помнит свои эмоции после той ситуации: как ей была приятна эта ревность, как он после всего этого избегал её — после чего их роли впервые за долгое время поменялись местами. Их первым переломным момент, который сказался на многом и изменил многое в их отношениях.           Помни сидела на узкой железной балке под самым куполом Цирка, в лабиринте световых мостков и неработающих прожекторов. Ноги болтались в пустоте. Где-то далеко внизу, на арене, тускло мерцали неоновые ограждения, очерчивающие призрачную границу, за которую никто не выходил. Дрожь уже ушла, оставив после себя ватную усталость во всём теле и странную, сводящую скулы пустоту. Не облегчение, именно пустота. Как будто он, уходя, выскоблил из неё не только страх, но и что-то ещё, что трудно было назвать.           Ветер, которого не должно было быть под куполом, вдруг потянулся откуда-то сверху. И это ощущение повернуло что-то в её сознании, и пласт сегодняшнего дня сдвинулся, обнажив тот, что лежал глубже. Она прижала колени к груди, уронив лоб на костяшки пальцев. Тело было чужим, тяжелым, опустошенным. Только что закончилась одна из их «игр» — особенно изнурительная, где он долго водил её по лабиринту зеркал, её отражения множились, путались, и в конце концов она не могла понять, где настоящая она, а где — его иллюзия. Он наблюдал, смеясь тем беззвучным смешком.           Сессия паники, как всегда, подходила к концу, оставляя после себя не облегчение, а гулкую пустоту и свинцовую тяжесть в веках. Она просто хотела исчезнуть, раствориться в этом ужасном мире, который полностью сводил её с ума. Она мечтала стать частью безмолвного реквизита. — Эй, с тобой всё в порядке?           Голос был тихим, сорванным, и настолько чужеродным в ее выхолощенном реальностью мире, что Помни сначала приняла его за новый, изощренный трюк слуха. Потом за галлюцинацию истощенного ума. Она вздрогнула всем телом, будто от удара током, и очень медленно, с трудом отрывая тяжелую голову, повернулась.           На соседней балке, в лиловом сумраке под куполом, сидел новичок. Их глаза встретились. Один из тех, кого Система или случайный сбой заносил в Цирк свежим, необтёсанным кодом. Его имя растворилось в общем шуме, она даже не пыталась его удержать — зачем? Они всегда исчезали. Его «пиксельность» была ещё нестабильной: контуры слегка дрожали, цвета чуть сбивались, выдавая неопытность в удержании формы. На его условном лице, составленном из светящихся точек, читалось искреннее, почти детское беспокойство. В руках он сжимал что-то сверкающее, сгенерированное наспех кодом.           Это был одуванчик. Каждый пушистый парашютик состоял из сотен крошечных, мерцающих золотым частиц, и от всего соцветия исходило мягкое, тёплое сияние, словно он удерживал в ладонях кусочек самого безобидного солнца. — Я видел, как Джекс... — голос новичка был набором чистых, немного механических звуков, но в них слышалась попытка интонации. Его пиксели на миг вспыхнули смущенным розово-алым. — Ну, в общем... Он только что ушёл. Мне… мне показалось, ты… В общем, держи. Говорят, такие штуки… эм… помогают. Успокаивают.           Он протянул ей хрупкое цифровое соцветие. Жест был настолько простым, таким наивным и лишённым какого-либо подтекста, что Помни застыла. Никто и никогда. Никто не делал ей подношений. Никто не интересовался её состоянием вне контекста игры. В её реальности существовали только два состояния: «преследуема Джексом» и «ожидает преследования Джекса». Простая, бескорыстная доброта была анахронизмом, забытым языком, на котором она разучилась не только говорить, но и думать.           Напряжение, сковывавшее плечи и шею, дрогнуло и ослабло. Уголки её губ, давно знавшие лишь оскал ужаса или мертвенное безразличие, сами собой дрогнули и потянулись вверх, сложившись в слабую, неуверенную, но абсолютно настоящую улыбку. Она была настолько непривычной, что отозвалась легкой болью в скулах. Она даже не подумала взять цветок. Просто улыбнулась. И это было похоже на первый глоток воды после долгой жажды. — Ой-ой-ой! Какая же трогательная, душещипательная, прямо-таки слезогонная сценка! — разнёсся звонкий, пронзительный голос, полный сладкой, ядовитой насмешки. — Прямо готовый материал для открытки! «Поправляйся!» или «Держись!». Дешёвый трэш, милота низшего сорта. Просто обожаю!           