Шетти

Его дверцы БАМ! раскрываются в шестой раз, и в шестой раз мне приходится пропустить проходящих равнодушным взглядом. Лифт захлопывается, остаётся посидеть на первом этаже. Люди, обнявшись, уходят. Ладонь мужчины лежит у девушки чуть пониже спины, а её голова покоится на его плече. Не те. Не та. Лукас Скофилд, прислонившись к стене на модельный манер, выстаивает в бордельном коридоре второй час. У него очень много терпения. У него охренеть сколько силы и стремления к свету. В семнадцать ему казалось, что он скептик и слишком разочарован в жестокой реальности, чтобы доверять ей подобно маленькому ребёнку, а в двадцать восемь он обретает цель существования и потихоньку начинает верить в провидение. Можно ему похлопать. Я облизываю губы и устало закатываю глаза. Творец случайностей, у меня к тебе предложение. Видишь ли, мне нужно увидеть того, кого нужно увидеть: она — ответ на всё, а у меня полно странных вопросов и подозрений. Она долго не появляется. Давай ты наскребёшь мне ещё одну встречу с Патрицией, вне зависимости от её настроения, а уж дальше я сам придумаю, как поступить? Ещё один раз, пожалуйста. Один-единственный раз. Ведь получается очень глупо: ты без надобности столкнул нас с ней в борделе несколько недель назад, а сейчас, когда у меня развилась зависимость, вдруг перехотел выполнять свою чёртову работу. Ну, так не делается, так просто никем не делается. Хотя бы дай знак, что её нет наверху. И я уберусь, обещаю тебе. Я выстаиваю ещё двадцать пять минут и начинаю медленно терять надежду. Мне не хочется признавать, что я проделал такой путь впустую и что откровение, пущенное мной у Эшли, и её внезапная, почти мистическая догадка о национальности весеннего мальчика ни к чему в самом деле не привели. Всё складывалось как в добротном триллере, а теперь намеревается оборваться, не пустив бабочку поговорить со мной? Такого надувательства просто не может быть. Я представляю, что Шетти вышла из коридорчика прямо перед тем, как я встретил гречанку с её подругой. Что она исчезла за каких-нибудь пять минут до моего прихода. Что Марго увлекла её за угол, и в следующее мгновение я появился у «Кррролика», слишком загнанный и трепещущий, чтобы заметить, как за соседним домом исчез уголок знакомых мне вьющихся волос. От таких рассуждений у меня болят зубы. Самая придирчивая глупость в том, что, стуча ногами прямо под эскорт-апартаментами, в которых работает Патриция, я сам начинаю покрываться грязью. Как только ко мне приходит осознание, что я стою ещё ниже сымпровизированного в баре борделя, ещё ниже девчонок, раздевающихся за полёт в Европу на выходные, моя голова впадает в тихую истерику, несмотря на всё показное спокойствие. Чтобы добраться до уровня Лукаса Скофилда, заводного педераста из славного городка под Чикаго, нужно стать проституткой, пересчитать при клиенте деньги, сменить нижнее бельё, одеться, выйти из комнаты, сесть в розовый лифт и на нём ещё проехать парочку этажей. Немного спуститесь, поверните направо, и увидите нужного литературного редактора. Их тут — пруд пруди! Я думаю: вот это символизм в стиле Сенкеля. Вот это ирония, вот это то, что нужно. Ему бы понравилось. Лифт взмывает вверх в седьмой раз. Я стою, вложив руки в мягкие карманы и гуляю глазами по носку туфли. Редко когда у меня есть время на то, чтобы как следует почистить их, а сегодня утром я подумал, поморщился и взял щётку, и теперь они чуть не сверкают. Если это не щенок со звездой на лбу, если