Противоестественно

Рядом тихо гаснет ночь беспомощных огней, И ко мне приходит пустота, и я иду за ней. Ближе к краю в памяти боль стирая Послушным пламенем, ведь что такое смерть? Я не знаю, я ничего не знаю Я просто вижу свет и в нём хочу сгореть… Вельвет — Прости

К обеду подъезжает машина и увозит весь хлам из квартиры, что я выгрузил заранее. Желудок ноет от голода, сигаретным дымом провонялась вся одежда, но я стараюсь не курить в квартире. Завтра придут потенциальные покупатели, а значит нужно придать моим «апартаментам» товарный вид. В одиннадцать, когда я уже полностью свободен и собираюсь лечь на диван чтобы поспать пару часиков, в дверь вдруг кто-то настойчиво стучит. В сонной голове отчего-то бьется в конвульсиях надежда, что это Владлен, но, конечно же, это не он. На пороге стоит Алек, безупречный как всегда. Новая стильная стрижка, сережка в ухе, пижонский прикид — в этом весь он. Самодовольная улыбка слезает с лица, когда я появляюсь на пороге. — Херово выглядишь, — вместо приветствия произносит он и проходит в квартиру, задевая меня плечом. Его голос разносится эхом по пустому помещению. — Съезжаешь? — Отъезжаю. Голос хрипит от долгого молчания, а моя нелепая шутка звучит жутко. Прикрываю дверь и прохожу на кухню. Здесь осталась вся мебель, но ничего более. Даже табуретку с расшатанными ножками вышвырнул. — Даже не буду тебя уговаривать, — осматриваясь вокруг, бормочет Алек, и в его голосе я не слышу ни капли сочувствия. Это должно задеть, но мне хорошо с ним, спокойно. Он не лезет в душу, принимая все так, как есть. И будто в подтверждение моих мыслей добавляет: — Ты конченый, Кайя. — Чего пришел? Алек ухмыляется. — Видимо, попрощаться. Ну, вообще я хотел пригласить тебя сегодня к себе. Соскучился по твоей горячей заднице, но, думаю, ты не в настроении. — Как видишь, — я только развожу руками. Блестящие глаза парня говорят мне, что разговор еще не окончен. — А, не парься. Сниму кого-нибудь. Но! Он тянется во внутренний карман и достает свернутый в несколько раз лист, вырванный из блокнота. — У меня есть кое-что для тебя. Можно сказать, плата за проведенные ночи. — Звучит обидно, — холодно произношу я. Не думал, что то, что происходило между нами, расценивалось им как съем. — Ой, да ладно, скажи еще, что ты обиделся, — Алек машет на меня рукой и расправляет лист. Вижу написанный номер телефона. Код не наш — какой-то другой страны. — Это, друг мой, — телефончик Никиты. Новый номер, который попал ко мне по чистой случайности. Я забираю бумажку из его рук и понимаю, что мои губы растягиваются в улыбке. Непривычное чувство, почти болезненное. — Это просто… потрясающе. Когда Алек уходит, я накидываю на плечи ветровку, которую нашел в своих старых тряпках, и выхожу на улицу. Ночью метро не работает, и я добираюсь до дома Владлена на такси. Долго думаю, куда бы пристроить записку, и решаю просто просунуть ее в щель между дверью и коробкой. Уверен, никто ее не заберет — дом элитный.