Джекс вышагивал по тонкой, как лезвие, балке к ним с невероятно кошачьей легкостью, расставив руки в преувеличенно-радостном приветственном жесте. На его лице играла улыбка того, кто застал смешной и немного глупый проступок, словно детишки тайком доели всё варенье и теперь стоят в сладком, липком беспамятстве. Но в его глазах, узких и сверкающих, не было ничего детского. Там плескалась ледяная, бездонная ярость. — Наш новичок, я смотрю, решил освоить профессию... терапевта душ! — Джекс фыркнул, приближаясь с такой небрежной грацией, будто балка под ним была красной ковровой дорожкой. Его легкость была оскорбительна на фоне того ледяного паралича, в который он мгновенно вверг Помни. Его взгляд, скользнув по побледневшему новичку, пиксели которого тускло замигали, и тут же, как намагниченный, вернулся к Помни. В его глазах не было ярости или гнева. Лишь живое, острое любопытство, смешанное с лёгким, брезгливым презрением, как к человеку, пойманному на чем-то слишком развратном и неправильном. — Что следующее? Будете делиться всем сокровенным по ночам? Держаться за ручки? Или лучше засосетесь»? — Джекс, пожалуйста... — вырвалось у Помни, её голос был хриплым и надломленным, все еще пропитанный эхом недавней паники.           Но он одним отточенным движением поднял руку, ладонью вперёд, заставляя её замолчать. Жест был не грубым, но абсолютным, не оставляющим места для дискуссии. — Молчи, малая, не перебивай. Взрослые беседуют. — Медленно, с преувеличенной небрежностью он повернулся к парню, окинув его с ног до головы оценивающим, ледяным взглядом. Джексу он не понравился с самого первого дня. — Слушай сюда, дружок-пикселек, — голос его стал сладким и язвительным. — Ты, видимо, не усвоил правила нашего Цирка. А они просты: ты сейчас топчешься своими нестабильными сапожками рядом с моим.           Он постучал указательным пальцем по своей груди, прямо по идеально отутюженную ткань кармана, с каждым ударом выделяя слоги. — Моей подружкой. Я развлекаю её, играю с ней и обеспечиваю мир лучше. Понимаешь? Я трачу своё бесценное время, нервы и творческую энергию, чтобы создавать для нашей дорогой Помни уникальный, персонализированный... стресс. Это высокое искусство. А ты своим дешёвым фокусом с цветочком, — он презрительно щёлкнул пальцами в сторону всё ещё светящегося одуванчика, — пытаешься обесценить всю мою работу. Сбить настройки. Это, по-твоему, честно? Это по-товарищески?           Он не ждал ответа. Сделав шаг вплотную к Помни, к сожалению, не сумев заблокировать её своим телом от новенького, он наклонился к её уху. Наклонился к ее уху так близко, что губы почти касались мочки. Его шепот был густым, теплым и ядовитым, предназначенным только для неё: — Он думает, что может тебя «починить». Собрать рассыпавшийся витраж дешевым силиконовым клеем улыбок. Смешно до коликов. Ты же не разбитая игрушка, Пом-Пом. Ты только моя. Ты забываешься…           Джекс выпрямился и, не глядя, резко щёлкнул пальцами в сторону новенького, прося его исчезнуть. — Исчезни. Твои пиксели режут глаз.           Парень, окончательно раздавленный ядовитостью, не нашел слов. Его форма дрогнула, потеряв четкость. Он бросил на Помни последний взгляд — в нем сплелись жалкое сочувствие, смущение и собственная беспомощность, — и просто растворился. Не ушел, а стерся, словно его и не было, оставив после себя лишь легкое дрожание воздуха на том месте, где он сидел.           Джекс тут же о нём забыл. Весь его фокус снова сошелся на Помни. Он плавно наклонился, упершись руками в колени, чтобы их лица оказались на одном уровне. И его ухмылка стала ещё шире, ещё голоднее. — Ну что, нагулялась? Насладилась вниманием поклонника? — Его голос звучал почти невинно, будто он спрашивал о погоде. Он протянул руку, и большой палец с нажимом провел по женской щеке. Это не было лаской. Прикосновение было быстрым, собственническим. Он пытался смахнуть след чужого внимания, стереть тот миг слабости, саму память об улыбке. — Наивные улыбочки — это мило, не спорю, но не из-за других. Они делают тебя... обычной. А ты не обычная. На твоём лице гораздо лучше, гармоничнее смотрится... предвкушение.           