это не счастливое предзнаменование, то что? Ничего. Я брежу. Зачем я сказал весеннему мальчику, что собаку раздавил мопед? Зачем захотел шокировать, огорчить его? Зачем строил из себя циника? Он ведь мгновенно понял, что я вымораживаюсь, и расстроился не столько из-за щенка, сколько из-за того, что ему приходится сидеть рядом с без пяти минут выпускником, который вроде и почитывает, а всё равно ведёт себя как малолетка. Я не хочу быть франкфуртским постсимволистом и номинантом на международную премию. Я хочу быть кем-то, кто достоин хорошего отношения. Где-то снаружи о стену ударяет комок ветра посильнее. Лифт распахивается. — Ты видишь, она правда переживает, да? — Ну, мало того, что опоздала, так ещё и растрепала нам все нервы. — Похудевшая такая… — Я бы ей все руки поотрывала за то, что она проецирует дерьмовое отношение других на всех подряд. Девочки поэтому и несут мимо кассы, мимо неё, потому что она так относится. — Попробуй встать на её место. Попробуй иметь стабильную нервную систему при том, что тебя каждый день выводят на конфликт заказчики. — Да это жадность, Падди, чистая жадность. Она уже не знает, как известись, куда деться от этой жадности, всё боится, дрожит, что у неё за спиной там… Всё повторяется, всё крутится по кругу снова и снова. Всё работает на странные совпадения. Творец случайностей! Пожимаю тебе руку, но я забыл, что должен был сделать и сказать. Патриция узнаёт меня сразу, за единственный миг, и они останавливаются по одному движению её руки. Марго бросает недоумённый взгляд сначала на неё, затем — прищурившись в лёгкой темноте — на меня, высоко вскидывает брови и тут же сооружает надменное выражение. Я, чтобы перебить учащённое дыхание и желание сделать к бабочке громадный шаг, мысленно отмечаю, что её подруге стоит поуменьшить страсть к драгоценностям. — Извини меня. Привет. Извини, что я опять появился. какая она красивая Из Марго вырывается раздражённый выдох. Я знаю, я знаю, что такое желание смыться и больше никогда не возвращаться. Шетти внимательно смотрит на меня, сжав губы и словно выбирая из коллекции реакций. Всего лишь за мгновение её чуть-чуть сдвинутые, напряжённые брови разглаживаются, а большие влажные глаза незаметно вспыхивают. Что-то в этом мелькает — не то сомнение, не то смущение, не то растерянность. Я с рыдающим спокойствием думаю: как хорошо, что она в такую погоду укутана в свитер и двубортный плащ. — Марго, дай мне одну минутку, — приглушённо говорит она. Марго дёргает носом и отходит в сторону, демонстративно доставая сигареты из распахнутого кармана. Мне кажется, что я слышу её, удаляющуюся: «Я ненавижу, когда так происходит». Мы встаём чуть поодаль, у самого входа в арку. Шетти поднимает глаза к небу и кутается поплотнее, не глядя в мою сторону; до меня доносится сладковатый запах парфюма. Её волосы слегка растрёпаны, на лице почти нет косметики. Я вижу, что рана на её лбу стала гораздо меньше и в ночном свете даже кажется незаметной. — Как вы себя чувствуете? — Хорошо. Нормально. — Да? — Утром было не очень, а сейчас всё в порядке, — говорю я, склоняя к ней голову. — А ты?.. — Живая. — Девушки, которые тут стояли, сказали, что ты приехала не по работе, а уладить какие-то дела. — Да, это так. Мы стоим очень близко друг к другу; Патриция смотрит куда-то вперёд, на тихо уснувшее здание напротив. — Видел записку. Знаю, что это глупо, но я надеялся, что мы хотя бы вместе позавтракаем. — И решили прийти уточнить, почему я