Шетти

Шетти сказала, что у неё есть целых две причины сопровождать меня в Рокфорд к матери. Первая: Рокфорд — это «город нашей юности», как она выразилась, город, где мы с ней познакомились, что выяснилось совсем недавно, когда я узнал, что Шетти, случайно подсевшая ко мне в баре, оказалась тем самым тринадцатилетним мальчиком, которого я перед отъездом в университет — десять лет назад! — поцеловал на берегу тамошней реки. За этот поцелуй покойный отец избил меня так сильно, что я попал в больницу с сотрясением мозга. «Гормональная терапия творит чудеса», ответила она мне, когда я сказал, что едва ли признаю в ней того мальчика. Второй причиной было то, что она желала быть моей группой поддержки в разговоре с матерью. Она и уговорила меня ехать. Наверное, во мне до сих пор живёт надежда на то, что my godforsaken mother ещё способна по-человечески разговаривать и что мы с ней можем выстроить диалог и обсудить, почему она позволяла отцу так грозно размахивать кулаками и в тот день просто вышла из комнаты. Шетти сказала, чтобы я не называл свою мать godforsaken, а я попросил её не давать мне советов, если она сама не готова прислушиваться к моим: например, к ненавязчивой рекомендации покинуть апарт-отель на Норт-Ласэлл-драйв, совмещённый с баром и большими уютными номерами на верхнем этаже, где она по сей день продолжала работать. Я сказал ей тогда, потрясая руками: — Ты можешь уйти оттуда в любой момент. Возьми всё, что у меня есть. — И насколько хватит твоей щедрости, Лукас? — спросила она. — Не могу поверить, что тебе нравится там работать. — Я не жалуюсь. Я обеспечиваю себя сама и ни в чём не нуждаюсь. Ты не первый, кто предлагает мне «полное обеспечение», и в восемнадцать лет на это повестись легче лёгкого, а потом тебя вышвыривают из квартиры за одну ссору, и ты стоишь в пальто посреди улицы и думаешь: каких же скромных размеров, оказывается, вот это «всё, что у меня есть». Переубедить её было нельзя. В этот зимний день я сижу в машине и жду её — кто бы мог подумать — неподалёку от апарт-отеля на Норт-Ласэлл-драйв. Мы должны были выехать отсюда в четыре, чтобы приехать в Рокфорд ещё до восьми, но на часах уже четыре десять, а Шетти всё нет. Вдруг она выходит из арки квартала. Приподнимает руку, показывая, что видит меня, и оборачивается к кому-то, кто идёт позади неё, — а это малыш Томас, её бывший. Конечно, эта мечта шестнадцатилетних девочек, с которой Шетти познакомилась в магазине женской одежды, таскается за ней повсюду несмотря на то, что они расстались уже как два месяца. Большая рок-звезда с идеальными волосами и завораживающим басом оплачивает ей квартиру в кирпичном доме в самом сердце Бойстауна в качестве извинений за преследования и угрозы, которые начались едва Томми понял, что наши с Шетти отношения не похожи на её типичные отношения с клиентами. Его извинения она приняла благосклонно. А от меня — от меня она не желает ничего принимать. — Привет, Лу, — выдыхает она, приоткрывая дверь. — Прости, что опоздала. Я вижу, что Томас всеми силами старается показать, что стоит рядом с Шетти, как будто мне и без того не видно его огромную фигуру. Она бросает ему ещё несколько слов и садится в машину, и, как только Шетти отворачивается, взгляд Тома сразу тяжелеет. Его глаз почти не видно из-под опущенных век, но я знаю, где они сейчас, — как невидимым грузом, он водит ими по её рукам и волосам, впитывая в себя побольше, чтобы надолго хватило. Я знаю, что его не устраивает роль доброго друга, которую Шетти отвела ему, но не могу злорадствовать: ведь вот он я, по другую сторону от неё, шагающий за ней по пятам как собачка, неотличимый от Томми, ждущий, пока она не отойдёт кому-то другому. — Пока, — говорит он. Ещё немного — и его, облачённого в лёгкую куртку, занесёт снегом. Я включаю дворники и съезжаю с обочины на дорогу. — Ну и мрак. Когда я в одиннадцать сюда приехала, ещё светило солнышко. — Она достаёт из сумки складное зеркальце и бросает на своё лицо придирчивый взгляд. Она действительно кажется более уставшей, чем обычно. — Ну что, молчун? — Что? — Очень рада тебя видеть. Спасибо, что разрешил поехать с тобой. — Да ладно, — говорю я, глядя на тонкую стрелку на её колготках. — Как на работе? Ты вчера говорил, что отдал рукопись верстальщикам. Значит, с ней всё нормально? — Да, Гонзалес потрудился в кои-то ве… — Это парень с говорящими шапками? — Да. — С двойниками под шапками. — Да, он ко мне прислушался, я рад. Хочешь узнать, в чём там соль? — Нет, лучше дай мне книгу потом. У тебя дома он на самом видном месте стоит, ты им правда гордишься. Мне понравилось про ожившую одежду. Я