Он резко выпрямился. Помни, завороженная, уловила едва заметную дрожь в его плечах, напоминающую короткий, подавленный спазм. Джекс до ужаса ревновал её. И он понимал, что после сегодняшнего кое-что поменяется между ними, что в этом трепете было и осознание: что-то сдвинулось. Пылинка сомнения была занесена в стерильную камеру их отношений. Он не мог этого допустить. Не мог потерять ее. — Ладно, семейный просмотр душещипательных драм окончен. Отдыхала? Прекрасно. Подышала другим воздухом. Теперь он тебе покажется ещё более пресным. — Он бросил это через плечо, уже отворачиваясь, и его голос стал деловитым, почти бодрым. — А теперь пошли. Я, пока ты тут цветочки нюхала, придумал кое-что новенькое. Уверен, ты оценишь.           И тогда между ними произошёл незаметный, но необратимый сдвиг. Безопасность стала относительной, а угроза — угроза того, что она настолько к нему привяжется, что будет ломать его изнутри — знакомой, почти домашней.           Страх, некогда острый и всепоглощающий, стал притупляться. Он не исчез, нет, он растворился в фоне, превратился в ровный, привычный гул тревоги, что вибрировал где-то на границе сознания. Теперь, когда Джекс появлялся, её сердце не пыталось вырваться из груди, а лишь делало один глубокий, усталый удар, будто говорило: «А, это снова ты».           Она начала привыкать. К его присутствию, к их мимолетным разговорам в затишье между играми. Он мог, прислонившись к косяку, спросить что-нибудь странное и обыденное одновременно: «Как думаешь, пахнет ли пустота ржавчиной?» И она, к своему удивлению, задумывалась и отвечала ему.           Случайные прикосновения утратили оттенок насилия. Пройдя мимо, он мог провести пальцами по её запястью, не оставляя синяка, а лишь лёгкий холодок на коже. И она не дёргалась, а лишь следила за этим ощущением, пока оно не таяло. Иногда он поправлял её колпак. И в этот миг она не замирала, а позволяла этому случиться. Это не было желанием. Это было позволением. Первым шагом доверия к тому, кто изменил её времяпровождение здесь.           Слабая улыбка появлялась на её лице теперь не только от нервного истощения. Порой в ответ на его циничную, заумную шутку, которую больше никто в этом Цирке не понял бы. Эта улыбка была горькой и одобрительной. Помни была благодарна ему за всё.           А потом пришли объятия. Не после каждой погони, но иногда. Когда она сидела, опустошённая и дрожащая, он мог просто сесть рядом, обхватить её за плечи и притянуть к себе. И она, вместо того чтобы вырываться, позволяла голове упасть ему на плечо. Его холод согревал, потому что был единственным теплом, доступным в этом ледяном царстве.           Помни не перестала понимать, кто он. Но страх перед неизвестностью сменился знанием. Знанием его правил, его настроений, его странной, извращённой логики. И в этом знании родилось уродливое подобие доверия. Доверие к его доброте, которую она увидела в глубине души. Она начала доверять ему в самом чудовищном смысле — доверять, что он не уничтожит её полностью. И в этой чудовищной договорённости таилось самое страшное: она больше не хотела убегать. Потому что бежать было некуда. Он стал частью чего-то большего. — Хорошо, — выдохнул он тихо, почти с восхищением. — Очень хорошо. Прогресс налицо. Фаза активного сопротивления сократилась на тридцать семь секунд. А фаза чистого, беспримесного сенсорного восприятия… углубилась. Ты снова учишься доверять мне. По-настоящему.           Он наблюдал за этим переходом с клиническим интересом. Видел, как стеклянный, дикий ужас в её глазах потух, сменился пустотой, а затем — тёмным, бездонным признанием. Ее тело, еще мгновение назад выгнутое в дугу предельного напряжения, обмякло, стало бесформенным и тяжелым в его руках. В этой полной капитуляции была своя, извращённая красота и сладость для него. Он скучал по ней, какой бы она ни была. — Это… именно это меня и погубит в конце, — прохрипела она, и в голосе прозвучала не тревога, а странное, почти любовное предвкушение собственной гибели.           