ушла. — Я в курсе, что выгляжу ужасно жалко. — А я где-то в глубине души ждала, что вы придёте, мистер Скофилд. Как-то внутренне. — Приятно слышать, — совсем опустившись, отвечаю я и неловко складываю руки за спиной. Мы молчим. — Называй меня по имени, пожалуйста, а то я словно на работе. — Лукас, значит? — Можно «Лу». — Это какой-то новый этап, — едва-едва улыбнувшись, говорит она. Её руки сложены у неё на груди, и пальцы правой легко касаются плеча, поглаживают его. — Вы сейчас скажете: «Ну, не чужие же люди». — Я так и подумал. — А я абсолютно не знаю, кто ты такой, Лу, и что тебе от меня нужно. — Вчера мне ненадолго показалось, что моя чёрная полоса сходит на нет, — шёпотом, но с чувством произношу я, глядя прямо ей в глаза. — Мне показалось, что это было чем-то большим, чем дружеская помощь или выезд к клиенту по телефону. Патриция задумчиво оправляет складку на плаще. — Может, и так. — Если у тебя другое мнение и ты считаешь, что всё начало принимать какие-то странные, дерьмовые обороты и я должен уйти и оставить тебя в покое, то тебе стоит прямо об этом сказать, а не оставлять загадочные записки. Потому что я не понял, как расценивать твою бумажку. Я не понял, сделал ли что-то так или не так. Она перехватывает недовольный взгляд Марго и с какой-то мольбой в глазах поворачивается обратно ко мне: — Ты женат? — Что? — Только честно. — Нет, — слегка опешив, отвечаю я. — Разводишься, может быть? Или уже в разводе? — Нет, я не женат и никогда не был. — С кем ты говорил по телефону, когда мы были на твоей кухне? — Это уже смахивает на допрос. — Вокруг меня — целое скопище проблем, которые нужно решить, Лу, и я не хочу, чтобы ты стал одной из них, — мягко говорит мне Шетти. — Огромная мешанина сомнений и мыслей, особенно после вчерашнего. И мне совершенно не нужен очередной женатый поклонник. — Что ты услышала? Ты подумала, что я разговариваю с женой? — Да, вы ведь обсуждали какого-то ребёнка. — Господи. — Что «господи»? — Женщины так… Любят делать выводы, которые ни на чём не основаны. — Я не делала никаких выводов, — уже строго отвечает она, приподняв руку. — Раз ты пришёл, то я хочу всё спросить у тебя напрямую. Если тебе важно это услышать: да, что-то происходит, и да, я не расцениваю тебя как клиента или какого-нибудь влюблённого постоянного, а если ты спросишь почему, то я не смогу ответить. Но мне нужно знать, кто ты такой. — Прости, — спустя долгую паузу бормочу я. — Марго ругается на меня, старается остеречь от того, чтобы я не наделала глупостей, а я вдруг поняла, что живу на свете уже двадцать четыре года и могла бы сама научиться принимать решения. Вот что я решила: спросить всё у тебя. — А если бы я не пришёл? — Но ты здесь, дорогой. — А если бы уехал домой? — Ну, вот тогда этого разговора не случилось бы, и мы бы забыли друг про друга. А я верю в то, что многое происходит неслучайно. В семнадцать лет я бы дал такому заявлению пощёчину. — Понятно. — Ты не ответишь мне?.. — Шетти, я говорил по телефону с девушкой, которая приходится моей семье близким человеком. Её зовут Эшли. Пауза. Вздох. — Ты видела мою сестру на фотографии у меня дома. — Да, — негромко подтверждает она. — Да. Эшли — её бывшая лучшая подружка. Я почти воспитываю её ребёнка, потому что у парня нет отца, но я не женат на его матери. — Я осторожно выпрямляюсь. — Мы даже не встречаемся. Просто дружим уже который год… Четвёртый. — А почему вы ругались?.. — Поссорились. Потому что она хочет большего и