По стеклу

      «Пожалуй, мой главный враг — это я сам. Этот бес — неотделимая часть моей жизни.       Меня самого.       Не могу сказать, что мне он мешает жить. Напротив, без беса я бы не был собой. Он только помогает влюблять в себя невинных бабочек.       Ломает им крылья в наилучший момент.       Но даже у этого беса есть страх. Он, пожалуй, знает, что одна искра способна его приручить: своим жаром она окутает его тёмное существо. Бес сам зайдёт в огненную клетку, подпуская ближе.       Позволит сжечь всего себя. Испепелить дотла…»       Валтора резко вырывают из размышлений — самым наглым образом Блум не стыдится зайти на чужую территорию. Стоило допустить ему одну осечку — не запереть дверь, а просто прикрыть, надеясь на крепкий сон племянницы — она тут же спешит воспользоваться моментом. Не первый раз Блум видит его в таком состоянии, но это первая ночь, когда она решила действовать.       Блум не жалеет о бесцеремонном вторжении. Настал час смелости, когда запретный сладкий плод почти в её руках       Ночь раскрывает его беса, пробуждает её искру.       Она беззвучно плывёт по мягкому ковру. В озере лунного света огонь разгорается сильнее.       Виски и темнота как катализатор его беса. Луна подталкивает их согрешить. Им стоит бояться солнца, ведь оно сожжет всё. Луна их укроет, спрячет в темноте, осветив фарфор огня, подтолкнёт беса забрать чужую волю.       Стакан пустеет. Янтарь брызгами остаётся на почерневших страницах, каплями стекает по волевому подбородку, завораживает и притягивает взгляд Блум. Она смотрит, не краснея, жадно впиваясь глазами в угрожающий образ.       Она стала его солнцем во тьме. Пролив свет в его жизнь, сильнее выделила тёмного беса рядом со своим ослепительным светом. Искра хочет прикоснуться к тени, забыв, что так уничтожит её. — Почему ты ещё не в постели? — пока ещё сохраняя контроль, интересуется Валтор. — А почему ты всё ещё не рассказал о себе? — не сдерживая эмоций, с обидой в голосе откликается Блум.       Ему кажется это большой глупой шуткой. Она для него — маленькая принцесса, которая не поймёт ничего в нём. А он для неё — запертый огненной печатью ларец, в который с каждым днём сильнее хочется заглянуть. Она знает, что в нём не достать до дна, даже если всё осветить: там липкий страх и вязкое болото похоти. Она заведомо видит его насквозь, того не понимая. Это болото затягивает, поглощает, а страх сковывает все движения.       — Тебе пора спать. — Валтор поднимается из-за дубового стола, откладывая ручку и тетрадь в ящик. Блум подошла критически близко. Ещё никому он не позволял стоять вплотную к этому столу, смотреть сверху вниз и прикасаться к самому личному.       — Мне плевать. — Отрезает Блум, не сдвигаясь. Она не боится, чувствуя своё привилегированное положение. Знает, что её он не осмелится тронуть и нагло пользуется этим. Нежные уста искажаются противным оскалом под напором его ледяного взгляда.       Он не смеет прикасаться к ней. Обходит стороной, унося стакан на кухню.       Первым покидает поле боя.       Блум чувствует не победу, а разочарование, почувствовав неприятную правду проигрыша. Увидела его не заботливым актёром, играющим сказку, а настоящим ледяным демоном. Впервые соприкоснулась с его нутром. Их физический контакт за последнее время представлялся случайными касаниями рук. Сейчас они коснулись друг друга не плечами, а границами душ. Мимолётное воссоединение, а биение сердца уже набатом в ушах.       Уже месяц они живут под одной крышей. Валтор всё устроил для любимой племянницы: запихнул в Алфею на дизайнера, оплатил новый гардероб, снабдил всем необходимым для учёбы. Он мало в чём отказывает ей, исполняет любые прихоти, не переживая за вопрос цены, стараясь окружить вниманием, как когда-то воспитывала его самого старшая сестра.       Марион быстро выпорхнула из семейного гнезда, отправившись с Орителом по пути науки. Гениальные филологи с предначертанным светлым будущим, наполненным успехами и открытиями. У них началась своя жизнь.       Без Валтора.       Валтор был лишь несносным младшим братом. Спаркс не представлял, каково уметь любить и заботиться по-настоящему о дорогом и близком, ведь он сам был тем дорогим младшим братом для Марион, которого она сумела правильно воспитать любовью. Она знала, как влиять на него без кнута и всегда видела грань, чтобы не избаловать Валтора. Он не знал об этом. Слишком быстро она ушла создавать свою семью.       