Он отступил на шаг, позволив ей сползти на пол. Она не упала, а скорее осела, обхватив колени руками, не в силах поднять на него взгляд. Смотреть на него она не могла — было стыдно не за страх, а за эту капитуляцию. По ее спине, плечам, рукам пробегала мелкая, неконтролируемая дрожь не от холода, а от колоссальной внутренней встряски, от слома старой защиты. — Я бы отдал что угодно, чтобы вернуть всё, как было, — прошептал Джекс, и в его голосе не было привычной театральности, только усталая горечь. Он смотрел не на нее, а сквозь нее, в какую-то точку в прошлом. — Но нельзя повернуть время вспять. Можно только… показать последствия. — Он присел на корточки, сохраняя дистанцию, будто боясь спугнуть хрупкое перемирие.           Легкий взмах рукой — не резкий, а плавный — и реальность содрогнулась. Они стояли теперь в сердце Неиспользуемых Земель. Призрачное, больное сияние лилось отовсюду, отбрасывая тени, которые ломались под невозможными углами. Мир здесь был сломанным сном: застывшие пиксельные дюны, небо, разорванное на битые полигоны, обломки кода, парящие в нарушении всех законов физики. Воздух был мертвым: не холодным, не теплым, просто отсутствующим. — Я н-ненавижу это место, Джекс! — голос Помни, тонкий и пронзительный, сорвался на фальцет, тут же утонув в безвоздушной пустоте, когда подняла голову и увидела в какое место он их перебросил. Она замолчала, сглотнув комок страха, вжала голову в плечи, словно пытаясь стать меньше. — Здесь… здесь нет даже запаха страха. Здесь просто… ничто. И это самое страшное.           Джекс медленно поднялся. В его глазах, обычно таких уверенных, мелькнула тень сомнения — редкая, почти неузнаваемая эмоция. Его первоначальный план, задуманный как грандиозный жест примирения, теперь казался ему грубым и бесполезным. Он хотел вернуть не просто ее внимание. Он хотел вернуть понимание. То самое, что было между ними до той роковой, глупой ошибки.           Он вспомнил тот день с болезненной четкостью. Не гордость, а глупость. Он в пылу какого-то спора, желая похвастаться своей проницательностью, рассказал Рагате о самом глубоком страхе Помни. Не со зла, а от глупой потребности быть признанным самым наблюдательным, самым знающим ее. Он не учел, что ее страх был не предметом для коллекции, а доверенной тайной. Рагата, конечно, не удержалась. И Помни… Он видел, как гаснет свет в ее глазах. Не гнев вначале, а что-то худшее — разочарование.           Появилась та самая стена, которая выросла между ними и которую он теперь пытался пробить то угрозами, то играми, то вот такими отчаянными жестами.           Он смотрел на нее, съежившуюся посреди цифрового небытия, и понимал, что привел ее сюда не для того, чтобы запугать. А чтобы показать: вот мир без их игры. Вот тишина без его смеха и ее трепета. Вот истинное «ничто», которое было куда страшнее любого его кошмара. Он хотел, чтобы она увидела разницу. Поняла, что даже его безумие — это форма существования, жизни, пусть и уродливой. А это место… это было просто концом.           Но, глядя на ее дрожащие плечи, он осознал, что снова ошибся в выборе метода. Он всегда ошибался, когда дело касалось не охоты, а… чего-то другого. Чего-то, для чего у него не было названия и правил. — Пахнет свободой, Запоминашка, — пытался хоть как-то исправить своё положение. — Никаких надоедливых клоунов с их дурацкими улыбками. Никаких правил, расписаний, «можно» и «нельзя». Ничего, что могло бы напомнить тебе о той скучной, плоской «реальности», за которую ты так цепляешься, — он наклонился, подобрал с «земли» обломок, напоминающий пиксель от гигантской мозаики, и швырнул его в сторону. Камень исчез в тумане, растворившись без следа и звука. — Расслабься. Живём один раз. Или, в нашем с тобой специфическом случае… вечность. — Это не жизнь! — выпалила она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, ясной, единственным подтверждением, что она ещё здесь, ещё реальна. — Это бездна! И ты привёл меня сюда не просто так. У тебя всегда есть план. Второй. Третий. Десятый! Я уже не понимаю, что ты от меня хочешь. Просто отстань от меня.           