шантажирует меня сыном. вот так просто вот так просто Патриция, нахмурившись, изучающе смотрит мне в глаза и вдруг кладёт ладонь на мою грудь; её пальцы скользят по лацканам вверх и осторожно поправляют воротник. Я вспоминаю, как она сделала то же самое вчера, когда мы вышли из кофейни. — Неровно лежит? — Да, наперекосяк. Как зовут мальчика?.. — Фрэнсис. Ну, то есть Фрэнки. — Хорошая семья? — Хорошая. И парень он очень умный. — А где его отец? — Никто на свете не знает. — Я встаю чуть ближе, не обрывая зрительного контакта. — Я помогаю им, но я никогда не вкладывал и не вкладываю в это ничего романтического. Заезжаю к ним с издательства, покупаю продукты или бытовую мелочь, потом еду домой, напиваюсь, читаю что-нибудь по работе и ложусь спать ближе к утру. Вот и всё приключение. — Это не очень весело, да?.. — Ни капли. Они — единственная осмысленная часть моей жизни, наверное. — Но я… — Но после того, как ты притащила меня к себе домой, а потом, в Линкольне, сказала: «Я не знаю, что творится у вас в голове», что-то изменилось. После нашей встречи — что-то пошло в другую сторону. Я чувствую себя… Не так, как раньше. Я гоняюсь за тобой — прости за это ещё раз — потому что ты — не то, ты… Глоток свежего воздуха. — Глоток свежего воздуха. — Молчание. — И ты уверен, что говоришь правду? — Я уверен, — почти нетерпеливо произношу я, снимая её руки с себя и мягко их сжимая, — что терпеть не могу мелодраматические разговоры. Если бы это не было правдой, я не ждал бы тебя здесь полтора часа сряду. — Кто знает, может быть, ты вдруг увидел во мне оживший порножурнал, как делают многие, — с некоторой горечью, которая не была слышна в её голосе вчера, бросает Шетти. — Девочка с сюрпризом, даже есть такой жанр. Почему нет? Марго называет это «взяла верх природа». Сначала отторжение, потом принятие, потом зависимость. нет нет нет нет нет нет нет нет Я до крови прокусываю себе губу и перевожу тупые глаза на эту Марго, которая, хоть и делает вид, что ей плевать на наш разговор, всё же беспрестанно на нас косится. — У меня нет оснований как-то не верить ей, — продолжает Патриция. Первая идея, что мне приходит в голову, это плюнуть нечто вроде: «И что, ты во всём слушаешься свою гениальную искушенную подружку?», но если я так сделаю, то утону в глазах своей спутницы глубоко и надолго. Второе, что приходит, — это яростно замотать головой, завозиться, зашагать в стороны и повысить голос в грозном отрицании. Это ещё хуже. Да что ты говоришь, солнышко? Понятно. До свидания. Третье — это весенний мальчик. И силуэт чёрного священника, который смотрит воротником откуда-то из-за Марго. — Послушай… — Я, помедлив, целую Патриции обе руки, которые крепко держу в своих. С замирающим сердцем жду, что она отстранится, но она остаётся на месте. — Слушай. Это сто процентов так и выглядит. Будь я на месте Марго, я бы, пожалуй, и на сто метров тебя к себе не подпустил. — Будь это в её власти, она бы так и сделала. — Вот видишь. Я выгляжу как обыкновенный озабоченный, я знаю, но всё чуточку сложнее. Молчание. — Я бы хотел признаться тебе кое в чём, но я хочу сказать, что отлично пойму, если ты на всё это выдашь: «Да ты придурок», и просто уйдёшь — в конце концов, я представляю столько же опасности, сколько какой-нибудь мёртвый жук. Я также пойму, если ты вообще не станешь меня слушать. — Шетти ничего не отвечает, и я не знаю, прибавляет мне это смелости или нет. — Но если выслушаешь — я буду очень благодарен. — В чём