Имя Доктора

самоуничтожение через десять секунд Механический голос, запрограммированный быть аудиально приятным для большей части гуманоидных существ, методично даёт обратный отсчет. — Ривер, ты знаешь мое имя… — Доктор бессильно наблюдает за последними секундами жизни человека, который всех спасет. Женщины, которая выполняет его работу. девять восемь семь — Ты прошептала мне моё имя. Есть только одна причина, по которой я могу сказать кому-нибудь свое имя. — Он ничего не способен сделать ни для других, ни для нее. Наручник тяжело впивается в кожу запястья от бессмысленной попытки быть ближе к Ривер Сонг — будто бы если он будет продолжать тянуть, то каким-то образом окажется на ее месте. Но единственный, для кого он может сейчас сделать хоть что-то, это он сам. шесть пять — Есть только одно обстоятельство, при котором я могу это сделать. — Доктор жаждет услышать подтверждение очевидного. Точнее, не жаждет — боится. Этот вопрос от галлифрейца звучит, словно требование ответа на «сколько будет два помножить на два?», и самое проклятое и страшное слово во всем мироздании это «четыре». четыре — Тише, — шепчет Ривер с улыбкой. три две — Спойлеры. одна

***

Все, что остаётся от женщины по имени Ривер Сонг — копия сознания, навсегда законсервированная в самом большом в мире компьютере. Человеческая раса мечтала о Рае, Вальхалле, Сукхаватте с момента появления первых верований, и в итоге создала его, возведя на престол самих себя. Настоящая Ривер Сонг погибла вместо него — как делали до нее многие люди, которых так ненавидела судьба, что предписала им встретиться с Доктором. Доктор помнил каждого из них и каждый раз часть его умирала тоже — но он так привык прятать омертвевшие куски того, что люди испокон веков называли душой, глубоко-глубоко в сознание, что продолжал жить вполне себе сносной, полной впечатлений жизнью, каждый раз успешно сбегая в ТАРДИС. Но в этот раз он не мог убежать от себя самого — от той части себя, которая любила пытать его. У нее был свой собственный голос, давным давно украденный у мертвеца. Глумливый, жестокий, режущий правдой и играющий гиперболой, голос, повелитель которого сошел с ума от четырех барабанных ударов. Просто кое-кто любит пожестче. Жаль, что никто из твоих питомцев не любил садо-мазо. Кроме бессмертной ошибки природы, конечно же — ему это нравилось очень сильно. Та-ак страдать за тебя снова и снова. Но кто заставит страдать послушного, идеального Доктора за то, что он такой плохой хозяин своим домашним животным? Конечно же Мастер. Мастер в его голове обожал делать это. Наверное, Доктор и правда был мазохистом, раз дал тому, что люди назвали бы совестью, голос садиста, словно перекладывая ответственность за самобичевание на властного безумца — которого Доктор тоже не спас. Сейчас, однако, голос изводил его по совершенной иной причине. Кто-то снова выжил за счет другого — выжил, и теперь живёт, повенчанный с мертвецом. Доктор смотрит в потолок комнаты одного из лучших во вселенной отеля — Донна заявила, что после того, что они пережили, им необходим «человеческий» отдых, и он привез их на Полночь. Потолок кажется прозрачным, через него видны созвездия, которых нет на Земле, но на самом деле на Полночи их тоже нет — это искусно созданная проекция ночного неба над одной из планет Глизе 823… Или 832? Того красного карлика из земного Журавля, в общем. Или это небо планетки из Дельты Павлина? Рефлексия всегда плохо влияла на мозг повелителя времени, нагло забирая себе всю оперативную память разума. Ещё до свадьбы стал вдовцом. А до этого, кстати — потерявшим ребенка отцом. Да у вас талант, Доктор-Лекарь-Целитель — калечить не только своих собачек, но жену и детей. Садист-мазохист — что же скажут соседи за белым