Стардаст

      Заурядная песня с поверхностным текстом, смесь сладковато-приторных духов и мягкая, густая, лоснящаяся шерсть под пальцами. Рафаэль пытался вчитаться в научную статью, посвящённую введению в эксплуатацию новой модели робота-ассистента для помощи хирургам при трансплантации и внедрении имплантов, а заодно сделать необходимые заметки на будущее, поскольку защита диссертации была уже на носу, новизна и актуальность данных находилась в приоритете, однако собака продолжала игриво ворочаться на коленях, подставлять живот для почёсываний и перетягивать на себя всё внимание. Длиться это могло ещё долго, но в конечном итоге Пирожок, услышав приближающиеся шаги, спрыгнула с софы и, завиляв пушистым хвостом, подбежала к двери.       — Закончила, закончила, закончила! — радостно пропела вошедшая в просторную, светлую раздевалку Сариса, которая сразу взяла собаку на руки и принялась осыпать её мордочку поцелуями. — Сегодня всё смонтируют, а уже завтра выложат, представляешь? Представляешь, да? — продолжала сюсюкаться Сариса, в перерывах между поцелуями, и пусть Пирожок мало что понимала, щенячьего восторга ей всё равно было не занимать. Тем временем и сам Рафаэль, отключив экран, поднялся с софы, отчего Сариса вмиг перевела взгляд горящих глаз на него. — В этот раз вышло просто потрясающе, вот увидишь.       — Не сомневаюсь, — заверил Рафаэль и, подойдя ближе, оставил на чужом виске быстрый поцелуй, в качестве «похвалы» за проделанную работу. Сариса тут же расплылась в смущённой улыбке, однако, призадумавшись о чём-то, неловко нахмурилась и отвела взгляд.       — Встречу с меценатами запланировали на послезавтра, а в конце декады будет ещё одна, и если всё пройдёт удачно, то… Боюсь, что нам с тобой придётся ещё немного повременить, — она говорила почти что шёпотом, утопая в мнительной, тревожной растерянности, тогда как Рафаэль лишь бережно убрал выбившуюся из причёски тёмную прядь Сарисе за ухо, как бы прося не принимать всё близко к сердцу.       — Не волнуйся, я всё понимаю.       И он действительно понимал, вошёл в положение, что на месте Рафаэля сделал бы далеко не каждый. Развод с лидером Центрального Кластера остался позади, статус Первой леди был утерян, и тем не менее Сариса по-прежнему являлась не только обеспеченной, но и крайне известной, влиятельной и популярной персоной, как среди высшего общества, так и в социальных сетях. И свою платформу она решила использовать на благо общества, посвятив всю себя благотворительности и сконцентрировавшись в первую очередь на Земле и её жителях. Наладить коммуникацию, организовать поставки продовольствия и медикаментов, обеспечить обмен специалистами в разных областях, заново отстроить города и инфраструктуру. И множество других амбициозных и нуждающихся в реализации и финансировании проектов, поскольку новое правительство Единой Нации даже при желании не могло уделить время абсолютно всем насущным земным вопросам, однако отношения между колонистами и землянами по-прежнему оставались напряжёнными. Далеко не все колонисты рвались помогать тем, кто ещё недавно им угрожал и устраивал на их территории теракты, и далеко не все земляне жаждали получать «подачки» от тех, кто презирал и эксплуатировал их столетиями.       По этой причине Сариса и вызвалась стать мостом между двумя враждующими берегами, ради чего связывалась со всевозможными организациями, предлагая себя в качестве безвозмездного амбассадора и публичного лица, которое будет привлекать внимание, давать интервью, посещать благотворительные приёмы и искать спонсоров. И если раньше Сариса делала подобное в качестве политической фигуры и по чужой указке, то теперь у неё появилось куда больше независимости, что очень подкупало общественность. Молодая, красивая, отзывчивая, полная энергии, энтузиазма и вкладывающая всю душу в своё дело. Это определённо заставило очарованных богатеев пусть и не из искренних побуждений, но всё же расщедриться, что уже приносило весьма впечатляющие результаты.       Но, к сожалению, за всем этим скрывалась и тёмная сторона. Теперь в чужих глазах Сариса была свободна со всех смыслах, поэтому находилось немало тех, кто оказался совсем не против получить «вознаграждение» за свой вклад в общее дело. От всех этих роскошных подарков и приглашений на ужин в лучшие рестораны Сариса, естественно, вежливо отказывалась, но не все были готовы охотно это принять, и прерывание дальнейшего сотрудничества и спонсирования казалось ещё не самым плохим вариантом. Во всяком случае, прямой угрозы жизни и безопасности пока что не возникало, так что и в круглосуточной опеке Рассвет не было нужды, к тому же защитить Сарису от голодных до скандалов журналистов и распускающих грязные сплетни злопыхателей она уж точно не сможет. Развод и так слегка подкосил безупречную до этого репутацию, а лживые слухи могли всё это дело лишь усугубить, поэтому не хотелось даже предполагать, какую реакцию вызовет новость о том, что Сариса, на самом-то деле, уже давно в отношениях, так ещё и с каким-то «неизвестным простолюдином».       На свой счёт Рафаэль это не принимал, поскольку прекрасно отдавал отчёт тому, на каких столбах держалась репутация публичных личностей. Преданные поклонники и большая часть аудитории не отвернётся, свою известность Сариса не потеряет, но определённые нежелательные последствия, само собой, её настигнут и напрямую затронут благотворительную деятельность. Пока что Рафаэль метался между Центральным кластером и Южным, между своими апартаментами и апартаментами Сарисы, поэтому отношения удавалось скрывать без особых хлопот, однако рано или поздно правда всплывёт наружу, и до этого момента следовало выжать из сложившихся обстоятельств всё до последней капли. Сариса чуть ли не впервые в жизни строго отстояла свою позицию перед матерью и посвятила себя чему-то по-настоящему значимому, она хотела помогать, хотела приносить реальную пользу, хотела, чтобы её воспринимали всерьёз и перестали видеть в ней лишь симпатичную, наивную глупышку. Для Сарисы это было важно, а Рафаэль не считал себя вправе давить, выставлять условия, сроки и требовать официального признания этих отношений. Сарисе и так было жутко стыдно их скрывать и в очередной раз обманывать всех вокруг, но на кону стояла помощь землянам, и ради этого можно было поступиться принципами. К тому же с собой Рафаэль был честен: эта новость притянет чрезмерное внимание непосредственно к его персоне и… к его не совсем складной биографии, чего ему бы совершенно не хотелось, так что скрывать правду как можно дольше было и в его собственных интересах.       В конце концов, счастье любит тишину, разве нет? Главное то, что происходило между ними на самом деле, и общественность в такие моменты уходила на второй план. И тем не менее Сариса не могла перестать себя накручивать. Ей казалось, что она будто бы снова предавала Рафаэля, их чувства друг к другу и пренебрегала этими отношениями. Даже сегодня они собирались наконец-то, впервые за долгое время, провести день вместе, но Сарисе внезапно позвонили и попросили записать короткое видео для презентации на день раньше. Это была небольшая частная компания, которая исследовала методы физиологической адаптации, что могли помочь землянам лучше приспособиться к условиям пребывания в космических колониях. Для кого-то такие резкие изменения среды могли показаться совсем незначительными и неощутимыми, а для кого-то они могли стать фатальными, и предвидеть это заранее, имея в распоряжении лишь отстающие земные технологии, порой было банально невозможно. Эти исследования будут спасать жизни, и каждый день мог стать для кого-то решающим, поэтому, вопреки заметным сомнениям Сарисы, Рафаэль тогда молча кивнул, намекая ей соглашаться.       