Слишком быстро оставила его одного.       С Блум мужчина мог научиться любить по-настоящему, взрастить не просто комнатный цветок, а настоящего порядочного человека. Но разве мог такой, как он, браться за это? Пытаться вынырнуть к свету замаранным в грехах по локоть? Ему не только как педагогу, но и как взрослому мужчине было понятно чёрным по белому, что попытка только одна. Этот хрупкий шанс на счастье помочь самому близкому человеку пытался ускользнуть от Валтора. Хватаясь всё крепче и сильнее, Спаркс больше всего боялся выпустить надежду из сердца птицей в небо без гарантии на возвращение. Вместе с Блум в его жизнь вернулись эмоции и чувства. О, как давно он не ощущал этот мерзкий страх за чужую жизнь! Как давно этот бес не ощущал ответственности за поступки нерабочего характера… — Я хочу обсудить это. — Мелькая рыжим лохматым пятном, Блум преграждает путь на кухню, обогнав дядю всего на пару шагов. — Что «это»? То, что тебе до сих пор не спится? Так выпей тёплого молока и посчитай овец. — В его голосе едва заметна раздражённость, умело скрываемая злым насмешливым тоном. — Не увиливай от ответа! Я хочу узнать о тебе! Именно о тебе самом… — В голубых глазах не столько злости, сколько мольбы. Эти два маленьких чистых моря всегда отличались искренней мольбой. Словно саму жизнь девочка просила о помощи, прибегала к вере в судьбу, храня невинную надежду до победного конца. Море в грозу выходило за берега солёными дорожками по румяным щекам. Блум была не из робкого десятка — не обращать внимания на слёзы давно вошло в привычку. Девочка с рождения поцелована огнём любви и жизни: рыжие космы накладывали отпечаток своим насыщенным цветом на судьбу, отпугивая завистливых глупцов. Однако летом лицо оставалось таким же молочным без изъянов в виде веснушек.       Она была поцелована огнём, а не солнцем. — Иди спать. Я не собираюсь обсуждать с тобой это среди ночи. — Валтор, несмотря на сердитый тон, мягко и ласково отодвигает с дороги племянницу, проходя дальше. Она слышит в его голосе холод, а в прикосновениях чувствует тепло. Этот ледяной огонь…       С годами Валтор стал холоден: в юности он возвёл стену изо льда перед собой. За толстой коркой не увидеть бушующей воды. А волны всё бьются, пытаясь вырваться к свету, пробить защиту. Валтор остаётся в памяти людей цельным образом. Он был красивой картинкой ледяного спокойствия с грациозными движениями.       Их ненавидели за красоту. Его — за холод, её — за жар. Вот их главное проклятье и счастье разделить вдвоём такую участь.       Блум опускает голову, но не руки. Она закрывается в своей комнате, прячась в ворох одеял. Роняет девичьи слёзы, всё понимает, медленно осознает, прожёвывая в голове происходящее. Принять такой контраст тяжело. Принять его таким будет ещё тяжелее.       Валтор жалеет, начиная вспоминать, что такое неприязнь к самому себе. Возвращаясь в свою спальню, тормозит у монотонной двери. Приглушённые всхлипы как удары плетью, только оставляют рубцы не на теле, а на душе.       «- Засыпай. Утро вечера мудренее…»

***

      Блум просыпается с тяжестью в голове и усталостью за час до будильника. Она не привыкла вставать так рано на учёбу по субботам. Во время школьных будней по субботам она спала долго, просыпаясь только к обеду, ведь заранее сидела допоздна за уроками; вечер пятницы для неё был полон обязанностями. Но не время думать о прошлом. Детский дом и ненавистная школа остались позади страшным сном. Над головой теперь нежно-розовый тюль балдахина, а в объятиях любимая игрушка из детства.       За этот час Блум успевает крепко запереть вчерашние воспоминания далеко в голове, спрятав в самый глубокий неприметный ящик. Вставать совершенно не хочется, но разве есть выбор? Блум знает, что выбор есть, однако не с лучшим исходом для неё. Это образование нужно ей самой, поэтому девочка пересиливает сонливость, выбираясь из-под тёплого одеяла. Шторы не пропускали свет в комнату, только мягкое свечение ночника отгоняло тьму. В детском доме шторы распахивали с первыми лучами без лишних вопросов. Наконец-то Блум могла сама решать и выбирать даже такие простые вещи, несмотря на то, что зимнее солнце ещё не встало.       