знаю. Она прочитала почти весь сборник рассказов за вечер, а потом уснула на моей кухне, подперев щёку рукой, и я будил её, чтобы отвести в постель. В тот день она не планировала у меня ночевать. — Стоукс — помнишь, наша главная — дала мне отгул за переработку, — говорю я, переключая дворники на полный ход. — Даже она охренела от того, что в предновогодние творилось. — А сколько дала? — Три дня. — Мощно. — Ага. Вот на что я их потрачу — на свою мамочку. — Только не начинай опять. — Ладно, ты права. Пора уже расквитаться. Но она мне телефон оборвала, как только я написал, что приеду. — Вы не виделись полтора года. Наверняка она страшно расстраивается, что вы больше не празднуете вместе Рождество. — Ага, ни за что. Эта поездка — мой максимум. Потом предстоит ещё полтора года восстановления. — Я смотрю на Шетти: она опять заняла своей одеждой и духами всё пространство салона. — А ведь посмотреть по сути — нахрена я еду? Что я ей скажу? — Скажешь: «Мама, ты была не права вот здесь, здесь и вот здесь, и поэтому мне много лет было плохо». — Опять испечёт какой-нибудь сраный пирог. Ты знаешь, она всегда уходила готовить, когда обстановка дома накалялась. — А моя тётушка, у которой мы с сестрой жили, напивалась и лежала во дворе. Пирог хотя бы можно съесть. — Кстати, а сестру ты навестить не хочешь? — Не знаю, — тише отвечает Шетти. Конечно, ведь сестрёнка Софи, с которой она переехала в Америку и которая тоже осталась в Рокфорде, не имеет ни малейшего понятия, чем Шетти занимается в Чикаго. Та плетёт ей что-то несвязное про работу на полставки в школе французского языка и выступления в барах по пятницам, а сама выходит из апарт-отеля в шестом часу утра под руку с людьми, которые годятся ей в отцы. Я знаю это, потому что я — прямо как Томас — за ней следил. Отличное средство от бессонницы. Я смотрю, как она лёгким движением отодвигает кресло назад, чтобы устроиться поудобнее, и вдруг чувствую неодолимое желание встряхнуть её за плечи. Неизвестно, что привело к нему, — пробка на выезде к автомагистрали, которая еле движется из-за снегопада и занесённой дороги, радостное лицо моей матери, мерещащееся мне на ветровом стекле, или звуки уведомлений на айфоне Шетти. Я хочу спросить, почему она отвечает на сообщения вместо того, чтобы поддержать меня, но вместо этого выдаю: — Тяжёлая ночь? — Что? — Она даже не сразу понимает, что я с ней говорю. — Хочешь о моей работе поболтать? — Просто спросил. — Ну смотри, — улыбается она уголками губ, не отводя взгляда от телефона. — А почему тебе сегодня нужно было к одиннадцати? — Чтобы договориться о нашем с тобой маленьком отпуске. Я попросил мать приготовить две комнаты вместо одной, и она сразу спросила, с кем я приеду. Мне даже показалось, что её голосу вернулась прежняя живость. Я ответил: «С моим другом». Шетти одобрила такое наименование для себя. О, как бы я хотел её встряхнуть. — И как, без проблем отпустили? — Мне нужно остановиться. — Или с трудом вырвалась? Праздники же недавно кончились. Чтобы не видеть её лица, я начинаю разглядывать номер машины впереди, силясь распознать название штата. Калифорния или Луизиана, из-за курсива ничего не понять. — Без проблем отпустили, — отвечает она. Ставлю на Луизиану, потому что я бы никогда не покинул Калифорнию ради этой снежной кучи дерьма. — Ещё вопросы? — спрашивает Шетти. Я вспоминаю, как ждал её у апарт-отеля больше получаса, а потом она вышла — с Томми, и он нёс её сумку с вещами. — Раз без проблем, то почему ты попросила выехать в четыре? — Всё же это калифорнийский номер. И дело не в шрифте, а в полных сумерках, улёгшихся на машины. — Уже почти стемнело. — А почему ты только сейчас говоришь, что четыре — это слишком поздно? Я знаю: она внимательно смотрит на меня. Наконец нам удаётся отделаться от пробки и выехать на трассу Кеннеди. Спустя ещё миль десять в плотной тишине, прерываемой только шумом ветра и восклицаниями Кейт Буш, концертный альбом которой Шетти неизменно включала каждую поездку, она отвлекается от рассматривания высоток и предлагает съехать на Харлем-авеню, чтобы выпить горячего кофе. Я говорю, что мы можем остановиться уже на платной дороге и что я не вынесу новой пробки на въезде. Шетти просит пощады: с завтрака у неё ни крошки во рту не было. Мне хочется как можно более невежливо спросить: «Почему?», и я с удивлением отмечаю, что спросил это вслух. Шетти говорит: — Днём мне не хотелось, Mother Hen. — И сейчас мы вынуждены потерять ещё минут двадцать. — А ты очень спешишь? — Нет, но погода не внушает доверия. Как будто чёртова буря собирается. — Согласна. — Она бросает взгляд на серебристую машину