заборчиком? «Четыре» равно «жена». Есть только одно обстоятельство, при котором галлифреец может сообщить кому-то свое имя. Нет, конечно, он вступал в браки (похожие на Земные), заводил детей (исключительно непохожими на Земные способами) — ему почти десять веков, как-никак. Но никогда, ни разу за это время он не называл никому своего имени. И не собирался. Но хотел. Обоими своими сердцами хотел, но всегда знал — никогда не сделает этого. Теперь же ту, которой он хотел бы доверить свое имя, он никогда больше не встретит. Но скажет его другой. И сделает это добровольно. Как? Почему? Неужели он сможет почувствовать это желание снова? Он, конечно же, нет. Даже если бы Ривер Сонг узнала его сразу, даже если бы не сказала, что у него другое лицо, для Доктора было бы очевидно, что такое возможным сделала бы лишь его смерть. Regeneratio — «возрождение», «восстановление». Но истина в том, что восстановлению по-настоящему, в полной мере всякий раз подвергаются только воспоминания повелителей времени. Чувства, эмоции — химия, прихоти гормонов, ведут себя совершенно иначе в новехоньком теле. Что-то обрабатывается свежим мозгом так же, что-то — совсем по-другому. Сейчас Ривер Сонг является более полной копией, «регенерацией» самой себя в библиотечном компьютере, чем будет Доктор, когда получит новое тело. Он будет живым, не искусственным, способным на созидание — но совсем-совсем иным. Мальчик Джимми, видишь девочку в толпе? Ее зовут Дженни! Она твоя будущая жена. Ты будешь любить ее, у вас будут домик и лужайка, детки и собачки… Как, неужели ты не хочешь деток и лужайку? О, мальчик Джимми, ты любишь Лили? Но, Джимми, неужели ты забыл — Лили мертва. Но Роуз жива. Жива! Это главное, что позволяло Доктору держаться на плаву, что помогало ему не падать духом, когда он оставался один. Роуз в безопасности, Роуз с семьёй, с матерью, которую любит, с отцом, которого мечтала иметь, ей не нужно работать больше в магазинах одежды, она теперь защищает Землю совместно с организацией, которая выполняет в том мире роль Торчвуда, ее жизнь может быть такой же яркой, как его собственная… По меркам человека. И без него. Доктор старался не вспоминать их последнюю встречу — когда он не мог дотронуться до нее, не мог обнять, не мог коснуться мокрых щек. Когда не успел — глупец, девятисотлетний идиот, как ты мог не почувствовать ускользающие секунды! — ответить, высказать ни разу не произнесенные слова. Эти слова остались в горле, когда он смотрел на пустое место в ТАРДИС, где только что стояла она. Он проглотил их, смаргивая тихие слезы, и они до сих пор больно сжигали душу, заставляя задыхаться от воспоминаний о ее прекрасном, заплаканном лице. Он старался помнить ее смех, ее теплую ладонь в своей ладони, ее взгляд, в котором те слова читались каждую секунду, когда она смотрела на него. Им было так хорошо вместе и без этих слов. Им обоим было достаточно просто бежать вдвоем, бок о бок, плечом к плечу, сжимая ладонь, переплетая пальцы. Их счастье было безгранично, неограниченно, всепоглощающе, вечно. Ни одна мысль о том, что все может закончиться — неизбежно, как смерть, — не трогала их. Забавно. Такой исход был закономерен, как приливы и отливы на всех обращающихся вокруг своей оси и своей звезды планетах, на которых есть вода или ее подобие. Но Доктор был так счастлив, что если до разума этот факт и доходил, то совершенно не добирался до обоих его сердец. Доктор знал, что они не будут вместе всегда — он мог умереть, умереть по-настоящему, не успеть регенерировать. Роуз могла умереть — в самых невероятных сценариях своей собственной смертью, человеческой, от старости. Если бы она оставалась с Доктором, статистическая вероятность этого стремилась бы к нулю. Или могло произойти то, что