Девчонка тихо закрывается в ванной, рассматривая себя в зеркале и забываясь. За этот месяц она действительно изменилась внешне: после визита парикмахера Блум начала ухаживать за волосами и учиться поддерживать уровень, на который её вывел мастер. На её туалетном столике в комнате появились разнообразные бутыльки и баночки для ухода за кожей. Прошлый дом не дал забыть девочке, как следует следить за собой, однако сейчас незаметно выросло желание соответствовать Валтору и следить за собой ещё лучше, выглядеть ещё опрятнее. Раскрыться и подчеркнуть всю свою природную красоту. У Валтора не было подруги, которая могла бы помочь сиротке подчёркивать свои выгодные стороны правильно. Иногда в голове мужчины проскальзывали мысли: будь Марион жива, она бы показала своей дочери пример.       Но Марион давно уже нет с ними. И Блум выросла совершенно не в тех условиях, чтобы держать спину ровно и носить прекрасные платья. Девочка закалена детской жестокостью и прячет свою фигуру под свободными джинсами и толстовкой.       А Валтор за последнее время ни разу не дал обратить внимание на свою личную жизнь. Им как-то обоим было не до этих тем.       Только сейчас Блум посмотрела на Валтора с новой стороны. Глубоко одинокому мужчине, вероятно, не так уж и просто принять в своём доме нового члена семьи. В прошлую ночь девушка совершенно не подумала о нём, ведь настолько привыкла полагаться на себя, что превратилась в эгоистку, не заметив рядом подобного себе.       Имела ли она право требовать от него того, чего не смогла бы сделать сама?       Блум не имела привычки зависать в ванной комнате по несколько часов, поэтому после водных процедур сразу пошла готовить простой завтрак. По будням она ещё успевала вставать вместе с дядей и наблюдать, как он искусно готовит. Блум знала, что идеальных людей не бывает, но Валтор был словно рождён для всего, за что брался.       Таким Блум видела его днём. Ночью он открывался ей всё больше.       Ледяной стеклянный взгляд был настоящим. Утренняя заботливая улыбка оказалась тенью.       И девочка уже стоит на кухне, заваривая приторно-сладкий зелёный чай. Обернувшись к окну, Блум ловит себя на мысли, что всего месяц назад ни за что бы ни поверила, если бы ей рассказали о такой жизни; что она главная героиня этой истории и мир постепенно начинает крутиться вокруг неё. Она стоит в пушистом белом халате и смотрит на плавно падающие хлопья снега, покрывалом не дающие городу проснуться до конца.       Ей совсем не хочется будить так поздно заснувшего дядю. Всё ещё чувствуя вину за ночную истерику, Блум тише воды и ниже травы и как можно скорее собирается на занятия. Она привыкла к его выходным с субботы до вторника и рабочим будням до ночи. Порой он забывал про ужин, сразу запираясь в кабинете и продолжая работу с бумажной волокитой.       Однако в колледже её приветствуют косыми взглядами и тихими перешёптываниями. «Что не так на этот раз? Одета же прилично, всё в норме.» — думает про себя Блум, оглядываясь и поправляя синий свитер. Причину свежих сплетен девушка замечает, когда в аудиторию заходит Валтор. Большинство взглядом метается от него к последним рядам, где привыкла прятаться Спаркс-младшая. — Я — профессор Спаркс, и с этого дня историю искусств изучать вам предстоит со мной. — Он самодовольно ухмыляется, проходя за кафедру. Колледж не такой уж и большой, и все давно в курсе, что новенькая рыжуля — племянница многоуважаемого Спаркса.       Пара начинается стандартным образом, к которому преподаватель уже успел привыкнуть за столько лет: юные первокурсницы бросают восхищённые взгляды на мужчину, по возможности открывая декольте до неприличной глубины. Немногие слушают его с пониманием самого предмета.       После пары студенты медленно выходят из кабинета, а некоторые особо смелые студентки ещё остаются в кабинете задать новому преподавателю глупые вопросы и похлопать длинными ресницами. Блум не обращает на это внимания, желая ускользнуть незамеченной. Но кто-то хватает её за руку, заставляя обернуться. — Тебя же Блум зовут? Ты здесь, наверное, новенькая! А я Стелла! — Блондинка ярко улыбается, а Блум чувствует приятное наваждение, что это знакомство обойдётся не одним разговором на небольшой переменке.