в правом ряду, которую от порывов ветра даже слегка подбрасывает. — Тогда давай вернёмся, переждём и поедем завтра утром. — Нет. — Нет? — Нет, мне надо закончить весь этот спектакль как можно быстрее. Если приедем завтра, вырваться от матери сможем только вечером в воскресенье. — Я не против ещё часок-другой погулять по Рокфорду. — А у тебя там больно много радостных воспоминаний? Я замираю, глядя на её отчего-то всё более встревоженное лицо. — Лу, смотри на дорогу! Седан справа, похоже, проиграл схватку с ветром, потому что его передние колеса, запутавшись в снежной каше, теряют сцепление на долю секунды, и он, слегка вильнув вбок, заходит носом на наш ряд. Мы едем недостаточно быстро, чтобы успеть в него врезаться, да и горе-водителю хватает ума не выкручивать руль на полную, поэтому я только притормаживаю, давая ему выровняться, и даже умудряюсь не наехать на разделительную полосу. Когда Шетти матерится, её ирландский акцент берёт верх. Я говорю: — Всё нормально. — Только держи дистанцию, ладно? — Я держу. — Уверен, что не хочешь повернуть обратно? Через десять минут я паркую машину у семейного кафе на Харлем-авеню. Шетти выходит из неё, возможно, немного быстрее, чем обычно, не застёгивая пальто. Я иду за ней следом и прислушиваюсь к скрипу снега под ногами: в жизни не слышал звука уютнее. За несколько секунд у меня на голове собирается целая шапка снежных хлопьев, какие-то падают мне за воротник. Шетти воркует с девушкой за прилавком, которая во все глаза глядит на неё, эту замёрзшую королеву с разметавшимися кудрями и длинными красноватыми пальцами. Она заказывает кофе с собой и снова поднимает взгляд к доске с меню, как будто что-то забыв и припомнив, а я провожу картой по терминалу. Я чувствую: возможно, мне не стоило этого делать. — Лукас! — Шетти хлопает меня по руке. — О нет, я предупреждала тебя. Девушка за прилавком скорее ретируется. Интересно, часто ли она становится свидетелем таких сцен? Я говорю: — Да ладно, это просто кофе. — Нет, опять ты пытаешься играть в главного. И опять ты не спросил меня. — Ты бы всё равно отказалась. — Да. За этой чашкой кофе скрывается посягательство на мою свободу. Из меня вырывается улыбка. — Ну хватит. — Я говорю себе: «Не продолжай этот спор», но она смотрит так строго, что я не могу удержаться: — От Томаса ты без проблем всё принимаешь. — О, my keeper, — бросает она. — Так и знала, что не стоило говорить тебе про квартиру. — Объясни же мне это противоречие. Почему Томми — можно, а мне нельзя? — Потому что Томми… — Шетти дарит мне злой, но слегка нерешительный взгляд, а потом разражается: — Том может хоть в лепёшку расшибиться — у нас с ним ничего не выйдет. Даже если он купит мне весь Бойстаун. Всё, что я «без проблем» от него принимаю, это просто компенсация за позор, что он устраивал. И Томми не смотрит на меня так, как ты. — Это как же? — Как будто он думает, что я страдаю, как будто меня надо спасти. Срочно купить мне кофе, одежду, накормить и пригреть, чтобы я не умерла. — Да что ты так на меня взъелась? Я не вкладывал такой смысл. — Да? — Она перебирает браслет на правой руке. — Вот зачем ты спрашивал, без проблем ли мы меня отпустили? Постоянно попрекаешь за отель и говоришь, что так люди не должны зарабатывать деньги. Какое мне дело до «людей»? Почему ты считаешь себя в праве вот так платить за меня, как будто я нуждаюсь? Я что, прошу у тебя помощи? Я что, когда-то просила помощи? Девушка за прилавком ставит перед нами стаканчик и как можно тише отходит обратно. Я не знаю, что мне сказать Шетти в ответ на её тираду, за которой явно скрывается нечто большее, чем просто недовольство из-за моей выходки, и я не знаю, что на самом деле чувствую: вину или гнев. — Ты говорила, что копишь на операцию. — Я пытаюсь отвечать как можно спокойнее. — С моей стороны — просто угощение, а ты сбережёшь пять, десять долларов для важного дела. — Нет, ты не слушаешь. Ты делаешь как хочешь, потому что в конце концов ты собираешься присвоить себе мою жизнь, и не делай вид, Лукас, что я тебе этого раньше не говорила. Я думаю: «Да, так и есть», а потом чуть-чуть вздрагиваю. — Да что за херня, — говорю я. — Что с тобой? Шетти благодарит девушку за прилавком, берёт стаканчик и уходит. Почему-то мне стыдно перед этой сотрудницей в жёлтом клетчатом фартуке, которая на меня сочувственно косится, и стыд этот похож на тот, что я ощущал, когда был подростком и мать тихо, но невероятно унизительно отчитывала меня в продуктовом магазине, схватив за край куртки и шепча, шепча, шепча на ухо. У меня звонит телефон: это моя мама. Я выхожу на свежий воздух и беру трубку. Она