ты хочешь признаться? — шёпотом спрашивает она. — Сначала есть один никому не нужный вопрос. — Я слушаю. Из меня вылетает другой рваный выдох. — Как ты свя… Мне не хватает духа. — Ты что-нибудь знаешь о таком городке на окраине, как Рокфорд? Я в страхе решаюсь посмотреть ей в глаза и в первый же миг вижу в них то непонимание, которое приходится абсолютному осознанию родной сестрой. Шетти вроде и приподнимает бровь, с растерянно-сомневающимся видом качнув головой, а всё-таки я готов поклясться, что в её взгляде куда меньше вопроса, чем кажется. Сейчас она ответит, и я умру, и она даже не узнает, почему я умру. — Миль сто на запад отсюда, какая же это окраина, — не без удивления улыбается она. — И это твой вопрос? Покажите мне истинное самообладание. сначала нечто нездоровое и тёмное НАЗОВЁМ ЭТО РОК сожрало моего отца Вот он, самый великодушный и терпеливый ЧЕ-ЛО-ВЕК НА СВЕ… — Ты была там? Не трогайте его руками. — Это что-то вроде розыгрыша, Лу? — Пожалуйста, ответь. — Ну да, я жила в нём какое-то время, ещё в юности. Тебе кто-то что-то рассказал? У НАС — ПОБЕДИТЕЛЬ. я не могу я не могу больше — Поиграть на моих ностальгических чувствах — плохая идея. пожалуйста помогите мне — Ты же говорила, — белыми губами говорю я, — что выросла в Ирландии? — Нет, Лу, я сказала, что я там родилась. — В Ка… Каване. — Да, в Каване, — не без недоумения глядя на меня, продолжает она. — Родилась, а до моих двенадцати мы с сестрой жили вообще в другом месте. — И в каком возрасте ты переехала в Америку? — Ну в каком, — со вздохом. — Где-то в двенадцать и переехала. Переехала и стала жить тут у моей сумасшедшей тёти. Тебе интересно послушать истории из моего детства? как говорит ТЁТЯ БЕЗ БУТЫЛКИ НЕ — Господи, — беззвучно произношу я. Весеннему мальчику было тринадцать-четырнадцать. — Боже мой, — говорю я. Это была не мать-одиночка, а тётя, так? — Всё хорошо, darling? — уже с беспокойством спрашивает Патриция. — Ты говорила, что бросила школу, да? — Бросила школу?.. — Когда мы болтали про волейбол. У меня. — Ну, со школой и сверстниками были определённые сложности. — Это было связано с… — Да, да. — Она отвечает с небрежным жестом. — Я рано осознала, что моё тело мне чужое, и это было тяжеловато скрывать. мой мальчик был достаточно аккуратен и морщил нос и взмахивал руками и закрывал ими лицо когда смеялся и частенько смотрел на меня как джулия робертс на ричарда гира — И тебя, наверное, тянуло к мужскому полу, да? — зачем-то выпаливаю я и, не дожидаясь её слов, подношу тыльную сторону её ладони сначала к губам, затем ко лбу. — Не отвечай. Посмотри. Я схожу с ума. — Господи, да что я такого сказала?.. — Ирландской тётушке было не по душе то, что ты отличалась от остальных? — Я бы, наверное, не очень хотела об этом вспоминать, — в смятении говорит Патриция. Она убирает свою руку. — Целых десять, десять лет прошло, Лукас. Даже больше. мама мама папа дорогая Лилиан — Ты кого-то поцеловала, да? — Падди, у вас всё в порядке? — сурово спрашивает у бабочки чей-то тонкий, но громкий голос. Он раздаётся прямо у меня под ухом, хотя я ничего не слышу и не вижу. — Вот так хватать её — это обязательно, мистер? — Что ты сказал?.. — Я говорю: ты кого-то там поцеловала, Шетти? Умоляю, не отвечай мне. Давай я уйду. Давай я уйду. Патриция просто стоит и смотрит на меня, едва заметно покачивая головой. — Откуда ты знаешь?.. Её подружка выглядит так, будто сейчас бросится на меня. — Откуда я знаю? — Да, откуда ты