Не всё в этом мире будет происходить строго по плану, необходимо правильно расставлять приоритеты и учиться чем-то жертвовать, порой чем-то личным и крайне важным. Рафаэль отчётливо это осознавал, поскольку всегда старался мыслить шире и проницательнее, быть благоразумным реалистом, и, видимо, именно поэтому в конечном итоге угодил в медицину. К тому же съёмки не должны были занять много времени, так что вместо того, чтобы возвращаться в апартаменты, Рафаэль решил подождать в раздевалке вместе с собакой и заняться чем-то не менее полезным. Сариса и вправду закончила намного быстрее, чем предполагалось. Ничего ужасного не случилось, даже конец света не наступил, и, судя по тихому вздоху, Сариса всё же начала постепенно примиряться с таким положением дел.       — Так мы… ещё успеваем сходить куда-нибудь? — заманчиво промурлыкала Сариса, невинно захлопав ресницами, поскольку уже знала ответ на этот вопрос.       И Рафаэль даже собирался предложить несколько вариантов, но теперь уже его прервал сигнал собственного экрана, причём сигнал весьма… настораживающий. Рафаэль совсем не припоминал, чтобы хоть раз устанавливал именно этот звук. Сариса тут же считала лёгкое замешательство, поэтому прильнула ближе и быстро поцеловала Рафаэля в губы.       — Я переоденусь и подойду, можешь не спешить, — успокоила она и, заботливо пригладив воротник его пальто, направилась вглубь раздевалки, чтобы сменить брючный костюм на прежнее изумрудное платье с открытыми плечами и пышными рукавами. — Все вместе погуляем, а потом пойдём домой, помоем лапки и отварим кому-то вкусной-вкусной курочки, — Сариса вновь переключилась на Пирожка, ведь по-прежнему держала её на руках, чтобы собака тоже осталась тут и не отвлекала Рафаэля, который, проводив этот трогательный дуэт взглядом, поспешно покинул раздевалку.       Удостоверившись в том, что людей поблизости не было, Рафаэль первым делом зашёл за угол, активировал экран и позаботился обо всех камерах и датчиках на пути. Присутствие Рафаэля в этом месте полностью сотрётся со всех носителей лишь после того, как он его покинет, о чём своевременно позаботится специальная прога, а пока что было достаточно изолировать от посторонних глаз и ушей хотя бы одно помещение. Выбор пал на пустующий балкон в конце коридора, окутанного слабым ароматом кофе из лаунж-бара, что проникал сюда со стороны лестницы. И как только Рафаэль вышел на этот полностью застеклённый балкон, то сразу заблокировал за собой дверь, на которой высветилось оповещение об уборке и извинения за причинённые неудобства.       Отсюда открывался впечатляющий вид на колонию, что простилалась далеко внизу, утопала в неоновой полутьме и пребывала в своей привычной предновогодней суете, а верхний пояс казался поразительно близко, отчего, сквозь плотный слой стекла, хорошо виделся открытый космос и размытые очертания пролетающих неподалёку кораблей. В последнее время в столичных колониях набирали всё большую популярность такие вот «островки», отдельные небольшие платформы, чем-то напоминающие старые дирижабли, что парили среди искусственно созданных облаков и медленно облетали ближайшие районы, после чего спускались обратно на стоянки, провожая старых гостей и приглашая на борт новых. Отличное место для роскошных ресторанов, торжественных мероприятий, личных деловых встреч и эффектных съёмок как для кино, так и реклам, что и стало причиной нахождения здесь сегодня. Каждое помещение было покрыто изнутри дизайнерскими панелями, которые можно было запрограммировать на подходящее под конкретную ситуацию оформление, с особым вниманием к стилю и деталям, в то время как этот открытый балкон представлял собой более живой, естественный уголок. Колонны и арки, вокруг которых обвивались утончённые лианы клематиса, розовато-пурпурная вода затекала под извилистые, подсвеченные дорожки, ведущие к скамейкам, и устремлялись прямиком к высокому фонтану со скульптурой двух возлюбленных, что создавало уединённую, чарующую атмосферу. Нужно будет обязательно показать Сарисе это укромное место, ну а пока Рафаэлю стоило сосредоточиться на кое-чём совсем другом.       Странный сигнал был вызван оповещением о пришедшем мэйле, и Рафаэль понял это в тот момент, когда открыл экран ещё в коридоре, но ознакомиться с содержанием смог лишь сейчас, предварительно себя обезопасив. Отправителем точно был не Флэзо и не Декабрь, которые, конечно, могли принудительно изменить сигнал, чтобы привлечь внимание, однако подобного за ними ранее замечено не было, и в то же время столь нагло забраться в хорошо защищённый экран Рафаэля и похозяйничать там был способен явно далеко не каждый, что закономерно превращало ситуацию в крайне неоднозначную. Не собираясь и дальше тянуть, Рафаэль, подойдя к скамейке у самого края балкона, вывел на проекцию своего экрана список всех пришедших за последнее время мэйлов, сосредоточившись взглядом на самой верхней, ярко подсвеченной строке. Отправителем числилась компания по производству мороженного, что кому угодно могло показаться обычной, непримечательной рекламой, но только не Рафаэлю, который терпеть не мог мороженное. И об этом он, на самом-то деле, принципиально не распространялся, что мгновенно сужало круг подозреваемых, решивших таким способом замаскировать истинного отправителя, до одного единственного человека, хотя… уже и близко не человека, если быть совсем точным. Осознание этого факта вроде бы и успокоило, а вроде бы и напрягло сильнее прежнего. Впрочем, Рафаэль, с короткой заминкой, всё же открыл мэйл от мамы и, промотав саму рекламу, пробежался глазами по одинокой, замаскированной под фон строчке текста, что притаилась в самом низу.       «В наши планы не входило твоё с ней сближение.»       Рафаэль задумчиво поджал губу, вернулся к самой рекламе и, лишь спустя минуты полторы пристальных поисков, всё же нашёл на пёстрой, завлекающей картинке крохотную область, чуть отличимую по цвету от остальных. Нажатие на неё автоматически вывело на проекцию процесс подключения к одному из тех анонимных чатов, что обходили защиту сетевых спутников, из-за чего практически невозможно было отследить ни их первоисточника, ни их участников. Зачастую чем-то таким пользовались члены мафии, наркоторговцы, преступники и другие не менее «приятные» личности, жаждущие замести следы своей деятельности в сети. И Рафаэль испытывал смешанные ощущения от некоего единения с этими людьми, однако иначе он никак не сможет один на один пообщаться с матерью таким образом, чтобы об этом моментально не узнал Флэзо, который, вполне вероятно, припрятал на экране Рафаэля особую мониторящую прогу. Вскоре на проекции возникло тёмное, почти чёрное поле личного чата, где Рафаэль и принялся набирать текст.       «Это часть нового плана, в который ты посвятила меня перед смертью, поэтому у тебя нет о нём информации. Период создания?»       «Первый квартал триста двадцать второго года, точнее тебе знать необязательно.»       Ответ всплыл в чате незамедлительно и сразу же расставил всё по своим местам. Подлинник матери был уничтожен, ведь возникшие неполадки намертво скрепили её с последней оболочкой и не позволили сменить тело, и пусть она всё ещё могла изредка создавать копии своего уже оцифрованного сознания, это тоже давалось ей непросто. Эту процедуру Захария с разными интервалами проделывала на протяжении всей своей многолетней жизни, храня копии в труднодоступных физических носителях, будь то пылящийся на полке сервер или отключённый андроид на складе, заваленный грудами хлама. Это должно было предотвратить попадание копий не в те руки, но, по-видимому, трезво осознавая приближающуюся кончину, свою последнюю копию Захария решила всё-таки выпустить в единую сеть.       