говорит: — Лукас? Вы уже в пути? — Да. — Там такой снег… Ты, надеюсь, не гонишь? По радио говорили, что на Кеннеди аварии одна за другой. — Всё спокойно, мам. — Мистер Хэнкс, наш сосед, может, ты его помнишь, он сказал, что ехать сегодня по такой трассе — безумие. И вот я подумала… Может, вы завтра приедете? Я, конечно, очень хочу вас увидеть, передавай ей, кстати, привет, но… Она сказала «ей», а я ни разу не заикнулся, что приеду с девушкой. — … я не переживу, если с вами что-то случится в такую погоду. Я знаю, что ты всё равно всё сделаешь по-своему, но знаешь, просто позвони мне, как будете подъезжать к городу, чтобы я точно знала, что с вами всё нормально. Как миль двадцать-тридцать останется, набери мне, хорошо? — Хорошо, мама. Я отключаюсь и ставлю телефон на беззвучный режим. Шетти ждёт меня в машине, её руки вместе со стаканчиком покоятся на коленях, а взгляд уставлен куда-то под приборную панель. — Моя мать передаёт тебе привет, — говорю я, усаживаясь в облако тепла и сладковатого парфюма. Внезапно мне хочется броситься ей на шею и попросить за всё прощения, но я скорее отвлекаюсь на топливный датчик: у нас полный бак, мама, мы готовы к свершениям. — Она нас ждёт. — Это очень мило. Я не хотела кричать на тебя при всех. — Я понимаю. — Сказать честно, я здорово испугалась там, на Кеннеди. А тут ещё и ты со своей карточкой. — Она поворачивается, ставит кофе в подстаканник между сиденьями и накрывает мою ногу обеими ладонями. Она смотрит мне прямо в глаза. — Лу, я хочу, чтобы ты услышал: мне очень нравится проводить с тобой время. Но если ты снова попытаешься «угостить» меня без спросу, я больше не смогу с тобой общаться. Почему-то от её слов мне неприятнее, чем хотелось бы. Подумать только: девушка, которая всю жизнь так или иначе существует за чужой счёт, запрещает мне покупать ей кофе, потому что так я ограничиваю её свободу. Мне вспоминается, как я однажды уходил от неё рано утром, а Шетти провожала меня в прихожей. Она запустила руки мне в волосы и больно оттянула их, а потом прошептала: «Всё. Вон» и с улыбкой захлопнула дверь. Как — больше не сможешь общаться со мной? — Боюсь, мне будет тяжело смириться с тем, что тебе так противно принимать от меня что ни было. — Лукас! Я говорю не про подарки на день рождения! — Хорошо. — Я снимаю машину с парковки и чувствую, что вместе с ключом зажигания повернул что-то в себе самом. В молчании мы проезжаем аэропорт и движемся навстречу платной дороге. Когда концертный альбом Кейт Буш заканчивается, Шетти не ставит новый, а отвлекается от телефона и делает погромче радио, которое оповещает нас, что «предупреждение о зимней буре остаётся в силе для всего района Большого Чикаго, включая округа Кук, ДюПейдж и Лейк». Я слышу: «На отдельных участках I-90 и скоростной трассы Кеннеди наблюдается сильный снос и перемёты». Я слышу и её беспокойный голос: — Лу, они сказали, что выезжать сегодня лучше только в случае крайней необходимости. — У нас необходимость более чем крайняя. — Нет, но… — Шетти смотрит на огоньки пунктов оплаты впереди. — Если нас там снесёт, до твоей матери мы всё равно не доедем. Я съезжаю на полосу для наличных. Перед нами под мигающими лампами стоит ещё несколько машин: один мужчина, укутавшись в горнолыжную куртку, ищет мелочь, другой тянется к кассиру через занесённое снегом окно. — Лу, поговори со мной. — Я слышу тебя. — Мы же ещё можем повернуть обратно. — Нет, здесь в очереди — уже не можем. Я протягиваю кассиру бумажный доллар, и шлагбаум поднимается. — Мы не будем гнать. — Я смотрю, как Шетти растерянно оборачивается к будке, которая теперь стремительно от нас удаляется. — Спокойно, боец. Вместо сводки о погоде для нас теперь играет Мэгги Рейли. На ней Шетти всерьёз помешана, и на то есть свои причины. Она поведала мне о них пару месяцев назад, почти сразу после того, как я взял её у себя дома, в гостиной, куда она влетела с новыми книгами для меня, куда тогда внесла нестерпимо много осеннего воздуха. Потом мы сидели на полу и пытались найти её серьгу, а потом она голышом сидела в кресле и рассказывала: «Моя тётя обожала Мэгги Рейли. У нас повсюду лежали пластинки. А у тёти был такой небольшой старенький проигрыватель «Thorens», который она очень любила, но нам трогать его было строго запрещено. Она всегда сама поднимала тонарм и опускала иглу точно на «Tears in the Rain». Уж не знаю, как она развила в себе такой навык. Если звучала Мэгги — вечер можно было считать спасённым, тогда никто ни с кем не ссорился, только она много плакала, пока слушала, особенно её трогала строчка, где Мэгги признавалась своему мужчине, что её