знаешь? — Падди… — Марго, я же попросила тебя отойти, — неожиданно вставляет Шетти, встречаясь загоревшимися глазами с подругой. Они — разные-разные, и отдалённо напоминают Лилиан с Эшли. Марго очень хочет увести её как можно дальше, — я вижу это по её тонким пальцам, сжавшим бабочке рукав плаща, — но не двигается, потому что Шетти кажется потрясённой и встревоженной. Марго шепчет: — Падди, всё в порядке? — Да. За мной не нужно приглядывать. Ты можешь ехать домой, я смогу добраться и одна. — И ты серьёзно собираешься стоять тут на ветру? — Да. — Прекрасно, тогда я тоже постою. — Марго отпускает её и снова достаёт сигареты. — Вон ещё сколько. Целая пачка, гляди. — Ты потом посердишься на меня, если захочешь… Лукас. Марго, недовольная, отходит в сторону. — Лукас, скажи мне ради бога: что происходит?.. — Моя теория, в которой я хотел признаться, Шетти, — спрятав ледяные пальцы в карманы и прерывисто выдыхая, продолжаю я, — моя теория: ты поцеловала в этом городке парня года на три-четыре старше себя, и после этого вам обоим пришлось несладко. Вы вдвоём сидели у реки, названия которой я не помню, прямо на берегу, на траве, и поцеловались, а проходящие мимо хулиганы увидели вас и чуть не избили на месте. — Что? Она ничего не понимает. Я ничего не понимаю. Патриция качает головой сильнее и пытается отыскать на моём лице признаки шизофрении. — Что ты говоришь, Лукас?.. — Вы беседовали… О писателях и поэтах? О том, что тебе нужно сдавать книгу в понедельник, а корешок на ней порвался? Она просто стоит, опустив руки. Марго, закуривая неподалёку, перебегает глазами от меня к ней, от неё ко мне, от меня к ней. — Тот парень — это было весной, да? — рассказывал тебе о том, что доучивается без особой радости, потому что уже зачислен в университет? — Да, — ОЧЕНЬ ТИХО, ОЧЕНЬ ТИХО говорит Шетти. — Я не понимаю, откуда ты это знаешь и зачем говоришь. — Загвоздка в том… Я не понаслышке знаю. — Это всё ещё розыгрыш, да? — Загвоздка в том, солнышко, что этим парнем был я. — У меня красные, но до безумия спокойные глаза. — Если бы мы тогда сказали друг другу свои имена, всё было бы проще. Но мы общались без имён, да? Знали, где учимся, какие книги любим, каких людей презираем, но — никаких имён. Мой весенний мальчик стал весенней девочкой. Теперь она снова в полуметре от меня; снова достаточно близко, чтобы наклониться к ней и поцеловать. — Не может быть, — вполголоса произносит Патриция. — Я же абсолютно не узнала тебя. — Потому что ты права, — говорю я. — Прошло больше десяти лет. — Не может быть. — Вчера вечером… И сегодня утром меня посетило странное чувство. Чувство, что всё вокруг связано и крутится вокруг одной памяти, вокруг одних и тех же событий. Как это толково объяснить?.. Я думал о тебе, смотрел на свои фотографии, на сестру, потом поехал к Эшли и разговаривал с ней. Она многое помнит… Она сказала мне, что мальчик, с которым я сидел на берегу, был из ирландских иммигрантов. Ты не рассказывала об этом, просто говорила: проблемы в семье. И я думал: ничего особенного, и у меня они были. За поцелуй с тобой меня прибил отец, а ты ушла из школы и исчезла. — Я не могу поверить, что такое может произойти. — Видишь, твой акцент… Я так боялся и так злился на тебя потому, что ты вся неосознанно напоминала мне о прошлом. В первый раз, в апартаментах — о времени, когда надо мной, над нами смеялись все подряд. Джимми — это воплощение мальчишек на реке, если хочешь. Теперь это ясно как… День, а тогда я не