Тем не менее Рафаэль прекрасно осознавал, что это была уже не его мама, а лишь те жалкие крупицы, которые от неё остались. Бесплотный цифровой призрак, что гулял по сети, прятался в самых потаённых её уголках и впитывал в себя огромные объёмы данных, обучаясь и совершенствуясь с невероятной скоростью. И если последние четыре года призрак действовал пассивно и скрытно, то относительно недавняя смерть подлинника, которую можно было распознать по громким новостям, слухам про уничтоженную станцию и смерти причастных к верхушке Трискелиона личностях, перевела копию в активную и динамичную фазу, из-за чего она первым делом и связалась с Рафаэлем. Однако Захария всегда отличалась хитростью и дальновидностью, так что она бы никогда не запустила в сеть собственную копию, предварительно её не «отредактировав». И даже если Рафаэль сейчас спросит у неё про технологию оцифровки сознания и его переноса в живые оболочки, то в ответ не получит абсолютно ничего информативного и полезного. Мама хотела унести как можно больше секретов с собой, чтобы ими не воспользовался в своих личных, гнусных целях кто-то посторонний. И своего сына она никогда не причисляла к этим «посторонним», наоборот, он был ей ближе, чем кто-либо в этом мире, и все её действия всегда были нацелены исключительно на то, чтобы его защитить.       Своего отца Рафаэль никогда не знал, а свою биологическую маму помнил довольно плохо. Тем немногим, что всплывало в голове при её упоминании, был дым сигарет, стойкий запах перегара, нескончаемые крики и куча незнакомых людей в их небольшой квартире на самых нижних этажах. Рафаэль с малых лет был предоставлен сам себе, поэтому предпочитал проводить время на улице, где было куда безопаснее, тише и чище, чем дома, и где можно было полюбоваться огнями ночной колонии, что сверкали вдалеке между высокими-высокими зданиями, в которые ему так хотелось попасть и увидеть всё собственными глазами. В одну из таких ночей к нему и подошла Захария, предложив проводить до дома, очевидно, посчитав, что ребёнок лет четырёх банально потерялся. Тогда она уже забрала себе тело сестры Дрэйпера, закончила гвардейскую академию и проходила службу в Южном Кластере. Этот акт заботы в ту ночь был частью её работы, а Рафаэль не привык перечить взрослым, поэтому осторожно, совсем несмело вложил свою руку в её ладонь. Рафаэль довёл Захарию до своей квартиры, кое-как отвечая на наводящие вопросы, но, увидев происходящее внутри, переступить порог она ему не позволила. Она лишь крепче сжала руку Рафаэля в своей, притянула его ближе к себе и одарила нежным, проникновенным взглядом, который навсегда отпечатался в памяти.       В ту квартиру Рафаэль не вернулся и с той самой ночи свою биологическую маму он больше не видел, исключительно в качестве андроида с её внешностью и голосом, которого обычно убирали подальше в кладовку и включали лишь на случай каких-нибудь важных мероприятий в школе или других публичных местах. Звучало жутковато, если задуматься, но тогда, для детского ума, всё воспринималось иначе, будто игра со своими определёнными правилами и условиями. Захария сразу поняла, насколько сообразительным и смышлёным был Рафаэль, поэтому знала, что он точно сохранит их «тайну» и не расскажет о ней никому. Она хотела его обезопасить, потому ни при каких обстоятельствах они не должны были быть связаны официально, ради чего и приходилось поддерживать видимость того, что Рафаэль всё ещё проживал со своей работающей из дома мамой и что никаких подозрительных и кардинальных изменений в его биографии не было.       Но настоящей мамой для него в итоге стала Захария, которая, разумеется, не могла быть рядом с ним постоянно, и поэтому вместо себя она оставляла андроида с копией своего оцифрованного сознания, хотя и сама появлялась довольно часто, всегда принося с собой теплоту и улыбку. Относиться к Захарии можно было по-разному, как и оценивать все совершённые ей когда-либо поступки, однако непосредственно в роли матери она была… замечательной? Не то чтобы Рафаэлю было с чем сравнивать, но у него не получалось вспомнить ни единой ссоры, спора, требования, а наказания уж и подавно. Она была очень чуткой, внимательной, умела настаивать на своём, но никогда не переходила на приказной тон, предпочитая спокойно разговаривать и приводить рациональные аргументы. Или же секрет успеха заключался в том, что Рафаэль был ангельским ребёнком, и это вполне тянуло на правду. Захария учила его готовить и поддерживать чистоту в доме, прививала самостоятельность, мудрость, отзывчивость к окружающим, любовь к искусству и утончённому стилю в одежде, объясняла важность этикета, манер и уважительного общения с девушками. Она рассказывала о Земле и о неповторимой красоте её природы, рассказывала о землянах, об их истории и развитии, а затем о создании Единой Нации и о колонистах, то и дело вспоминая интересные события из своей жизни, поскольку видела, как сильно горели глаза Рафаэля.       А ещё у неё была целая коллекция старых, напечатанных на бумаге книг, к которым Рафаэль пристрастился особенно сильно, поэтому мог часами разглядывать выцветшие иллюстрации на пожелтевших листах. Мама никогда не ограничивала его в увлечениях, и пусть перепробовал он довольно много, ничто не увлекло его так, как учёба и наука. Рафаэль так и не стал тем самым вундеркиндом, способным играючи перепрыгивать по нескольку классов за раз, но он определённо был одарённым, а ещё очень трудолюбивым и старательным, что и преобразовывалось во впечатляющие результаты. В этом плане мама никогда на него не давила, лишь мягко наставляла и умело помогала с любым домашним заданием, словно безоговорочно знала всё на свете. Однако время шло, Рафаэль взрослел, становился более рассудительным и в один момент он ясно осознал, что его жизненная ситуация была, мягко говоря, крайне необычной, неестественной и откровенно пугающей, но он не был наивным дураком, готовым уничтожить это всё ради… крохотного шанса заполучить «правильную» семью? Рафаэль жил лучшую жизнь из возможных, на его скромный взгляд, ему выпала уникальная возможность, которую он бы ни за что не променял на заурядную жизнь своих одноклассников. И тем не менее оставался один вопрос, который не давал ему покоя. Почему именно он?       Захария ни раз признавалась, что за прошедшие триста лет на её пути попадалось много детей, о которых она заботилась в том или ином виде, однако только к Рафаэлю она привязалась настолько сильно. Она не манипулировала им, не подсаживала в голову навязчивые идеи, не выращивала из него удобного помощника, чтобы потом воспользоваться им в своих интересах, наоборот, мама всячески отгораживала его от своих личных, сомнительных дел, по причине чего Рафаэль не был осведомлён о них настолько, насколько, казалось, должен был быть. Она поддерживала его намерения связать свою жизнь с медициной и обучала как фундаментальным основам, так и малоизвестным знаниям, но никогда напрямую не говорила о тонкостях технологии оцифровки сознания. Она честно рассказывала о грандиозности своих планов и намерении изменить мир, но не называла конкретных дат, не говорила о местонахождении своих секретных баз и не упоминала важных имён соучастников, абсолютно ничего, не считая редких, непроизвольных исключений, ведь чем больше Рафаэль будет знать, тем большая опасность могла подстерегать его в будущем. Она надеялась, что он проживёт спокойную, счастливую, долгую жизнь, а не будет рисковать ею в попытках реализовать амбиции матери. Возможно, по прошествию лет, даже её начало тяготить одиночество и неизбежное увядание окружающих её людей, ведь всему живому, рано или поздно, захочется ощутить искреннюю любовь, и никто во всей Вселенной не был способен подарить больше безусловной любви, чем ребёнок. Рафаэль был её сокровенным и существующим отдельно от всего остального мира уголком, где её всегда ждали и где ей были по-настоящему рады. И именно это она так стремилась защитить, намеренно оставляя Рафаэля в тени, далеко позади себя.       