кое-что гложет, вот это «I think it’s time I told you», это её страшно расстраивало. Было странно думать, что у моей тёти тоже когда-то мог быть мужчина… И я сидела рядом с ней, смотрела, как крутится диск, и мне казалось, что я сама — пластинка под иглой. Мэгги пела, что она должна стать кем-то другим, и это тоже во мне всё поднимало — я говорила себе, что тоже обязательно кем-то стану, вытащу my baby Софи из Рокфорда и мы поедем в Японию или ещё куда-нибудь». Мэгги Рейли поёт нам: «О, я потратила столько времени впустую». — Знаешь, я понимаю, почему тебя так взбесила эта чашка кофе. Этой фразой, вынырнувшей из темноты салона, я будто разбудил её: рыжая шотландка снова погрузила замёрзшую королеву в состояние, схожее с оцепенением, в которое впадала её тётя. Интересно, похожи ли они внешне друг на друга? — Неужели? — спрашивает она, обращая ко мне блуждающий взгляд. — Конечно. Но почему ты просто не возьмёшь у меня деньги на операцию, чтобы быстрее помочь Софи, например? — Теперь мы говорим и о спасении Софи. — Тебе хочется вечно на неё копить? К тому же понадобится время на восстановление. — Я замечаю, что почти кричу. — Хочешь, я дам их тебе в долг, под расписку, чтобы ты не чувствовала, что я унижаю тебя или что-то в таком духе? — Дело не в том, когда я накоплю на операцию, а в том, что ты оказываешь на меня давление. — Это называется дружеская помощь. Мы же друзья. — Нет, это называется «контрол-фрик». — Ещё одно слово, которое ничего не значит. — Ничего, я объясню: это когда у человека мало внутренних опор и он всё время хочет подчинить своей воле окружающих. Чтобы утолить внутреннюю пустоту. — Это не моя воля — это твоё желание! — Да, я страстно этого желаю! Ты оплатишь мне вагинопластику, поселишь нас с Софи в особняк на Голд-Кост, в пяти минутах от твоего дома, и я наконец-то уйду из отеля и всегда буду у тебя на виду! — смеётся она. — Ну не мечта ли! Ветер ударяет машину так резко, что кажется, будто её толкают плечом. На трассе I-90, в отличие от Кеннеди, снега успело нанести гораздо больше, и колеса мгновенно увязают в перемёте. Автомобиль дёргает, задняя часть начинает закручиваться. Я отвлекаюсь на то, как Шетти хватается за потолочную ручку, и совершаю ошибку: торможу. Машину снова толкает вправо. Нас разворачивает поперёк полосы, но «форд» продолжает нести в сторону, и мы въезжаем в снежный вал на краю дороги, а потом — останавливаемся. — Ёб твою мать, Лукас! У меня звенит в ушах. Мы ударились о барьер? — Сукин сын, — шепчет Шетти. Я думаю: что, если едущие сзади водители нас не увидят? Что, если врежутся нам в бок? — Ты в порядке? Ты ушиблась? — Нет. — Надо скорее выровнять машину, пока… — Я убью тебя, если мы сейчас поедем дальше, как ни в чём не бывало! Мне удаётся вывести машину из снега и аккуратно съехать на правую обочину. Я включаю аварийку и вижу, как на приборной панели загорается «CHECK ENGINE». Мы выходим наружу. Метель жжёт мне глаза. — Снег морду забил, — громко говорю я, наклоняясь к радиаторной решётке. — А может, и с фильтром что-то… Или с радиатором. — Я стряхиваю часть снега и оборачиваюсь к Шетти: — Тебе хочется сказать: «Я же говорила, кусок дерьма». — Ты не представляешь, как сильно. — Но ты держишься молодцом. — Перестань! Неужели там на Кеннеди было недостаточно показательно! — восклицает она. — Какая я идиотка! И твоя мать такая: «Жду не дождусь вас, ребят!». — Она тоже предложила остаться, — говорю я. — Я тебя обманул. — Прекрасно, — Шетти хлопает меня по спине, но от резкого движения поскальзывается, и мне приходится схватить её за руку, чтобы она не упала. — Блядь! Конечно, ты всё знаешь лучше всех. Было бы славно, Лу, если бы перед тем, как давать мне наставления, ты разобрался немного с собственной недальновидностью. — Я просто хотел поскорее закрыть вопрос с… — Да посмотри вокруг! О металлические плиты ударяет новый порыв ветра, и поток вздымает мне воротник, леденит шею. Моя куртка, штаны и ботинки — всё в снегу. Мимо нас проносятся редкие машины, которые, взметав снежную пыль, сразу пропадают в темноте. — Теперь мы точно останемся в Рокфорде. — Она морщится и потирает плечо. — Этот чёртов ремень. Трасса поедает машины. Вина поедает меня. — Мне очень жаль, — говорю я. — Давай съедем на одном из остановочных пунктов, перекусим и посмотрим, что с тачкой. — Нет, Лу, мы съедем и заселимся в мотель, чтобы переночевать, и только утром двинемся дальше. — Я думаю… Шетти хочет сказать, чтобы я заткнулся, но жмурится от нового ветряного рывка, который сначала ударяет, а потом обхватывает её всю словно руками. Она снова чуть не поскальзывается, я снова её ловлю.