понимал. И сердился. Прости меня. Я взрослый человек, но я не могу с собой совладать. Вся эта суматоха и галлюцинации, которые начались у меня после нашей встречи, объясняются тем, что ты — не просто глоток свежего воздуха, ты — часть очень особенного этапа в моей жизни. — У тебя были галлюцинации?.. — А по мне не было видно? Ты считаешь, нормальные люди ведут себя так, как я? — Нет, но… Видения? — Да, всячина из того времени, когда мне было семнадцать, а тебе… Тринадцать. Отец, который дерётся, мальчик, с которым я болтаю, городской собор, поступление в колледж, и то самое чувство, когда тебе кажется, что ты уже знаешь и понимаешь весь мир. Чёртова масса ощущений. Самое трудное и прекрасное время на свете. И ты сработала как… Спусковой крючок. Ты привела в действие что-то замершее, понимаешь? Шетти очень громко выдыхает, не обращая внимания на молнии, которые пускает в нас её рыжая приятельница, и твёрдо хватает меня за руку: — Я запуталась так, как никогда не путалась. — Ты часть моего прошлого, которое я абсолютно забыл, Шетти. Как только мы встретились, я начал вспоминать. — Ты считаешь… Боже мой, сейчас мне кажется, что ты и правда очень похож на него, — говорит она, вдруг глядя на меня совсем иначе. — Иди ко мне. Не спрашивая, она обхватывает моё лицо ладонями и с осторожностью приподнимает его, чтобы суметь получше разглядеть в свете где-то мерцающего фонаря. Я не шевелюсь. Со стороны, должно быть, это выглядит очень странно. Шетти пристально смотрит, проводит большими пальцами по моим щекам и шепчет: — Господи. Как если бы тот самый парень оброс и постарел. — Это правда: и оброс, и постарел. — Извини меня, дорогой, я… — Не извиняйся. — Я не узнала тебя, не узнала, не узнала… Десять лет?.. Но ты меня, конечно, тоже не узнал? Только почувствовал? — Как же я узнаю, если запомнил тебя мальчиком, а ты стала девушкой? — Как это потрясающе от тебя слышать: «стала девушкой»… Гормональная терапия творит чудеса, гость из прошлого, — нервным, но добродушным шёпотом признаётся Патриция. Она отпускает меня, прижимается головой к моей груди и с тихим свистом выдыхает. — Боже мой. Я незаметно обнимаю её одной рукой: — Представь, в каком виде я сюда ехал. — Я просто не могу в это поверить. Я не могу поверить, что можно так встретиться. — Но ты помнишь то, о чём я говорю? — Помню. — В её голосе отдалённо звучит что-то усталое и радостное одновременно. — Я помню, как нас с тем парнем… Нас с тобой, выходит?.. И впрямь чуть не убили. Кошмар. Сейчас это кажется смешно и глупо, а тогда было очень страшно, да? — Мои родители были в ужасе. — А моя тётя — набожная пьющая женщина, как ты думаешь, как она отреагировала? — О, набожная… — А ведь о том, что мы сделали, сразу все узнали, да? А что в этом было такого, Лукас? Что в этом было такого? Я тогда не понимала, и сейчас для меня это загадка. — Для мальчишек, которые на нас наткнулись, никакой загадки не было. Ты помнишь, как они крича… — Да, да, мальчишки… Они всегда где-то болтались без дела. Тогда двое побежали за мной — я очень хорошо помню — двое за мной, а двое за тобой. Ты же успел добежать до дома?.. — Да, прибежал. — И я успела. Я так быстро никогда не бегала, наверное. Очень испугалась. Я много нового от них узнала о себе. — Патриция… — И ты действительно — он? — Да. Послушай, с того случая мы не виделись. Эшли сказала, что ты больше не появлялась в Рокфорде. — Ах, ну это… Господи, — прерывается она и вдруг отстраняется. — Я расскажу