Пользовалась ли она им? Да, наверное, это можно было сформулировать таким образом, но Рафаэль всё же видел эту ситуацию под совершенно другим углом, потому никогда не держал на Захарию зла или обиды и всегда оставался благодарным за то, что она для него сделала. И поэтому на протяжении всех этих лет сердце Рафаэля всё сильнее разбивалось на части от осознания того, в кого начала превращаться его мама.       Когда ему исполнилось девятнадцать, его биологическую маму теперь уже официально признали погибшей, однако Рафаэлю ещё долго приходилось себя одёргивать и привыкать говорить при посторонних о матери в прошедшем времени. Впереди ждал престижный университет в столице Центрального Кластера, новый жизненный этап, и Захарии было невыносимо тяжело отпускать сына, пусть она и знала, что однажды этот день всё-таки настанет. Общаться они стали куда меньше, но уже тогда Рафаэль не мог не подметить изменения в поведении матери. Примерно тогда же он и узнал, что она оказалась привязана к своей последней и уже начинающей постепенно разрушаться оболочке, из которой, вероятно, уже не выберется живой. И это ощущение стремительно настигающей и дышащей в затылок смерти сильно ударило по маме, которая старалась этого не показывать, но полностью скрыть смятение, бессильную злобу и паническую жажду исправить это любой ценой у неё не получалось. К тому же члены верхушки созданного ею когда-то Трискелиона не просто наплевали на изначальную идеологию и присвоили себе её технологию микрочипов, с помощью которых собирались подчинить себе весь мир, но и намеревались выйти на саму Захарию и расправиться с ней, чтобы она точно не вмешалась в их планы, тем самым вынуждая её сохранять бдительность и осторожность ещё усерднее, чем прежде. Всё это давило на маму, лишь усугубляя ситуацию, в то время как Рафаэлю оставалось лишь молча наблюдать за этим стороны, поскольку он ничем не мог помочь, да и мама бы в любом случае не позволила.       В какой-то момент они совсем отдалились, и не то чтобы Рафаэль строил наивных иллюзий относительно матери, но рвущиеся из неё циничность, хладнокровность и граничащая с безумием жестокость не на шутку его пугали. Он совсем её не узнавал и даже не осмеливался предположить, к чему это всё могло привести. Тогда он решил полностью погрузиться в учёбу, всё продвигалось отлично, и после очередного симпозиума, где он ассистировал своему преподавателю, к Рафаэлю подошёл сам лидер Центрального Кластера с предложением пройти стажировку на научной станции «О-Нэус». Проверить свои знания на практике, набраться профессионального опыта, а заодно подтянуть навыки в медицинской биоинженерии, ведь модели имплантов с каждым годом становились всё более продвинутыми и полными нюансов, и обучать под них нужное количество специалистов в срок порой просто не успевали. И пусть Рафаэль уже тогда понимал, что Рихтер Вольф был далеко не так прост, отказываться от такой возможности он не стал.       Когда Захария об этом узнала, то сильно огорчилась, умоляла отказаться от этой стажировки и просила никогда и ни за что не связываться с Вольфом. У неё были на то свои причины, несомненно, и раньше Рафаэль бы обязательно к ней прислушался, но со временем её слова, к сожалению, начинали вызывать всё меньше доверия. К тому же Рафаэля довольно быстро посвятили в особо секретные внутренние проекты, и Вольф доверился ему настолько, что позволил лично поработать с технологией оцифровки сознания, не напрямую, разумеется, но опыт с Котасом помог основательно разобраться в базовых принципах, в обход запрета матери. В тот период у Рафаэля ещё теплилась надежда на то, что у него получится преуспеть в этом деле, что он самостоятельно найдёт решение и обязательно поможет матери с её проблемой, однако… у него всё-таки начали закрадываться сомнения. Он искренне любил свою маму, верно, но сможет ли он в случае успеха отговорить её от того, чтобы и дальше забирать тела чужих, ни в чём неповинных людей?       Встреча Рафаэля с Сарисой на той туристической станции действительно была роковой случайностью, которая быстро переросла во что-то большее. Рафаэль всегда считал себя весьма… старомодным. Он любил бумажные книги, старые фильмы, земную музыку, а ещё у него едва ли находилось время, чтобы вникать во все актуальные молодёжные веяния и тренды, что сменялись чуть ли не каждую декаду. Он не стремился найти девушку, которая разделит его интересы и мировоззрение, однако без взаимного уважения к личным вкусам он отношения не представлял. И у Рафаэля были девушки, самые разные, но ни к одной из них он так и не проникся чем-то по-настоящему глубоким, а затем в его жизнь спонтанно ворвалась Сариса, превратив привычный безупречный порядок в замысловатый хаос с нотками сандала, какао и имбирного печенья. Стеснительная, жизнерадостная, немного неловкая, наивная, любящая «странноватые» штучки и всё связанное с космосом, но это и делало её такой очаровательной и такой… настоящей? Как в такую не влюбиться? Верно, никак, и Рафаэль не стал исключением.       Захария настойчиво просила не сближаться с этой девушкой, и пусть Рафаэль принял окончательное решение больше не слушать маму, загруженный график и негативно настроенные родители Сарисы всё равно пока что не позволяли превратить эти отношения во что-то серьёзное. А потом случилась попытка похищения, и тогда для Рафаэля всё окончательно встало на свои места. Захария нашла того, кого искала, и именно Сариса должна была каким-то образом помочь ей избавиться от того, что так стремительно её убивало. Своим принципам мама осталась верна: она не втягивала сына в сомнительные дела, не просила его об одолжениях и свои проблемы решала самостоятельно, однако Рафаэль соврёт, если скажет, что не думал о том, чтобы за руку привести Сарису к матери и тем самым спасти ей жизнь, скорее всего, пожертвовав для этого другой. Для него это правда было непростым выбором, но если он уподобится матери и станет соучастником её кровожадного ритуала, то как он будет после этого смотреть на себя в зеркало? Мама не воспитывала его безжалостным и бессердечным мерзавцем, и Рафаэлю хотелось запомнить её именно такой. Он навсегда сохранит в памяти образ заботливой, мудрой и чуткой матери, подарившей ему замечательное детство и вдохновляющей его стремиться к лучшему, но одержимой и готовой пойти на всё ради продления своего бессмертия и воплощения своих безумных идей Захарии больше не было места в этом мире. В тот день Рафаэль всё для себя решил.       Ему не оставалось ничего другого, кроме как позволить Вольфу взять Сарису под свою опеку и приставить к ней двух биороидов, а самому согласиться на предложение помочь Флэзо и другим покровителям остановить не только Захарию, но и сам Трискелион, представляющий не меньшую угрозу. И Рафаэль наивно предполагал, что от него потребуется лишь мониторить состояние Декабря и ассистировать Флэзо, но вскоре на него повесили ещё двух ребят, а затем каким-то образом Рафаэль оказался наедине сразу с двенадцатью и одной собакой. Способности, биороиды и инопланетяне в целом не пугали его так, как сама концепция дюжины неуправляемых подростков под одной крышей. Крайне недооценённая и страшная сила. Сам по себе Рафаэль был человеком неконфликтным, не любящим повышать голос и требовать соблюдений правил, поэтому он правда ценил вклад Ксаи в их общее дело, однако Флэзо приказал от неё избавиться, и… возразить возможности не было. Впрочем, Рафаэль далеко не сразу понял, как сильно в итоге привязался к ребятам.       