произошло. Солнышко катится от Востока до Запада, океаны тянут к себе Солнце и Луна, вода кипит при ста градусах по Цельсию, леденеет при нуле, и на любимой Земле Доктор рушит жизни — все идёт, идёт своим чередом. Топ-топ. Если бы в тот день время и случайность не сыграли против них… Оборудование Торчвуда должно было работать безотказно, но почему-то рычаг вышел из положения «заблокировано» — разве могла Роуз, его смелая Роуз, позволить разлому закрыться, оставив часть армии далеков на родной планете, зная, что может сделать хотя бы один? Случись это на несколько секунд позже, и у Роуз хватило бы сил продержаться до закрытия разлома. Они были бы вместе. И, наверное, даже не осознали бы в полной мере, насколько были близки к концу. Пока Джимми не диагностировали раковую опухоль: твоя песенка спета, добрый Доктор. Что общего между рабами и мертвыми женами? Они любят все портить! Уды предсказали ему смерть. «Каждая песня подходит к концу» — это для него не новость. Но уды намекали на то, что это произойдет скоро. А теперь о неизбежности одним своим существованием заявляет Ривер Сонг. Сколько ему осталось? После закрытия разлома прошло уже несколько лет. Может, его песня будет звучать ещё с десяток или ему остался месяц — кто знает? Джимми-Джимми, разве это важно? Для Лили ты умер тоже — она уже оплакала своего хозяина и живёт своей печальной собачьей жизнью. Тебе осталось только подрасти, и у тебя будет новая собака, лучше прежней! Проблема жизни обычных людей, которых не запятнали повелители времени, была в том, что если умирал кто-то из близких, это было необратимо, по-настоящему, навсегда. Но в этом же было спасение разума. Ни один человек не будет мечтать, что возлюбленная восстанет из гроба. Но какая-то часть Доктора всегда, неустанно, эгоистично бредила исподтишка: а что, если разлом опять откроется? Что, если он увидит Роуз вновь?.. Втайне от себя он хотел этого — несмотря на то, что это значило бы конец времени, как такового. Конец всего, смерть вселенной и ее обитателей. Но они бы справились — починили бы все сущее, как сломанные часы, а взамен — остались бы вместе. Доктор не трогал эти фантазии и даже «Мастера» к ним не допускал. Но это было до проклятой снежной планеты искалеченных людьми удов. До встречи с Ривер Сонг во владениях вашта нерада. Может, если бы Роуз была с ним, уды не предсказали бы ему смерть, а Ривер Сонг не могла бы знать его имени. Но это уже случилось — как фиксированные точки во времени. И если бы Роуз «воскресла» в этом мире теперь, когда он знает о своем «диагнозе», это не изменило бы будущее — будущее, где мертв он, его чувства, и существует жена его будущей реинкарнации, имя которой — не Роуз. Повелитель времени очерчивает взглядом созвездия Глизе-Дельты Павлина — Басовый ключ, Бурак, Радио, Серафим, Микки Маус, Лун… В эту систему прибыли люди. Тогда это всё-таки небо Глизе 832 — планета Дельты Павлина никогда не была в списке потенциально пригодных для жизни. Зато Глизе 832 «c»… Нежные точки звезд постепенно расплываются перед глазами Доктора, чтобы смениться тьмой, а затем — тревожным сном, в котором Роуз, сумевшую отправить всех до единого далеков в небытие, затягивает в пустоту. Во сне он не кричит, во сне он отпускает рычаг, чтобы войти в пустоту вместе, держа ее ладонь в своей, но не может приблизиться к ней ни на дюйм, словно посторонняя сила отдаляет их друг от друга, и он ни на что не может повлиять. Но завтра будет новый день, он возьмёт экскурсию на бриллиантовый водопад, и может Донна тоже согласится поехать с ним. Он сможет отвлечься от мрачных мыслей о не своём будущем, снова сбежать от себя, и хотя бы завтра все будет хорошо. Разве на безопасной туристической планете что-то может пойти не так?