Он сделал внезапный, резкий шаг вперед, нарушив дистанцию, которую она так отчаянно пыталась сохранить. Помни отпрянула, споткнулась о неровный выступ пиксельной породы. — Хочу вернуть твоё доверие. Хочу вернуть тебя, потому что мне тебя не хватает. — Его палец медленно коснулся ее виска. Она замерла, не в силах пошевелиться. — Ту, что плачет по дому, по маме, по своему «настоящему» имени… которая дрожит от каждого шороха… И другую Помни, которую давно хотел узнать.           Джекс наклонился ближе, и его шепот стал тихим, интимным, лишенным насмешки. — Другая Помни, — продолжил он, и его голос стал тише, почти заговорщицким, — та, что рвётся наружу, когда ты теряешь контроль, когда безумие переливается через край… Которая не убегает, а оборачивается. Которая в самой гуще безумия находит не панику, а... силу. Та, что способна создать настоящее.           В этот момент тени вокруг зашевелились. Не от света, которого здесь не было и не могло быть. Они пошевелились от ее страха, как отравленная вода от брошенного камня. Из трещин между пиксельных дюн выползли очертания: гигантские, расплывчатые лица с пустыми воронками глаз и улыбками, растянутыми до физически невозможных пределов. Они парили в неподвижном воздухе, беззвучно шевеля губами, и в их молчании заключалось такое всеобъемлющее презрение, что разум цепенел, предлагая единственное бегство, — вырвать собственное сознание, лишь бы не осознавать этого. — Они… смотрят… — выдохнула Помни, и ее голос рассыпался на звуки, лишенные смысла. Она вжала ладони в уши, пытаясь заглушить не звук, а сам взгляд, который ощущался физически, как давление на череп. Мир заплыл волнами, края реальности растворились в серой, мертвой мути. Паралич. Ужас такой глубины и чистоты, против которого не существовало защиты, только распад.           Джекс наблюдал. Он не двигался, чтобы помочь, не пытался её успокоить. Он изучал эту новую, неизвестную ему грань ее паники с сосредоточенным, почти благоговейным интересом. Затем, резким движением, он схватил её за подбородок, грубо заставив оторвать взгляд от кошмарных видений и посмотреть на себя. Его глаза в этот миг были не насмешкой, а броней. Единственной твердой вещью во вселенной, которая превращалась в жидкий кошмар. — Хватит, — его голос был тихим, но в нём вибрировала стальная власть. — Хватит цепляться за эту бледную, трусливую версию себя. Она сдерживает тебя. Дай другой стороне подышать. Всего один вдох. Просто… отпусти. Я просто хочу тебе доказать, что всё не так был.. — он не успел договорить.           Что-то в Помни сломалось, но это произошло не с хрустом, а с тихим щелчком, как будто отпирается дверь, которую считали наглухо заваренной. Напряжение, которое сковало ее, ушло не постепенно, а испарилось, оставив после себя не пустоту, а странную легкость; это было похоже на ощущение после долгого падения, когда уже не борешься. Воздух Неиспользуемых Земель, этот мертвый газ, вдруг обжег легкие не холодом, а чем-то щелочным, резким, и плечи сами собой распрямились. Позвоночник вытянулся в струну, а дрожь в кончиках пальцев не утихла. Она превратилась во что-то иное, став ощущением накопленного статического заряда, который готов был вот-вот сорваться искрой.           Она подняла голову, и Джекс увидел, как взгляд её меняется. Стеклянный блеск панических слёз помутнел, затем стянулся, сфокусировался, превратившись во что-то острое, хищное, полное нездорового, ликующего веселья. Уголки её губ сами собой поползли вверх, рисуя ухмылку. Это была пародия на его ухмылку, но лишённая его циничной сдержанности. В её улыбке была только нагота чистого, необузданного безумия. — Ну что, Джекси? — её голос прозвучал ниже, с новой, бархатистой хрипотцой, и колокольчики в её волосах звякнули не тревожным звоном, а дерзким, отбивающим ритм акцентом. — Сидел тут, скучал в своём царстве руин? Знаешь, скука — это самое страшное предательство. Даже хуже страха. Давай… развлечёмся.           Она щёлкнула пальцами. Легко, небрежно, даже не глядя туда, куда указывал жест. Огромный пиксельный монолит, торчавший неподалёку, словно гнилой зуб, содрогнулся и с оглушительным звуком рассыпался. Не просто упал, а обратился в миллион идеальных, блестящих кубиков, которые с сухим, громким грохотом посыпались вниз, образуя идеально симметричную гору. Её смех — звонкий, пронзительный, лишённый и тени былой тревоги — разорвал давящую тишину Неиспользуемых Земель, как нож разрезает холст.           