Если поначалу он предпочитал работать в закрытом крыле базы, то со временем начал всё чаще засиживаться допоздна в общем, из-за чего лаборатория превратилась чуть ли не в проходной двор. Май приходила поделиться наработками своих изобретений и ненавязчиво разведать секретную информацию о способностях, Июль частенько заскакивала с термокружками кофе, чтобы пожаловаться на напарников, словно ей нужно было выговориться хоть кому-то, а Апрель и подавно залетал по нескольку раз на день, то с просьбой объяснить что-то сложное простым языком, то с драматичной мольбой обработать крохотную царапину, то с намерением вживить себе какой-нибудь стреляющий лазером имплант, в чём, закономерно, получал отказ. Рафаэль не пытался быть наставником, не отыгрывал вышестоящего и обзаводиться безусловным авторитетом в его планы также не входило. Он искренне уважал подопечных за то, что они рисковали жизнями в попытках предотвратить нависший кризис, поэтому меньшее, что он мог сделать, это стать для них тем, кому они всегда могли довериться и к кому могли обратиться с любой своей проблемой. И становилось довольно грустно от осознания, что в тот момент, когда правда вскроется, Рафаэль моментально потеряет доверительные отношения с каждым из них.       Рафаэль умело врал всю свою жизнь. Ещё один из тех навыков, которые передала ему крайне опытная в этом деле мама, обучив всем тонкостям и хитростям, ведь иначе у него бы не получилось отыгрывать на людях любовь к бездушному андроиду с лицом биологической матери и столько лет хранить секрет Захарии, ни разу об этом ни с кем не обмолвившись. Но несмотря на старания матери, мутные, белые пятна в биографии Рафаэля всё-таки были, и при этом ему всё равно приходилось врать Флэзо, который, очевидно, чувствовал подвох, но убедительной доказательной базы не имел. Они признавали и уважали профессионализм друг друга, и если они бы затронули тему основателя Трискелиона напрямую, то отпираться Рафаэль, наверное, уже бы не стал, однако это вмиг бы всё усложнило и вовлекло остальных покровителей. Во всяком случае, Рафаэлю доверяли, и пока он не делал ничего подозрительного, то Флэзо скрывал опасения от своих коллег и исправно закрывал на всё глаза, пусть и продолжал пристально следить с помощью Котаса.       Но одно дело поддерживать паритет с Флэзо, а совсем другое — скрывать от подопечных правду о Декабре, о настоящей причине создания команды, об истинной сути Трискелиона и роли Рэймонда во всём этом. И если от закрытых, отстранённых покровителей ребята ещё могли ждать чего-то подобного, то от Рафаэля вряд ли. Скрывать правду приходилось до последнего, молча наблюдая за тем, как погибали подопечные, как летели на Землю, рискуя собой ради ничего, как сражались со своими двойниками и как становились объектом ненависти для всей Единой Нации. У Рафаэля не получилось даже предотвратить трагедию с Эстианной, поскольку мама тщательно скрывала особенности технологии микрочипов, способ их распространения и главные симптомы, а если бы у него вдруг и появилась достоверная информация, то достать инъекцию ему было банально неоткуда. В какой-то момент у Рафаэля возникло желание сорваться и рассказать хотя бы что-то, однако план был слишком важным для того, чтобы позволить себе такие эмоциональные вольности. Как и ожидалось, ребята были сильно разочарованы, для них это ощущалось предательством. И Рафаэль, предвидя это, решил отыграть роль отчуждённого засранца. Пусть лучше считают его циничным ублюдком, мастерски обманувшим их всех, чем будут винить себя в доверчивости и стремлении открыться хоть кому-то.       И ведь Рафаэль… действительно был ублюдком. Он мог сразу признаться во всём покровителям и рассказать все секреты мамы, и тогда они бы расправились с ней намного быстрее. Однако не было смысла избавляться от Захарии раньше, чем непосредственно от Трискелиона, что только сыграло бы верхушке на руку. К тому же по-настоящему полезных данных у Рафаэля было ничтожно мало, в итоге он бы практически ничем не помог, а себя бы всё-таки выдал со всеми потрохами. Это не казалось равнозначным. Тем более покровители могли поступить чересчур поспешно и опрометчиво, а риски были слишком высоки для того, чтобы позволять им брать всё исключительно в свои руки. Так что Рафаэлю оставалось лишь упорно держать язык за зубами и дожидаться идеальной возможности, чтобы разыграть все карты правильно.       Мама была, разумеется, не в восторге от того, что Рафаэль ввязался в это всё, ещё и выступал практически на первых ролях. Однако остановить Трискелион было и в её собственных интересах, поэтому она охотно сотрудничала, подкидывая важную информацию и помогая скрыть от общественности личности членов команды, которые сама же и слила в сеть, чтобы подыграть Трискелиону и ускорить их падение, ведь времени у неё оставалось всё меньше. Рафаэль так и не приблизился к разгадке её проблемы, но и отдавать Сарису он тоже не собирался. Ситуация накалялась до предела.       Трискелион был уничтожен, правда всплыла наружу, и той же ночью мама тайно связалась с Рафаэлем, чтобы поговорить, просто… поговорить, повспоминать школьные дни, обсудить новомодный рецепт ризотто и недавно прочитанную популярную книгу. Она понимала, что ей оставалось недолго, и будто бы даже начинала мириться с неизбежным, потому и захотела напоследок спокойно пообщаться с сыном, чтобы уйти на красивой, мирной ноте. Она словно ненадолго стала той самой прежней версией себя, которую Рафаэль так хотел увидеть и услышать вновь, однако и это оказалось обманчивой иллюзией. Мама не говорила о своих дальнейших планах и ужасающих намерениях, но в её голосе всё равно читались обессиленные, надрывистые интонации, умоляющие Рафаэля не вмешиваться хотя бы в последний раз, и позволить ей схватить Сарису. Не приказ, не манипуляция, а немой крик о помощи. Рафаэль любил свою маму и всегда будет любить, но, к сожалению, этого для неё он сделать не мог.       Рафаэль знал, что она нападёт на подопечных тогда, когда они расслабятся, потеряют бдительность и разделятся по неосторожности. Сарису похитят и доставят туда, где её не найдут до тех пор, пока не станет слишком поздно. У Захарии было полно секретных баз, как в колониях, так и на Земле, и забрать Сарису она могла куда угодно, однако она чётко осознавала свои шансы на провал, поэтому и реализовать запасной план оттуда ей придётся незамедлительно. Это просто обязано было быть крайне специфичным, никому не известным местом. Про некогда заброшенную станцию двадцатого века мама случайно обмолвилась всего один раз, когда они вместе читали историческую книгу периода Холодной войны, Рафаэлю тогда было примерно лет девять, и тем не менее он отлично запомнил этот момент и держал его в памяти столько лет. Права на ошибку не было, но интуиция подсказывала, что мама направится именно туда. Рафаэль был готов рискнуть, и дело оставалось лишь за тем, чтобы убедить Флэзо действовать на опережение, при этом не сильно вдаваясь в личные детали. Флэзо, без сомнения, сразу понял, что к чему, но такой поступок расценил как убедительное доказательство преданности ему и общему делу, а также как потенциальный шанс изучить и другие скрытые базы Захарии, на которые Рафаэль мог дать наводки. Вполне равносильный обмен.       План составляли впопыхах, и полагаться приходилось на организованность Котаса и самоотверженность Эзры. И отчасти поэтому Флэзо, Фантар и Дрэйпер полетели на станцию лично, ведь в этот раз подопечные точно не справились бы сами, им банально бы не хватило расчётливости, смекали и подлости, чтобы предугадать ход мыслей Захарии. Рафаэлю же пришлось сидеть на базе, каждую минуту нервно проверять экран в ожидании новостей, надеяться на то, что всё пройдёт хорошо, и вместе с этим мысленно прощаться с мамой, которую у него так и не получилось спасти. У них не было ни единого совместного фото или видео, которое могло бы их скомпрометировать, поэтому единственное, что Рафаэлю оставалось, это смиренно хранить в сердце согревающие душу воспоминания.       С того дня прошло уже много времени. Подопечные разлетелись по всей Единой Нации, чтобы наконец-то зажить спокойно и попытаться найти своё место в этом мире, и даже Декабрь совсем недавно, путём сложнейших операций, обзавёлся новым телом, к которому уже вовсю привыкал. У Рафаэля с Флэзо пока что не получилось полностью воссоздать технологию Захарии, так что эта выращенная в лабораториях оболочка, как и ожидалось, протянет недолго, даже с учётом всех генетических модификаций, но это были лишь первые шаги, в приоритете эффективность и результативность, а не лихорадочная спешка.       