***

Она спрашивает, можно ли заказать горячие напитки в номер. Немного сонный мужчина за стойкой в свитере с оленями поднимает на неё глаза: — Нет. — А хоть что-то горячее здесь можно достать? — Кофе в лобби. Бесплатный… Если ещё есть. Нам выдают старый железный ключ на брелке. — Второй этаж, комната двести четырнадцать, по лестнице и налево. — Поднимайся и посмотри, что у тебя с плечом, — говорю я, когда мы выходим в холл. — А я почищу фильтр. — Один? — Ну да. — Но там темно хоть глаз выколи. — Как-нибудь справлюсь. — Пойдём вместе. — Шетти укутывается поплотнее и шагает обратно к двери. — Я посвечу тебе. — Оставь, холод же собачий. Она ничего не отвечает, а через несколько минут уже стоит рядом с капотом, убрав одну руку в карман, а другой держа фонарик на телефоне, пока я сквозь хлещущий ветер снимаю с фильтра защёлки. До придорожного мотеля мы добрались с трудом: я едва выжимал из «форда» тридцать миль, хотя вовсю давил на газ, и молился, чтобы мы не заглохли, чтобы замёрзшая королева не дай бог не возненавидела меня ещё больше. Мои опасения оправдываются только наполовину: фильтр забит ледяной кашей, но радиатор, кажется, в порядке. Я пытаюсь выбить фильтр о колесо, но снег уходит неохотно, и мне приходится грохнуть им по бамперу. Клок грязи прилетает мне в лицо. Шетти стоит рядом и освещает мой позор — ей наверняка невыносимо радостно стоять здесь на ветру. Я злобно бью фильтром о колесо, о ботинок, о тачку. Капот норовит хлопнуть по мне и отсечь голову, и Шетти достаёт руку из кармана, чтобы придержать его тоже. Меньше всего на свете мне сейчас хочется встретиться с ней взглядом. Я креплю фильтр обратно и вычищаю радиаторную решётку. Мои пальцы онемели и не слушаются. — Ты дрожишь, — говорит она. — Давай попросим того мужчину помочь нам. — Мне не нужна ничья помощь! Затрахало, — выкрикиваю я, забрасывая щётку в багажник. — Я уже всё. Можем идти. — Лукас. — Признаю: я конченый олень, а ты была права. Как и всегда. — Я хлопаю капотом что есть силы. — Может, что-то ещё хочешь сказать? — Я ненавижу свою мать и эту поездку. Ненавижу твой телефон. Эту дорогу. Мотель. И больше всего — ебучий фильтр. И снег. — Всё? — Кажется, всё. — Вот и хорошо. Потом она бесконечно долго скрывается в ванной, а я сижу на заправленной постели и жду её, прижав стаканчик с кофе ко лбу. Мужчина за стойкой только посмотрел на меня со слабым интересом и ничего не сказал, когда я взял из лобби целый термос, чтобы принести его в комнату. Я пришёл, и Шетти уже была в ванной, её сумка с вещами — на полу и раскрыта, телефон — на комоде. Запах ковролина и хлорки постепенно сводит меня с ума, пока я сверлю взглядом маленькое устройство, то и дело вспыхивающее уведомлениями. Я думаю: как хорошо, что у меня в юности не было телефона, иначе он был бы заполнен разными секретами, а мать непременно бы все их прочитала. Я хочу прочитать каждый секрет, что Шетти от меня скрывает. Чего ещё я хочу — и это проносится в моей голове как невидимые машины по трассе — как звёзды во время шторма — крутится, как пластинка под иглой: снова видеть, как она, тринадцатилетняя, в мальчишеской одежде, которая ей велика, показывает мне облако на рокфордском небе, напоминающее коровью голову (она видела много коров, пока жила в Ирландии), а потом — вдруг — двадцатичетырёхлетняя, стоит на продуваемом всеми ветрами балконе у меня дома с сигаретой во рту и читает мне новеллы из журнала «The New Yorker». Её любимая писательница — Клэр Киган. Она написала рассказ про девочку, у которой в тексте нет ни имени, ни возраста, потому что это обычная ирландская девочка, с которой читатель скоро расстанется, и нет смысла к ней привязываться, нет смысла её любить. — Лукас, — меня касается её рука. Я просыпаюсь. Шетти сидит на соседней кровати. — Уверен, что хочешь спать в ботинках? — Она уже сняла пальто и расстегнула блузку. — Я принёс кофе, — я указываю пальцем на термос. Она встаёт и сразу берёт в руки свой телефон. Я понимаю: отпуска не случилось, уважаемые пассажиры, у самолёта забит фильтр, пора снова приниматься за