***

Доктор отвлечённо трогает палочкой твердое брюшко огромного черного жука. Донна сидит напротив, пытаясь воссоздать в памяти все, что заставил ее пережить абаддон. — Не могу вспомнить. Все ускользает — знаешь, когда думаешь о сне, а он как бы исчезает. — Повезло тебе с этой штукой. Это трикстер — меняет жизни едва заметным способом. В большинстве случаев вселенная компенсирует это, но с тобой получился огромный параллельный мир. — Но ты же говорил, параллельные миры закрыты. — Да, закрыты… Но ты создала вокруг себя свой. Забавно, такое часто случается именно с тобой. — Доктор смотрит на нее задумчиво. Он вновь соприкасается с параллельными мирами — мир повелителя времени невероятно тесен, если подумать. — Что ты имеешь в виду? — Ну, библиотека, а теперь это… — Издержки работы, может быть. — Донна, чудесная, сильная, яркая Донна опять отшучивается, не способная принять свою важность, свою исключительность. — Знаешь, иногда я думаю, что вокруг тебя слишком много совпадений, Донна. Я встретил тебя один раз, потом встретил твоего дедушку… Потом встретил тебя снова — во всей огромной вселенной я встретил тебя во второй раз, как будто нас что-то притягивает друг к другу. — Не глупи, во мне нет ничего особенного. — Нет, есть — ты замечательная. Вместо того, чтобы растерянно улыбнуться и выдать очередную колкость, Донна погружается в себя, вспоминая ещё что-то. — Она так говорила. — Кто? — Та женщина… Я не помню. — Теперь ее никогда и не было. — Нет, но она сказала, звезды… Она сказала, что звёзды гаснут. — Да, но это все больше никогда не случалось. — Доктор все ещё не выглядит удивлённым или заинтересованным, но Донна точно знает, что это важно. — Нет! Она сказала, что так во всех мирах. В каждом мире. Она сказала, что идёт тьма — даже сюда. — Кто она? — Доктор поднимает на нее взгляд и хмурится. — Я не знаю. — Как она выглядела? — Она… У нее были светлые волосы. — Как ее звали? — Оба сердца начинают стучать быстрее. — Я не знаю. — Донна, как ее звали? — Она сказала мне… Предупредить тебя. Она сказала два слова… Не может быть. Этого не может быть. — Какие два слова? Что она сказала? — «Злой волк».

***

— Что это значит? — Доктор выбегает на улицу, Донна бежит за ним — ничего нового. Кроме того, что все иероглифы на вывесках и плакатах сменились на загадочную фразу. — Доктор, что это? Что значит «злой волк»? — Это конец вселенной. Повелитель времени наспех вводит координаты Земли, отправляясь в условное настоящее и, прибыв на место, распахивает дверь. На типичной нетуристической лондонской улочке царит мир — её жители не знают ни о конце вселенной, ни о каких-либо волках, и просто ждут, когда молочник доставит молоко к их дверям. — Нормально. Все нормально. Ничего не случилось! — Донна совершенно не слышит радости в голосе повелителя времени и до сих пор не очень-то понимает, что должно быть не так. — Простите! Какой сегодня день? — Суббота, — охотно отвечает молочник. — Суббота! Хорошо. Хорошо, люблю субботы… — Взгляд Доктора бегает по окружающему их пространству. — Значит, я только что повстречала Роуз Тайлер? — Да, — отвечает он откровенно вымученно. — Но она же заперта в параллельном мире. — Именно. Если она может попасть из своего мира в твой параллельный мир, это значит, что стены вселенной разрушаются. Из-за этого всё в опасности, всё! — Доктор осматривается, ожидая найти на улице хотя бы какой-нибудь признак ненормальности. Улица, вопреки всему, совершенно в порядке. — Но как?! Вбежав обратно в ТАРДИС, Доктор начинает искать ответа у нее, касаясь консоли. Донна следует за ним, непривычно тихая и спокойная, в отличие от повелителя времени, с момента своего пробуждения. Полгода, прожитые в кошмарном сне, бывает, несколько сказываются на поведении. — Но, Доктор, — говорит она мягко, — не важно, что происходит — я понимаю, что-то плохое… Но ведь Роуз возвращается — разве это не хорошо? Доктор погружен в мысли о разрушении границ между мирами, о конце вселенной, Донна буквально видит, как шестерёнки крутятся в гениальной голове. Он смотрит на Донну в ответ — на пару секунд шестерёнки останавливаются, его лицо светлеет и улыбка на мальчишеском лице трогает губы и глаза. — Да. Через мгновение ТАРДИС встряхивает, словно попавший в зону турбулентности самолёт. — Что это, черт возьми, было?! — Донна терпеть не могла, когда самолеты попадали в зону турбулентности. — Слышно было снаружи! Доктор бросается к двери ТАРДИС, за защитным полем которой находится тьма — ни молочника, ни мира, где царит суббота, ни Земли. — Мы в космосе, — потрясённо констатирует Донна. — Как это произошло? Что ты сделал? Доктор снова мчится к приборам, с неверием изучая монитор. — Мы не сдвинулись с места, — взгляд мечется по экрану, пытаясь найти в показателях хоть одно разумное объяснение. — Не может быть. Доктор в два прыжка преодолевает расстояние до двери, вглядываясь в ни капли не изменившийся пейзаж. — ТАРДИС по-прежнему на том же месте, но ЗЕМЛЯ пропала. — Даже повелителю времени сложно осознать происходящее, что говорить о человеке рядом. — Вся планета — ее нет!