Рафаэль не одобрял подхода матери, присваивающей себе чужие тела, но саму технологию оцифровки сознания считал поистине гениальной и не заслуживающей сгинуть в небытие, ведь в правильных руках она могла бы навсегда изменить вектор развития человечества, однако… Рафаэль, несомненно, уважал изобретательность, амбициозность и принципиальность Флэзо, но, говоря начистоту, не считал его «руки» самыми правильными из всех. У него был потенциал стать куда могущественнее и опаснее Захарии, и Рафаэль намеревался оказаться рядом с ним тогда, когда этот момент настанет. Так уж сложились обстоятельства, что в нынешних условиях создать технологию практически с нуля было больше некому, и Рафаэль просто хотел удостовериться, что с наследием матери обойдутся соответствующим образом. Ну а если Флэзо всё-таки посчитает нужным переступить черту, то Рафаэль уже знал, к кому обратиться за помощью.       Во всяком случае, мирная, размеренная жизнь началась и для самого Рафаэля. Правду о матери он Сарисе, само собой, не рассказал, поскольку не хотел усложнять всё между ними, да и к тому же он был уверен, что эта история уже в прошлом и ворошить её без лишней нужды не следовало. Впрочем, как писал один земной поэт, покой нам только снился. Внезапное нападение Люки и брата Августа, странная находка Котаса в бункере, послание инопланетян, а теперь и давшая о себе знать копия матери. Всё это… выбивало из колеи, однако, учитывая все упомянутые события, эта копия могла очень сильно пригодиться. Пусть она и была отредактированной и не обладала всей полнотой знаний Захарии, от неё определённо будет свой толк. Хотя если копия так и продолжит блуждать по сети, то рано или поздно либо нарвётся на серьёзный вирус, который её повредит, либо и сама станет им, допустить чего было никак нельзя. Рафаэль посчитал, что самым разумным решением сейчас будет убедить копию в том, что он чётко следовал последнему плану подлинника, чтобы создать доверительную связь, а после Рафаэль заманит её в укромное место, какой-нибудь изолированный сервер без доступа к сети, и уже сам, втайне от всех и от Флэзо в особенности, будет решать, какую информацию скармливать копии и какую выгоду из всего этого извлечь. Как бы то ни было, сейчас стоило закругляться, пока Флэзо их не поймал, поэтому, мысленно прикинув расклад, Рафаэль быстро набрал на проекции текст.       «Так общаться небезопасно. Через декаду, в это же время, университет Бронэса, компьютерная стойка в триста пятом кабинете.»       «Всё ещё учишься? Рада знать. Я обязательно ознакомлюсь с твоими опубликованными научными статьями.»       Последняя фраза резко отозвалась глубоко внутри чем-то таким ностальгическим и возвращающим в прошлое, ведь именно это мама частенько и делала. Всегда хвалила, подмечала сильные стороны и помогала вносить необходимые правки, и причин не учитывать их не было, ведь в Захарии говорил опыт и более глубокое понимание материала, и уж за это Рафаэль всегда её признавал. Обманываться он не собирался, но предаться сентиментальным воспоминаниям определённо было приятно.       «Информацию приняла. Буду ждать встречи.»       На этом, казалось бы, можно и закончить, однако отключение от анонимного чата почему-то не запустилось. Рафаэль уже собирался было сделать это самостоятельно, как вдруг ещё одна строчка текста возникла перед глазами.       «Люблю тебя.»       Пальцы так и зависли над проекцией, а глаза бегали по тёмному полю чата, что начало стремительно растворяться, безвозвратно стирая всю переписку. Процесс отключения занял несколько секунд, после чего на проекции вновь возник список полученных мэйлов, последний из которых также оказался удалён, словно ничего и не было. Рафаэль разблокировал ведущую на балкон дверь, предварительно убрав оповещение об уборке, а затем отключил экран, устало пригладил свои уложенные русые волосы и принялся заново прокручивать в голове всё случившееся.       Захария бы ни за что не ушла, заблаговременно не раздав никаких указаний своим оставшимся подчинённым. И если Рафаэль действительно знал маму настолько хорошо, насколько он думал, то она бы обязательно нашла того, кому передать «в наследство» всё то, чем она втайне владела, что, в свою очередь, составляло крайне внушительный список. Рафаэль не был выбран по всё той же причине, ведь мама продолжала защищать его даже после смерти, но и доверенных лиц на стороне у Захарии вряд ли бы нашлось так уж много. Явно не протеже, которому она долгие годы прививала своё видение мира, нет, выбор, скорее всего, был довольно спонтанным, и тем не менее был сделан в пользу кого-то исключительного, одарённого и способного на смелые, волевые решения. У Рафаэля созрела одна теория, и ему бы очень не хотелось, чтобы она получила подтверждение, но в таком случае это могло бы отчасти объяснить некоторые недавние события. И если брата Эзры удалось заманить в тихое, безлюдное место, то инцидент в Южном Кластере пришлось замять крайне неубедительным образом, принудительно удаляя все связанные с ним фото и видео, что лишь сильнее подогревало споры, сплетни и спекуляции в социальных сетях. Рано или поздно они приутихнут, однако с этого момента опасности придётся ждать отовсюду.       Так или иначе, копия матери в этом деле не помощник, нужных ответов у неё не будет, но, несомненно, будут вопросы, ведь за актуальными новостями она следила пристально. По этой причине Рафаэль и взял декаду на раздумья, поскольку ему предстояло убедить копию в том, что он был частью этого «нового плана», и что этот «план» подразумевал полную сохранность Сарисы, а также всех подопечных без исключения. Только так он сможет обеспечить им хотя бы какую-то безопасность. И обо всём этом Рафаэль, безусловно, подумает завтра, поскольку остаток сегодняшнего дня хотелось провести в спокойной атмосфере, и портить Сарисе настроение внезапной сменой планов он не собирался.       Синтезированный голос оповестил о скорой посадке и попросил всех гостей собраться в лаунж-зоне, так что и Рафаэлю стоило поторапливаться. Он покинул балкон и направился на уже знакомый запах кофе, но обходным путём, по верхним этажам, избегая при этом возникающих на пути гостей. Как и договаривались заранее, Сариса ждала в нужном, неприметном месте, рядом с лестницей, прислонившись к стене и осторожно выглядывая из-за угла для того, чтобы найти Рафаэля внизу, в лаунж-зоне, и при этом, видимо, не попасться на глаза стоящим там представителям компании. Однако стоило Рафаэлю приблизиться со спины, как вдруг Сариса резко повернулась к нему со сложенными в пистолетик пальцами, которыми она и выстрелила с соответствующим звуком. Рафаэль повержено приложил руку к сердцу, не забыв при этом театрально поразиться такой удивительной меткости, и, всё-таки подойдя ближе, первым делом принялся гладить засуетившуюся в чужих руках собаку, чтобы та не начала гавкать и привлекать ненужное сейчас внимание.       — Всё в порядке? — взволнованным шёпотом поинтересовалась Сариса, на что тут же получила поцелуй в щёку, который мигом её успокоил.       — В полном, просто назначили встречу в университете, — с улыбкой ответил Рафаэль, забрав Пирожка вместе с поводком себе на руки, после чего кивнул в сторону коридора позади. — Хочу показать тебе кое-что, мы быстро.       Сариса поправила сумку на плече и быстро огляделась, но в конечном итоге заинтриговано прищурилась, сделала аккуратный реверанс и вложила свою руку в протянутую руку Рафаэля, который направился обратно к балкону. Однако за очередным поворотом врасплох застала неожиданно отъехавшая в сторону дверь и несколько оживлённых голосов, из-за чего пришлось поспешно нырнуть в находящуюся рядом женскую уборную.       