зачем-то.

       У Сунена мягкая кожа на пальцах, Джихун ведет по ним невесомо, боится взять за руку, да и не хочет как-то. Так приятнее, просто касаться, вести вверх к запястью, затем обратно, по внутренней части ладони к пальцам, до кончика среднего, чтобы соскользнуть на безымянный, а затем и на мизинец, обводя кольцо по кругу, чтобы выйти на тыльную сторону и снова к запястью. Сунен молчит, и это устраивает Джихуна. С Суненом всегда приятно просто молчать.        Джихун более чем доволен, потому что Сунен снова у него дома, сидит рядом на полу, расслабленный весь, чуть ли не сопит после долгой тренировки. Тихо так, хорошо. Пока Джихун играется с его пальцами, он смотрит из-под полуопущенных ресниц на Ли, аккуратно, чтобы не поймали, потому что Джихун такой сосредоточенный, словно это что-то важное. Его красные волосы падают на глаза, но уже не так сильно, как раньше. Сунен даже скучает по той забавной заколке. — Ты постригся, — говорит он тихо, и Джихун поднимает на него взгляд, улыбается уголками губ. — А ты покрасился, — отвечает хрипло, и, смотря Сунену в глаза, легко притягивает его руку к лицу, целуя мягко тыльную сторону. — Расскажи мне. — Что? — Все. Я хочу узнать все. — Например? — Сунен спрашивает, выпрямляясь и свободной рукой убирая волосы со своего лица. — Кто ты? — Джихун спрашивает. — Нет, я имею в виду, кто ты? — Как-то ты сказал мне, что знаешь, кто я, — усмехается Сунен. — Да, — кивает Ли. — Но я не знаю твою историю.        Сунен молчит, перехватывая пальцы Джихуна в свои, завязывая своеобразную борьбу прикосновений. — У меня был в школе один учитель, никто его не любил, — рассказывает Сунен. — Он был старым и ворчливым, но он был самым добрым человеком, которого я когда-либо встречал.        Джихун слушает, затаив дыхание. Голос у Сунена нежный, тихий, такой ласковый, и Джихун непроизвольно думает, как он красиво будет звучать в вокале. — Нельзя обижать других людей, Сунен, — говорит Квон, передразнивая своего учителя. — И нельзя обижаться на недостойные поступки других людей, — он усмехается, закатывая глаза. — Это самый ценный урок за всю мою жизнь. — Звучит очень мудро, — отвечает Джихун. — Да, в теории, — кивает Сунен. — На практике? Все не так красиво, как звучит. Знаешь, моя одноклассница подала на этого учителя в суд, якобы, за домогательство, просто по приколу. Ей было весело. Всей школе было весело.        Джихун сжимает пальцы Сунена в своих крепче, становится как-то страшно. Потом что нельзя допускать, чтобы с такими хорошими людьми, случались подобные плохие вещи. — И когда дело дошло до суда, никто не сказал, что это клевета, — вздыхает Сунен. — А ты? — А я не пошел. — Жалеешь? — Временами. Мне нравилось отмалчиваться. В школе я всегда придерживался правила: пока меня не коснется, значит не мое дело. — А сейчас? — Сейчас все по-другому, — отвечает Сунен, наконец-то взглянув на Джихуна. — Я не из тех людей, которые борются за права или еще что. Да и в целом, я не считаю себя хорошим человеком, потому что я закрывал, да и закрываю, глаза на многие вещи, — говорит он. — Пока меня не коснется, значит не мое дело.        Джихун понимает, о чем говорит Сунен. Звучит это все хуже, чем есть на деле, у слов было это особое влияние, которое давило Джихуна, да и не только его, своим величием. Есть вещи, которые звучат красиво, но выглядят уродливо. А есть вещи, которые звучат уродливо, но на деле — обыденность. И слова Сунена — обыденность. Почти все люди были такими. Джихун тоже был таким. Сложно бороться за какие-то права или идеи, если не знаешь в какую коробку себя засунуть. — Что стало с твоим учителем? — Интересуется Ли. — Его уволили, — пожимает плечами Сунен. — Как давно ты занимаешься танцами? — Переключается на другую тему Джихун, чтобы разбить гнетущую атмосферу. — Моя мама была танцовщицей, — улыбается Сунен. — И я помню, как сбегал с занятий в школе, чтобы посмотреть на то, как она репетирует. Она учила меня почти каждый день, а потом я уже сам выбрал этим заниматься, по интуиции. — А твой папа? — У меня его нет. — Любовь? — Любовь? — Переспрашивает Сунен, и когда Джихун кивает, поджимает губы. — А у тебя?        Джихун неопределенно пожимает плечами. — Что ты думаешь о любви? — Уточняет он свой вопрос. — Я думаю, что любовь это шторм, — отвечает Сунен. — Знаешь, когда ты живешь себе, все у тебя в порядке, — говорит он, с улыбкой смотря на Джихуна. — А потом неожиданно тебе в голову прилетает попкорн. И все. Абсолютно все переворачивается с ног на голову. — Это плохо? — Джихун жмется ближе, пряча улыбку в плече Сунена. — Нет, — качает головой тот. — Будь у меня шанс все изменить, я бы никогда не менял.        Сунен мягко целует его в макушку, и он поднимает голову, смотря в глаза. — Что насчет тебя? — Шепчет едва слышно Квон, едва касаясь губ Джихуна своими. — Не знаю еще, — отвечает также тихо тот. — Покажи мне, и я скажу.        Сунен медлит, словно ждет чего, может считает до десяти, чтобы успокоиться, но все попытки заведомо проигрышны, потому что у Джихуна сбилось дыхание от близости, а в голове снова дурацкая песенка из рекламы чипсов.        Только вот теперь Джихун не хочет чипсы. Он поднимает голову, слегка касаясь губ Сунена своими, но отстраняется сразу же, его кончики ушей краснеют от смущения, и Сунена это умиляет. Квон обхватывает заднюю часть шеи Джихуна свободной рукой, притягивая к себе ближе, и целует по-настоящему. — Я хочу посвятить тебе все свои песни, — выдыхает тихо Джихун, боясь открыть глаза и снова оказаться на прохладном полу в бреду своих мыслей. — Ты и понятия не имеешь, что делаешь со мной. — Имею, — отвечает Сунен, целуя снова, потому что одного раза мало, не хватает и второго, стоит Джихуну отстраниться, как Сунен начинает скучать по его губам.        Ночь длится почти вечность, ощущаясь в сорванных поцелуях и тихих перешептываниях. И у Джихуна все еще тысяча вопросов к Сунену, но у него еще много ночей, чтобы получить на них ответы.