***

Шум вокзала заглушает все остальные звуки, но самое главное, что он заглушает голос Арбениной в моей голове, настойчиво уговаривающий меня «с любимыми не расставаться». Я выкидываю рюкзак в ближайший мусорный бак и сую руки в непривычно пустые карманы. Деньги лежат где-то во внутреннем, а телефон мне больше не нужен. Все рассчитано до мелочей — такси уже ожидает, закладка уже на месте. Убийственная доза, уж мне-то не знать. Сколько раз меня откачивали? Сколько раз я был за гранью? Все это не важно. Только паспорт у меня остался — уж его-то нужно уничтожить. Подъезд, облупленная батарея, пакетик с белым порошком и, конечно же, стерильный шприц, даже есть ремень. Сервис, как говорится. Я прячу все свое добро по карманам и поспешно сваливаю. Ухожу к реке. Я хорошо знаю эти места. Частенько бывал здесь с родителями — раньше в этом городе жила бабка. Потом померла, конечно. Возле реки так тихо, что звон сверчков почти оглушает. В кармане купленный по дороге шоколадный батончик, пачка сигарет и белая смерть. О, какая сладкая белая смерть. Немного жаль, что нет алкашки, но, возможно, спьяну я не попаду, куда надо. Вот тут, под оливой камень. Он никуда, конечно же, не делся. Куда ему деться-то? Камни статичны, их жизнь понятна и размерена. Моя тоже, в принципе, статична — постоянный кромешный пиздец. Закуриваю и, зажав зубами сигарету, щелкаю зажигалкой. Паспорт тоже горит медленно, нехотя, обжигая пальцы. Плавится обложка, съеживается фотография, где мне четырнадцать. Я такой здесь невинный, милый. Я еще не понял себя, не узнал про свое уродство. Я еще ребенок. Даже симпатичный. Смотрю в глаза своему прошлому, удивляясь, и почему раньше не замечал, какие они большие и красивые. Очень выразительные, обрамленные густыми черными ресницами. И вообще лицо миловидное, с мягкими приятными чертами. Кровожадное пламя пожирает призрака прошлого, унося с собой последние крупицы сомнения. Вспоминаю Макса и Софи. С Максом я так и не попрощался, но, может, оно и к лучшему. Не хочется пятнать его своей грязью. Все вырученные за квартиру деньги я перевел на счет Владлена, уверен, он найдет им применение. А еще уверен, что если Алек не обманул и телефон Никиты настоящий, то и его, крысу, найти смогут. Паспорт сгорает дотла, я слежу, чтоб ни один кусочек не остался без поцелуя пламени. Серый пепел и кусок горелой обложки выкидываю в реку. Течение унесет его и смоет последние следы только вот… До меня вдруг доходит, что я есть в полицейской базе. Это осознание бьет так сильно и так больно, что я почти чувствую, как задыхаюсь. Нет! Так нельзя! Это несправедливо! Почти с ненавистью смотрю на свои ладони. Мои отпечатки у них есть. И если они начнут искать… Достаю порошок и понимаю, что в кармане нет ни копейки. В прямом смысле слова — всю сдачу с шоколадного батончика я оставил на кассе. Обезумевший взгляд падает на камыш. Он достаточно сухой, но ведь это… Выбора нет. Я пробираюсь вглубь камышей, слыша, как снуют под ногами ночные жители, как змеи шуршат по траве, и безумие прорывается наружу. Стебли цепляются за ноги, и я едва ли не падаю. Будто природа против своего сожжения. Моего сожжения. Я смеюсь, сначала тихо, почти неслышно, а потом хохот пробивает меня, и я уже трясусь, как ненормальный. Бензинчику бы… Уже давно забытыми, казалось, движениями готовлю себе дозу. Тройную дозу. И коня убьет, не то, что меня — голодного, полуживого. Закатываю рукав, пережимаю ремнем. Готовлюсь. От внезапно стукнувшего по темечку осознания ситуации становится гадко. Хочется выть и плакать, но какой в этом смысл? Щелкает зажигалка. Один раз, второй, третий… Поджигаю траву совсем близко — она горит сперва неохотно, но цепная реакция делает свое дело. Ветер сделает все остальное. Камыш горит быстро, и я поспешно сажусь на землю — комары лезут в лицо, но я подозрительно спокоен и мне насрать на укусы. Насрать даже на жар, лижущий кроссовки. Я думаю только об одном — пусть мое тело сгорит до такого состояния, чтоб точно не опознали. Это ведь реально, да? Игла входит в кожу, и удивительно, как со столь дрожащими руками я попадаю в вену. Вижу, как она бьется под тонкой, словно пергамент, кожей. Секундный кайф, забытый, но такой желанный. Это похоже на сотни тысяч оргазмов, бьющих в голову. Образ Владлена стирается из памяти грязной тряпкой. Я чувствую запах мокрого мела и занозу, что так больно и глубоко вошла в палец, когда я провел рукой по свежевыструганной доске. Водоворот звуков, мигалки, бьющие в глаза, когда меня впервые повязали менты. Боль от ударов в живот от сокамерников и боль в рассеченной брови. Как щекотно скатывается кровь по лицу и мамины слезы. Я даже вспоминаю вкус слегка горьковатого парного молока и кислого козьего сыра. А запах шашлыков, которые готовил отец? А горячий какао с карамелью и зефирками, которое я пил, сидя на даче не так давно. И унижение, когда я, как заправская шлюха, отсасывал и подмахивал Никите и его своре. Вот так и проносится жизнь перед глазами. Я будто пытаюсь что-то нащупать, какое-то чувство, но так и не могу его различить среди такого множества других. Я чувствую, как сжимается сердце от боли, как бешено стучит кровь в висках, и чувствую, что трава рядом со мной горит. Кажется, сейчас начнет плавиться синтетическая футболка. Джинсы поддаются менее охотно. Затошнило. Блеванул бы, да уже никаких сил нет. Не очень красивая смерть, но я выбираю её.