Сокрытие отношений — это задача, требующая изобретательных, искусных ухищрений, и пусть шарахаться от каждого встречного было вовсе необязательно, по возможности делать это всё-таки стоило, особенно в таком месте, где нарваться на знакомые Сарисе лица казалось проще простого. Правдоподобная легенда у них, на всякий случай, имелась, как и небольшое количество голографического материала с собой, хотя в том, чтобы вот так скрываться ото всех и оберегать общую тайну, рискуя попасться в любой момент, несомненно, была своя особая магия, с лёгким налётом сентиментального, подросткового бунтарства, словно весь мир был против них, но они всё равно, несмотря ни на что, продолжат любить друг друга. И пока Рафаэль, прислонившись спиной к двери уборной, прислушивался к отдаляющимся голосам в коридоре и изучал глазами нежно-кремовый интерьер, Сариса продолжала одной рукой гладить собаку, которая уже вовсю жаждала перейти на скулёж, а второй закрыла рот ладонью, пытаясь сдержать собственный смех. Рафаэль был уже не в том возрасте, чтобы находить прятки в женской уборной чем-то забавным, да и, по-хорошему, никогда в нём и не был, но если Сариса нашла чему умилиться в подобной ситуации, то ему оставалось лишь поддержать её приподнятый настрой.       Оставшийся путь до балкона прошёл без осложнений, поэтому, убедившись напоследок в отсутствии персонала поблизости, Рафаэль пропустил Сарису первой и, зайдя следом, поставил Пирожка на пол, позволяя той наконец побегать и размять лапы. Платформа к этому моменту уже ощутимо снизилась и теперь медленно облетала верхушки зданий одного из районов, что вовсю готовился к празднованию предстоящего Нового года. Превратившиеся в пряничные изделия вывески, скульптуры Санта-Клауса и его преданных оленей на крышах, собранные из ярких гирлянд ёлки и голографические снежинки, что свободно летали по воздуху и кружили вокруг ближайших мостов и платформ. Ну а поскольку в этот период энерголампы в столичных колониях целенаправленно не включали, атмосфера становилась куда более изумительно-сказочной.       Рафаэль тем временем нашёл припрятанную за декором маленькую панель, с помощью которой сменил режим освещения, а заодно включил ещё парочку дополнительных функций. Лампы постепенно затухли, погрузив балкон в полутьму, после чего голографические кувшинки начали одна за другой возникать из воздуха и плавно опускаться вниз, приземляясь на водную гладь и окрашиваясь в нежные, пастельные тона. А дорожки, колонны и арки мягко подсветились следом, подчёркивая красоту обвивающих их цветков клематиса и бросая блестящие, переливающиеся блики на розовато-пурпурную воду. Сариса, приложив руки к щекам, с неподдельным восторгом в глазах оглядывала эту завораживающую картину, но сильнее всего её внимание привлекла статуя возлюбленных в фонтане, выполненная из зелёного мрамора, к которому она питала особую слабость.       — Здесь так… волшебно, — мечтательно вздохнула Сариса, прильнув ближе, приобняв руку Рафаэля и положив голову ему на плечо, тем самым выразив благодарность. Милое, романтичное место, и в то же время ничего уникального и поистине великолепного в нём не было, так что и возвращаться сюда было необязательно, и тем не менее Рафаэлю всё равно показалось, что Сарисе захочется его увидеть. Роскошные подарки она ценила, само собой, но особое место в её сердце всё равно занимали такие вот, казалось бы, незначительные знаки внимания. О ней думали, её пытались удивить и искренне порадовать тем, что ей действительно нравилось, а не очередной дорогущей пустышкой, хотя это вовсе не означало, что Рафаэль её не баловал, ведь сегодняшний вечер был ещё далёк от своего завершения. — И почему же у тебя всегда с такой лёгкостью получается меня впечатлить? — коварно промурлыкала Сариса, вместе с этим подняв на Рафаэля свой отработанный годами тренировок высокомерно-пристальный взгляд.       — Потому что я был создан, чтобы любить тебя? — с искренней, проникновенной простотой ответил Рафаэль, процитировав песню одной старой и крайне популярной земной рок-группы. Порыв был довольно спонтанным, потому он и не ждал, что Сариса поймёт отсылку, однако она поспешно отпустила руку Рафаэля и принялась щёлкать пальцами, начиная всё отчётливее попадать в бодрый, заводной ритм песни.       — Этой ночью я хочу увидеть это в твоих глазах, почувствовать магию, что сводит меня с ума, — пропела Сариса и, начав пританцовывать, стала кружить вокруг подбежавшей собаки, которая явно прочувствовала настрой и оттого оживлённо закружилась на месте следом, радостно завиляв хвостом. Раньше Сариса не осмеливалась самовыражаться столь открыто, поскольку все эти «кривляния» и странные увлечения могли счесть чем-то несерьёзным, ребяческим и абсолютно несоответствующим её статусу, но теперь же она могла по-настоящему быть собой, быть свободной, и наблюдать за этим… было одно удовольствие. — И этой ночью я положу мир к твоим ногам, этой ночью мы воплотим все наши мечты, потому что я был создан, чтобы любить тебя, детка, а ты была создана, чтобы любить меня, — с придыханием допела Сариса, резко застыв в эффектной позе и указав всё теми же пальцами-пистолетиками на Рафаэля, который всё это время не мог отвести от неё взгляд. — Именно такими глазами и надо на меня смотреть.       — Другими и не посмею, — с улыбкой пообещал Рафаэль и развёл руки для объятий, в которые сразу же охотно нырнула Сариса, крепко прижавшись в ответ, за что и была вознаграждена ещё одним бережным поцелуем в висок.       Рафаэль совершил много ошибок в прошлом, поскольку позволил сентиментальным слабостям, привитым ему матерью, взять над собой верх, однако теперь всё будет иначе. И независимо от того, что ждало их впереди, Рафаэль не позволит никому навредить Сарисе, этому хрупкому, нежному цветку, который он обязан защитить любой ценой. Только так он сможет загладить перед ней вину, и когда вся правда рано или поздно всплывёт наружу, то, возможно, Сариса найдёт в себе силы простить и дать ему ещё один шанс.       За стеклом по-прежнему проносились праздничные, полные насыщенных красок пейзажи, что наполняли балкон разноцветными всполохами, а журчание фонтана мягко разбавляло тишину, в которую своим лаем решила настойчиво вмешаться семенящая рядом и осторожно скребущая лапкой по ноге Рафаэля Пирожок, тем самым требуя от хозяина такого же чуткого, любвеобильного внимания и к своей персоне.

***

      — Я… Я правда не думаю, что многие из них согласятся, — крайне холодно и отстранённо заверил Август, потому что не собирался никого здесь обнадёживать. — Тем более после того, что вы оба сделали.       Люка, пристроившийся на контейнере у стены, раздражённо цокнул и закатил глаза, тогда как стоящий неподалёку Ихва лишь неодобрительно прищурился. Эзра действительно не знал ничего о судьбе брата после того самого дня, а уж о его нынешних планах и подавно. В этом он покровителям не соврал. Однако всё изменилось несколько дней назад, когда Август, выходя из отеля, чуть не столкнулся с, казалось бы, совершенно незнакомой ему девушкой, с которой невзначай пересёкся взглядом. Именно так они с братом и, вероятно, с остальными представителями своего вида могли «контактировать» незримо для окружающих. Трудно было назвать это полноценным общением, передачей мыслей или особой связью, как у Июнь и Июль. Это скорее похоже на некий… мгновенный импульс? Словно вспышка, что безошибочно расшифровывалась в сознании. И в данном случае это были фрагменты воспоминаний брата, которые многое прояснили, точное время и место встречи, а также просьба не беспокоиться о слежке и не подавать виду, ведь теперь Эзра был под надзором усомнившихся в его преданности покровителей.       