работу. Шетти стоит на моём балконе и читает: «Да поможет тебе Господь, дитя. Будь ты моей, я б никогда не оставила тебя в доме с незнакомцами». Будь ты моей, тебя бы каждый день ждал Гонзалес на полке и грязная радиаторная решётка, на которую надо светить фонариком. В Бойстауне по улицам ходят драг-королевы, запускают фейерверки и поют «Bad Romance» во весь голос, а в отеле на Норт-Ласэлл-драйв каждую ночь свершаются тысячи таинств и никогда не угадаешь, кто придёт и что случится следующим вечером. Никто не знает про растянутую одежду, ирландских коров, Софи и тётю, которая попадает иглой точно на «Tears in the Rain». Можно быть кем угодно. Гонзалес же всегда стоит на полке. В моём кондоминиуме на Голд-Кост постоянно просят: «Пожалуйста, не шумите». Я понимаю. Когда она снова садится на свою кровать, я сползаю на пол и обхватываю её колени руками. Ткань её штанов очень мягкая. — Не надо, — говорит Шетти. — Я знаю, что ты опять хочешь мне сказать. — Ты не знаешь. Я хотел просить прощения. — Великодушно прощаю, — она тормошит мне волосы. — Но мне кажется, это не всё. Я крепко сжимаю её ноги и не могу отпустить их добрых десять секунд. У меня колотится сердце. Я говорю: — Есть ли хотя бы маленький шанс, что ты… — Нет. — Никогда? — Я не знаю. — Она медлит. — Никогда. — Хорошо. Я немного задерживаюсь, уткнувшись носом в её колено, а потом привстаю и сажусь рядом с ней. — Я прочитал последние сообщения у тебя в телефоне. — Что? — Этот парень, который завтра возвращается из Аргентины, — твой постоянный? — Весьма проницательно. Какого чёрта ли ты трогал мой телефон? — Не трогал. Уведомления продолжали приходить, и я увидел. — Я говорю: — Он просит встретиться за ужином в воскресенье, но после нашей вылазки тебе будет неудобно добираться, если ты сначала вернёшься домой, а потом поедешь к нему. Можно я тебя подвезу? Она смотрит на меня то ли недоверчиво, то ли как на придурка, и я спешу оправдаться: — Никакого второго дна. Согласись, что приехать сразу лучше, чем ждать такси в такую погоду. — Но почему? Я думала, ты ненавидишь каждый атом в отеле. — Да, но я понимаю тебя, — тихо признаюсь я. — Если ты говоришь «никогда» и это твоё действительное, непоколебимое «никогда», то мне не остаётся ничего другого. Не могу обещать, что мне легко это дастся, но я чертовски постараюсь. Не поддевать, не спрашивать тебя. И никаких чашек кофе. Тебе ведь это нахрен не сдалось, да? — Да. — Я понимаю, что для тебя значит твоя рутина, твои привычки, и что все эти, — я небрежно обвожу рукой комнату, — мотельные несчастья и пререкания — не предел мечтаний. Если ты скажешь «да», они станут частью твоей жизни. — И проверки телефона тоже. — Боюсь, что да. — Я поднимаю на неё глаза и с опаской добавляю: — Но мне бы хотелось иногда тебя видеть. — Big and silly. Я бы ни за что не рассталась с тобой по доброй воле. — Вот и славно, не придётся второй раз вставать на колени. Спина-то у меня уже не та. Шетти с улыбкой сжимает мне руку и спрашивает: — Тебе обязательно нужно что-то вроде катарсиса, чтобы перестать задирать людей? — Да. Очищение через страдание, то есть через обоссанный радиатор. Ты помнишь, как у Гонзалеса в том рассказе, где собака утащила ребёнка… Она кладёт ладонь на мою щёку и целует меня. Я позволяю ей уложить себя на узкую односпальную кровать, нависнуть сверху, запустить холодные руки мне под рубашку, а затем — под ткань брюк. Её губы касаются моей шеи, но Шетти поднимает голову и говорит: — Твоя мама. — Чего? — Я вижу, что тебе кто-то звонит, и там написано: «Мама». Я встаю и хватаю телефон. Десять пропущенных. Я забыл сказать ей, что наши с замёрзшей королевой планы изменились. — Лукас! — Мне почти не слышно её из-за воющего ветра. — Ну наконец-то! — Что-то случилось, мам? Ты на улице? Шетти прикладывает пальцы к губам и начинает грызть ноготь. — Лукас, ты не позвонил мне, хотя должен был, ещё полтора часа назад! Вы попали в аварию? Врезались? — Нас снесло с трассы из-за ветра, но все целы и невредимы. — Снесло с трассы! — Сейчас мы в мотеле. Я почистил капот и думаю