***

— Подумай, Донна, когда ты встретила Роуз в том параллельном мире, что она говорила? — Просто… Что надвигается тьма. — Донна хочет помочь, но она больше ничего не помнит. Они связались со всеми этими людьми, знавшими Доктора до нее, но это не помогало, напротив, Доктор продолжал нести потери — люди умирали и он винил себя, Донна знала это. А еще Донна знала, что Доктор надеялся встретить Роуз, но почему-то она не пришла. Доктор любил всех своих спутников, он хранил воспоминания о них в обоих своих сердцах и, Донна знала, они разбивались от каждого расставания. Донна не знала, сколько времени проведет вместе с этим одиноким девятисотлетним мальчиком и, по правде сказать, не хотела об этом думать. Она хотела бы провести так всю жизнь — до самой смерти путешествовать в ТАРДИС. Доктор-Донна… Она увидела всю семью повелителя времени, и это были только люди, дожившие до этого момента, но понимала, что Роуз была особенной. — Может, ещё что-нибудь? — Доктор в отчаянии — все зашло слишком далеко. Обычно он решает все проблемы с лёгкостью, словно по щелчку пальцев, но иногда случаются «Помпеи». Сейчас Донне кажется, что «Помпеи» возведены в сотую степень — наверное, так и есть, ведь на кону теперь двадцать шесть планет. Но Донна знает, кто может помочь — и все-таки она пришла. — Почему бы тебе самому у нее не спросить? Она смотрит за спину повелителя времени — да, это определенно она, светловолосая девушка из ее параллельного мира, Роуз Тайлер. Девушка улыбается, Донна впервые видит ее улыбку — она впервые видит ее счастливой. Роуз бежит к Доктору и тот несётся к ней навстречу, как мальчишка. Их два года разделяла вечность, а теперь между ними лишь половина улицы. Повелитель времени светится, словно Солнце — полностью утратив бдительность. — УНИЧТОЖИТЬ. Голос его злейшего врага это последнее, что он слышит, прежде чем погрузиться во тьму. Далеки — они тоже всё портят, Доктор. Как ты мог забыть?