Джекс застыл. На его лице исчезла привычная насмешка. Он смотрел на неё с голым, неприкрытым изумлением, в котором смешалось восхищение и трепет. Это было не просто изменение. Это было откровение и возрождение. — Вот моя девочка, — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, почти тёплая гордость. — Вот оно. Настоящее шоу начинается.           Джекс шагнул к ней, и его движение было не броском хищника, а торжественным приближением союзника. Его руки обвили её талию, притягивая к себе не как добычу, а как равную. Она не отпрянула. Её пальцы впились в ткань его комбинезона на плечах, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы утвердить связь, ощутить под ними твёрдую опору в качающемся мире. Её ухмылка, теперь столь же широкая и безумная, как его собственная, замерла в сантиметре от его губ. Их дыхание смешалось: мятная прохлада и новый, едкий, электрический запах безумия. — И каков же приз за самое зрелищное разрушение, а? — прошептала она. Её дыхание пахло озоном, статическим электричеством и сладкой, пыльной пустотой. — Всё, что захочешь, — солгал Джекс, и ложь прозвучала настолько гладко и убедительно, что на мгновение стала похожа на правду. — Абсолютно всё. Весь мир. Или то, что от него осталось.           И тогда его губы впервые прикоснулись к её губам. Это не был поцелуй страсти или нежности. Это было соединение двух зарядов, двух полюсов одного и того же безумия. Его губы были прохладными, твердыми, её же в свою очередь были теплыми, податливыми.           Не было борьбы, не было подавления. Был диалог на языке, понятном только им двоим. Легкое движение, давление, ответное смещение — нежная, почти церемониальная разведка новых границ. Она приоткрыла рот, и он почувствовал не жар, а холодок ее дыхания, тот самый озон, что пахнет грозой после молнии. Он ответил, углубляя поцелуй, и его пальцы вцепились в ткань на ее спине, нежно и в то же время неумолимо прижимая ее к себе. Ее руки скользнули с его плеч на шею. Она впилась пальцами в неё, проверяя, точно ли сейчас все происходит наяву. Или это какой-то глупой сон.           Они стояли, слившись воедино посреди рушащейся вселенной, и в этом поцелуе не было места прошлому или будущему. Было только настоящее — обоюдное упоение собственной силой, освобождением от старых пут, признанием в том, что они нашли в друг друге идеальное отражение своего хаоса. Никаких больше игры в кошки-мышки, никаких больше избеганий. Это было зарождением их нового, зарождением их взаимоотношений,           И пока их тени сплетались в одну причудливую фигуру, Помни за его спиной, не размыкая поцелуя, лишь слегка приподняла руку. Она была готова уничтожить этот ненавистный мир.           Но она наконец поняла. Неиспользуемые Земли с их гробовой тишиной, разломанной геометрией и призрачным свечением не были ловушкой.           Они были её началом. Иронично, самое ненавистное место стало таковым.           А она, после бесконечных игр в кошки-мышки в пыльных коридорах Цирка, после каждого мучительного укрытия за бархатными занавесами, после того как ее сердце колотилось в такт его шагам, наконец-то научилась не бояться. Даже если единственными красками в ее палитре были страх, распадающаяся память и абсолютное ничто. Особенно ничто. Потому что из полного, тотального ничто можно было создать все, что угодно. Можно было воздвигнуть новый Цирк, страшнее и прекраснее прежнего. Можно было переписать правила их изнурительной погони, где жертва сама выбирала, когда быть найденной. Можно было стать не просто участником, но и соавтором этого бесконечного, уродливого и такого родного кошмара.           Все, что для этого требовалось, — сделать выбор. Окончательный и бесповоротный. Отбросить последние осколки той, что когда-то пряталась и плакала. И обрести смелость не просто принять последствия, а смаковать их. Наслаждаться каждым аккордом грохочущего разрушения, каждым оттенком зарождающегося хаоса, каждым взглядом его восхищенных, безумных глаз.           В этой новой, беззвёздной пустоте, под звук падающих миров и их сплетённого дыхания, старая игра закончилась. Начиналось нечто новое. Не погоня, а танец. И Помни, наконец, знала все шаги.