тебе, что потом произошло, хочешь?.. — Больше всего на свете. — Больше всего на свете? Это очень громко. Но мы нашли друг друга, и это само по себе очень важно, да? Как после этого не верить в неслучайн… Пожалуйста, запиши мой номер. У тебя есть ручка?.. Или ты можешь дать мне свой, и я сама наберу… Господи, только что говорили с Грейс о том, что девочки спутываются с клиентами за её спиной, и вот она я… Но какой из тебя клиент? Я никогда не видела, чтобы кто-то так чужеродно смотрелся в борделе. — Ну, ты преувеличиваешь. — Я преувеличиваю? Лукас. — Что? — не сдержавшись, улыбаюсь я. — Ты вредный человек. — Она в сердцах крепко-крепко обнимает меня, а затем, подумав и как будто смутившись, отходит и ещё раз внимательно оглядывает. — Я помню, что тот парень тоже был ужасно вредным и ворчливым, так что, наверное, это правда ты. Мне кажется, что я никогда не чувствовал себя счастливее. Я говорю: — Спасибо. — Знаешь, как мне было здорово тогда? И вчера… Ведь правда неслучайно, что всё так вышло, да?.. Вот как получилось. Ведь это повод для радости? — Конечно. — Я неловко отвечаю на её объятия и протягиваю телефон дрожащими руками. Я не могу ничего скрыть, но чем больше волнуюсь, тем тише разговариваю. — Должен был отыскать тебя после побега, и отыскал. — А ведь ты чуть ли не единственное хорошее, что я помню с того времени. Её ладонь ласково проходится по моим волосам, и она, торопясь, начинает набирать свой номер: — Я думала: почему мы так легко общались в кафе, так шутили? Почему всё так быстро пришло в норму, стало похожим на дружбу, как будто мы друг друга уже сто лет знаем? А дело в том, что мы и правда знаем. Вот в чём дело. Разве так бывает? Я почти смеюсь. У меня на сердце — легко так, как никогда не было. — Такое встречается только в каком-нибудь кино. — Да и в кино тоже не встречается. Я смеюсь и развязываю себе галстук. — Пожалуйста, позвони мне завтра днём, Лукас, хорошо? Если ты не позвонишь, я буду трезвонить сама. — Я позвоню, — послушно говорю я, принимая свой мобильник из её потеплевших рук. — Как я, чёрт возьми, могу не позвонить? — Мне кажется, что мне нужно идти, пока я тут совсем не растеклась в лужу, или пока Марго не увела меня силой. — А ты всё-таки не сказала, что я придурок. Поверила мне. — Как я могу не поверить, если ты выглядишь в точности как тот выскочка и помнишь и говоришь такое, о чём не знает никто из моего окружения?.. Да и Лукас, знаешь, с проявлением эмоций у меня всё гораздо проще, чем у тебя. — Ну попробуй, подразни, подразни, — совершенно безмятежно, безо всякой угрозы говорю я, широко улыбаясь. Она облизывает губы и, смеясь, пожимает плечами. — Теперь до завтра?.. — До завтра… Позвони мне, не забудь, хорошо? Если ты будешь на работе — всё равно найди минутку. — Я обязательно найду. — Я пока буду бездельничать… Знаешь, я собираюсь на время переехать к Марго. — По понятным мне причинам. — По абсолютно понятным тебе причинам. — Я… Позвоню. — Я пробегаюсь глазами по контактам в телефоне. — Ты действительно записала себя как «Та Самая»? — Ничего мне про это даже не говори. — О-кей. — И знаешь что, Лукас? Знаешь что? — уже поворачиваясь к Марго и готовясь уйти, вдруг спрашивает Патриция, сияя и светясь как ребёнок. — Что?.. Я весь расстегнулся в счастливой, дрожащей лихорадке. Патриция весело указывает на меня пальцем и говорит: — Ты спросил: ты кого-то там поцеловала? Кого я там поцеловала, скажи? Я, Лукас, прекрасно помню, что поцеловал-то ты меня.