***

Они гуляют под фонарями возле парка, который давно закрыт: на пустынной улице теплая ночь, но Доктору зябко, как бывает людям, когда температура держится на тридцати восьми и пяти по Цельсию. ТАРДИС, кажется, ждёт за углом. На небе ни единой звезды — фонари слепят глаза, так что Доктор опускает взгляд и смотрит на свою спутницу. Роуз, маленькая светловолосая девочка, ей лет семь. Он улыбается ей, но Роуз серьёзна. Она берет его за руку и смотрит в глаза с тревогой. — Доктор, нам надо спешить. Маленькая ладошка сжимает его ладонь. Они поворачивают на перекрёстке и Роуз ведёт его в здание с толстыми каменными стенами, словно у крепости, сохранившейся с земных средних веков — здесь получилось бы хорошее бомбоубежище. Но они не спускаются вниз, а идут наверх по лестнице, укрытой красной ковровой дорожкой. Дорожка ведёт в просторный бальный зал, в котором отлично смотрелись бы андроиды, ставшие когда-то кошмарами Ренетт Пуассон. — Привет, Доктор, — ослепительно улыбается ему Джек, салютуя бокалом с шампанским и возвращаясь к беседе с Донной. В свободной руке Джек держит внушительное оружие против далеков. В противоположном конце зала стоят Марта, Сара Джейн и Гарриет Джонс. Они тихо переговариваются, изучая какую-то карту. Марта одета в брюки расцветки хаки — она поднимает на него взгляд и, улыбнувшись, продолжает обсуждать что-то с собеседницами. Доктор осматривается и осознает, что никто больше не держит его за руку. Взгляд повелителя времени мечется по залу и Доктор бросается к лестнице. Он смотрит вниз и наконец замечает ее — девочка вглядывается в тьму за решетчатым окном, привстав на цыпочки. Но это не Роуз. Она поворачивается к нему, золотые глаза чуть прикрыты, из-под век струится свечение смерти. Доктор коченеет, с ужасом смотря на Злого волка в ответ. — Если хочешь не умереть, Доктор, спроси меня. Повелитель времени отступает на шаг, позади такое же решетчатое окно — остаётся лишь лестница вверх. Он бежит, перемахивая через две ступеньки, на каждом пролёте по-прежнему окна в решётках — третий этаж, четвёртый, шестой. Ничего, он доберется до крыши. Ниже слышится мягкий бег четырех лап, и звук соприкосновения с камнем когтей. Прохлада ночи встречает его наверху — на крыше нет телескопа, в который можно бы было вставить Кохинур, но у Доктора все равно нет бриллианта, а на небе нет луны. Зато у него есть звуковая отвёртка, а над крышей висят фонари — те же, что и над всей улицей. Прекрасные фонари, Доктор любит фонари. Злой волк бежит по крыше прыжками, не сбавляя темп, прямо на повелителя времени. Доктор направляет отвёртку на фонарь позади себя, и всё вокруг заливает яркий жёлтый свет. Злой волк отшатывается от него и, не успев сориентироваться в прыжке, падает. Доктор кидается на нее, прижимает к земле — и под его левой рукой лежит серый волчонок, не молодой волк, а совсем щенок. Она не скулит, лишь молча косит на него золотыми глазами. — Спроси меня Доктор, задай вопрос. — Что? — Ты и сам знаешь.

***

— Я с тобой, он промахнулся! Посмотри на меня. — Она улыбается ему, его Роуз. Как он скучал по её улыбке! — Роуз… Давно не виделись. — Он тоже улыбается в ответ. По крайней мере, надеется, что улыбается. — Да, да, знаешь, была занята немного. — Она сдавленно смеётся, обеспокоенно вглядываясь в его лицо. Доктор чувствует, что его снова утягивает в небытие. — Не умирай. Не умирай, боже мой! Не умирай…

***

— Один вопрос, Доктор. Ну же! Злой волк размеренно дышит, удерживаемая его левой рукой. Повелитель времени смотрит на правую руку, вытянув ее перед собой — она светится тем же золотом, что глаза Злого волка. Он переводит взгляд на волчонка и проговаривает слова, которых совершенно не понимает. — Сколько мне лет? Вопрос сам срывается с языка. Что за глупость? Будто он не знает свой возраст. Тем не менее Злой волк уверенно выдает единственно верный ответ. — Тридцать четыре.