двинуться завтра, когда прояснится. — Маленький мальчик Лукас. — Прости, что не позвонил. — Ничего! Я рада, что с вами всё хорошо! — Она действительно старается перекричать метель. — Но мы с мистером Хэнксом поехали вас искать и встряли… в сугробе. — Поехали нас искать? — Ну, знаешь, кое-кто забыл мне позвонить и даже трубку не брал, а у мистера Хэнкса большой джип, которому снег нипочём. Я подумала, что вы разбились где-то, попросила его выехать за вами, он взял меня с собой, и… Ну, я в этом совсем не разбираюсь, но он, похоже, решил, что у него не машина, а танк, — ну прости, Марк! — и поехал коротким путём, не по дороге, а между полей, но мы и спуститься не успели, как сели на брюхо. Теперь мы по уши в этом снегу, Лукас, дорогой. — Понятно. — Мы ни туда, ни сюда не можем. Мы попытаемся кого-нибудь поймать, но, честно говоря, я слабо верю в то, что кто-то захочет поехать по полю в такую собачью погоду! Что, Марк? Что? А! Лукас, у тебя случайно нет троса, чтобы нас вытащить?

***

Шетти ужасно развеселила эта ситуация с джипом. Она была восхищена самоотверженностью моей матери и всё время, пока мы тащились дальше по I-90 — миль сорок в час, не больше, хотя двигатель я просушил как следует — упрашивала меня показать её фотографии. Я отдал ей телефон и сказал, чтобы она сама поискала. Она листала галерею, и улыбка не сходила с её губ. Сейчас она говорит: — Ты такой тут маленький. — Мне тут двадцать лет. — Ты совсем на себя не похож. Какая она статная женщина, твоя мама! Мне странно слышать, как кто-то хвалит мою мать, но отчего-то, где-то глубоко внутри, я не против. Эта выходка с «поехали искать» — едва ли не первый раз за много лет, когда она проявила «субъектность», как иногда говорит Шетти, когда сама решилась на опасность. Похоже, она не могла допустить, что так и не увидит моего друга. — Смотри, — обращается ко мне Шетти, когда мы встаём в очередь у будочек, очерчивающих конец платной трассы. Ветер наконец перестал, теперь повсюду царит только ровный, спокойный снегопад. — Я же тоже никогда не показывала тебе. — Кого? — Я беру у неё маленькую фотографию, которую она достаёт из портмоне. На ней — грустная девочка лет шестнадцати, вся какая-то французская, очень бледная и как две капли воды похожая на Шетти. — Это Софи? — Да. — Она смотрит, как я смотрю на её сестру. — Это их в школе фотографировали, а она мне отдала. — Твоя копия. — Ну да, — улыбается она, — только без коррекции скул и надбровных дуг. Знал бы ты, как я завидовала, что ей это лицо досталось бесплатно! — Она в смущении прижимает ладони к шее. — Может, я бы и хотела увидеть её. Я бросаю взгляд на приборную панель: на часах почти девять вечера. Я говорю: — Так мне можно будет в воскресенье тебя подвезти? — My sweet keeper. Да. К месту, которое моя мать обозначила как «где-то на выезде из города», мы добираемся только минут через двадцать. Весь путь занял у нас больше пяти часов, что много даже для заснеженного Чикаго. Когда мы подъезжаем к джипу, который приветствует нас торчащим из сугроба задом, из него выходит моя мать. Она узнала мой «форд» и идёт нам навстречу, махая рукой, в варежках и огромной искусственной шубе под лису. У Шетти аж захватывает дух. — Только из сиденья не выпрыгни, — говорю я, пытаясь припарковать машину так, чтобы нам было удобнее крепить трос. Она выскакивает из салона и приземляется в сугроб, торопливо запахиваясь. Её ноги вязнут в снегу, она еле-еле ими переступает. — Миссис Скофилд! Если бы покойный отец увидел, кто сейчас спешит к моей мамочке, его во второй раз хватил бы инфаркт. Замёрзшая королева, сияя, протягивает ей руку, и мать крепко прячет её в своих варежках: — Добрались! Здравствуйте! — Привет, сынок, — говорит мистер Хэнкс, выныривая откуда-то из ослепительного света фар. — Встань-ка к нам задом поближе. Я показываю пальцами «о-кей». Фары освещают Шетти, с нежностью касающуюся лисьей шубы, и мою маму, которая не может оторвать от неё взгляда и в этом неестественном свете, среди полей, деревьев-свидетелей и ледяного хаоса, кажется мне даже красивой.