***

Доктор продолжает смотреть на руку, которая уже пылает, как те фонари из видения. Волчонок исчез без следа. Вместо нее, слева, над ним, его Роуз. — Нет, — отчаянно шепчет она. — Я прошла весь этот путь… — Начинается, — вот и все, что он может ответить. Прости меня. Прости. Джек уводит Роуз и желает ему удачи. Больше никто из них ничего не может сделать. — Кто-нибудь скажет мне, что происходит? — Донна единственная, кто ещё пребывает в счастливом неведении. — Когда он умирает, — объясняет Роуз, сдерживая слезы, — его тело себя чинит… Оно меняется. Но ты не можешь! — Прости. — Доктор с болью смотрит на нее. Если бы он мог что-то придумать! — Слишком поздно. Я регенерирую. Тридцать четыре. Тридцать четыре. Как ему может быть тридцать четыре? Или не регенерирую? Ведь стоит только захотеть, и можно найти иной выход. В руку, например. Тридцать четыре. Энергия регенерации вливается в сосуд с его ДНК, как далеки в разлом времени. Она жжется, словно через него проходит ток, словно он отсидел ногу, но затекла не только она, но и все тело, и теперь оно пытается вернуться в свое нормальное состояние. Ох. Десяток секунд, которые для тела — его, его тела! — тянутся затекшими минутами, и от энергии не остаётся ни следа! — Так вот! — Доктор тяжело дышит — та ещё задача, остаться самим собой! — На чем мы остановились? — На его чудесной, полезной руке, разумеется. — Видите? Я использовал энергию регенерации, чтобы вылечить себя. Но как только я это сделал, мне и не надо было уже меняться. Да я и не хотел — с чего бы это? Вы только посмотрите на меня! — О, они смотрят, смотрят во все глаза на ничуть не изменившегося Доктора, который так привычно тараторит и выглядит настолько же умирающим, как если бы пробежал пару этажей вверх по лестнице. — Чтобы не дать энергии проделать всё до конца, я перенаправил ее остатки в биологически подходящий резервуар. А именно — в мою руку. Вон в ту мою руку, мою полезную, запасную руку. — Пока Роуз, Донна и Джек внимают ему, словно первоклассники, попавшие на урок физики, Доктор смотрит лишь на нее. — Помнишь Рождество? Я потерял ее в поединке на мечах — это та самая моя рука. — Ну же, Роуз, ответь. Пожалуйста. — Ну, что думаешь? Она поднимает на него взгляд и нерешительно двигается навстречу, будто бы подсознательно ожидая, что от Доктора могли остаться лишь голос и изображение. — Ты — по-прежнему ты? — Я по-прежнему я. Она верит ему, как всегда, и Доктор заключает ее в объятия. Его ладони ощущают слабое тепло, пропущенное ее курткой, обонятельные рецепторы — его прежние прекрасные обонятельные рецепторы — доставляют в разум информацию о пропитавшем структуру светлых волос холодном запахе улицы, через который, перебивая все остальные, ярко врывается в гиппокамп индивидуальный запах Роуз. Одно объятие стирает годы — рецепторы в пяти миллиметрах от головного мозга доставляют информацию напрямую в старую кору, пробуждая воспоминания о безграничном, неограниченном, всепоглощающем, вечном, словно оно никуда не исчезало и никогда не исчезнет. Сердца стучат медленнее, пока Доктор глубоко дышит солнечно-песчаным запахом, молекулы которого, встречаясь с обонятельными рецепторами этой регенерации, его тела, дарят волшебные, не сравнимые ни с чем ощущения. В памяти об опыте его прошлых воплощений не было ничего похожего — запах земной девушки, идеально подошедший повелителю времени, запах, который он жаждет больше никогда не забывать. Девушка, которую он никогда в жизни больше не отпустит. Его Роуз.