Южный Кластер, одна из столичных колоний, популярный спортивно-развлекательный комплекс, маленькое подсобное помещение в подвале, где монотонный гул генератора заглушал голоса для всех проходящих мимо этой двери. Сегодня в комплексе проводилась частичная замена оборудования, потому камеры и датчики в некоторых коридорах были отключены, создавая удобные слепые зоны, а Люка оказался прогером достаточно умелым для того, чтобы забраться в экран Августа и немного «обмануть» встроенные динамики с помощью проги, тем самым не позволив им услышать и уж тем более записать весь этот разговор. Долго сдерживать проги, которые Флэзо, несомненно, запрятал в экране Эзры для беспрерывной слежки, у них не получится, времени было катастрофически мало, и тратить его впустую никто не собирался.       — Так нам и не нужны «многие», только самые полезные, — настойчиво уточнил Люка, оторвавшись от проекции своего экрана и невнятно прожестикулировав руками, прямо намекая соображать быстрее. — Тот же Котас нам нахер не сдался, он теперь в живом теле, так что абсолютно бесполезен.       — Я не делю их на полезных и бесполезных, — Август возразил предельно грубо, чтобы сразу обозначить границы дозволенного, и вместе с этим бросил на Люку затяжной, пронзительный взгляд, который тот, вполне ожидаемо, выдержал, не отвернулся, и даже надменная ухмылка не стёрлась с его лица. Однако прекрасно отдавая отчёт тому, что с таким враждебным настроем они далеко не уйдут, Люка, взлохматив свои окрашенные в бирюзовый цвет волосы, забрался на контейнер с ногами и вернулся к своей проекции, откуда и следил за анонимностью этой встречи, таким образом полностью предоставив «переговоры» Ихве, который тем временем невозмутимо прислонился плечом к шкафу и скрестил руки на груди.       Изначально Эзра в самом деле собирался сказать «друзей», но в последний момент всё-таки передумал. Он не боялся показаться чересчур наивным и быть за это высмеянным, просто и сам не до конца был уверен в том, что имеет право называть напарников таким словом, особенно в присутствии брата. Август долгое время мучался угрызениями совести из-за того, что предал Ихву, сбежав с «О-Нэуса» в одиночку. Он действительно хотел в тот день помочь брату, но ситуация быстро вышла из-под контроля, вынудив Эзру убить трёх работников лаборатории. Ему было стыдно, было противно от самого себя, он не хотел этого делать, но иначе Август бы не смог принять облик одного из них и улететь со станции непойманным. Эзра планировал где-то укрыться, придумать план и вернуться за Ихвой, однако его мгновенно настигло мрачное осознание того, что мир людей, все эти годы находящийся за пределами тесных стен лаборатории, был намного больше и сложнее того, что они с братом себе представляли.       Август растерялся, не смог сориентироваться, и лишь возникшая тогда на пути миз Кален спасла его от неизбежной участи вернуться на станцию и остаться запертым на ней до конца своих дней. Только вот и сама миз Кален просто так бы его уже не отпустила. Эзра согласился работать на неё, согласился помогать своим напарницам и остальной команде и даже согласился вновь надеть столь ненавистный ему ошейник, лишь бы заслужить доверие миз Кален для того, чтобы однажды попросить её о помощи в вызволении брата. Августу с трудом давалась командная работа, а ещё сложнее было налаживать хотя бы какие-то отношения с напарниками, и в то же время он понимал, что без их помощи он не справится. Всё это давило на Эзру, угнетало его с каждым днём всё сильнее, что и выливалось в топорное, неуважительное к другим поведение.       А затем в планы неожиданно вмешался сам Ихва, на том самом благотворительном вечере в начале года. Он подошёл к Августу в маскировке официанта, самой обычной маскировке, ведь снять свой ошейник самостоятельно он не мог, и попросил о встрече на примыкающей к колонии станции. Отказать Эзра, разумеется, не смог, даже если бы это означало потерять расположение покровителей, но и слежка Марта стала неприятным сюрпризом, ради чего и пришлось разыграть сцену, параллельно с этим всё также, незаметно для незваного гостя, общаться с братом одним взглядом. Ихва всегда отличался чуть большей живостью и эмоциональностью, потому и взял на себя ведущую роль, тогда как Августу оставалось лишь подыгрывать, акцентируя на своей безучастности и равнодушии, чтобы отвести от себя какие-либо подозрения.       Актёр из Эзры был никудышный, но в тот день он справился неплохо, поскольку… отчасти он говорил правду. Они с братом действительно никогда не были по-настоящему близки, потому что учёные не позволяли им этого и усердно держали на расстоянии, а в редкие моменты единения контролировали каждый их шаг и каждое слово, и только мимолётные взгляды помогали им с братом контактировать втайне от всех. У Августа не было никого ближе, поэтому и план побега в тот день показался ему неоправданным безумием. Либо Ихва умрёт и навсегда освободится от этого плена, либо у него всё-таки получится восстановиться и сбежать. В подробности он также не вдавался, не поведал о том, кто конкретно выпустил его из лаборатории, и уж тем более не рассказал, кто именно поможет ему скрыться и избавиться от ошейника, ведь чем меньше Эзра будет знать, тем лучше: врать у него тоже получалось посредственно. Во всяком случае, брат уже принял окончательное решение, так что Августу оставалось лишь смириться и не вмешиваться.       Той ночью Эзра покидал станцию в смешанных чувствах, но глубоко внутри он знал и верил, что Ихва обязательно выживет, сможет затаиться и насладиться столь долгожданной свободой. А Август в это время поможет покровителям устранить угрозу в лице Трискелиона, чтобы заслужить неприкосновенность как для себя, так и для брата. Их наконец-то оставят в покое, больше никогда не запрут в четырёх стенах и не заставят носить железную удавку, подавляющую их истинную суть и делающую их слабыми, уязвимыми и послушными. И именно это стремление неумолимо подталкивало Эзру двигаться вперёд. Он… совсем не храбрец, не гениальный стратег, не командный игрок, однако он всё равно старался делать всё от него зависящее, лишь бы приблизить момент воссоединения с братом.       Юрэн часто подкалывал Августа за неподвижное сидение на месте и созерцание стены на протяжении нескольких часов. И Эзра хотел бы объяснить, что окружающий мир он воспринимал немного иначе, но вряд ли у него получилось бы описать это понятным языком. Порой ему удавалось улавливать… особые вибрации, исходящие, судя по всему, исключительно от их с братом вида. Намного лучше они улавливались с помощью рогов, однако принимать истинную форму в любое удобное для себя время Августу строго запретили, поэтому ему приходилось, оставаясь в человеческой, концентрироваться особенно сильно, а тишина и статичная картинка перед глазами отлично этому способствовали. И когда напарники наконец-то узнали секрет Эзры, то больше ничего не мешало ему по ночам покидать их с Январём комнату, подниматься на крышу базы, устраиваться поудобнее и, принимая инопланетную форму, часами смотреть на простилающиеся далеко за стеклом россыпи созвездий. С каждым разом Август всё отчётливее улавливал рогами как вибрации Ихвы, так и… другие, очень тонкие, едва ощутимые, будто бы исходящие из самых глубин Вселенной. Эзра прочитал послание, он знал, что всё это неспроста, и потому ещё сильнее жаждал встречи с братом, ведь он не мог не чувствовать то же самое.       И даже когда всё закончилось, когда напарники разлетелись кто куда, Август первым делом отправился на поиски Ихвы, скрывая свои истинные намерения за желанием попутешествовать по кластерам и совмещая приятное с полезным. Эзра спонтанно менял маршруты и старательно заметал следы, чтобы не привести к брату никого постороннего. Столько раз Август был уже совсем близок, после чего резко терял направление, будто Ихва намеренно избегал встречи и отдалялся всё сильнее, а затем, после инцидента, последовал неожиданный звонок от покровителей. Эзра рассказал им ту часть правды, которую знал сам, но их это, ожидаемо, не убедило. И ещё куда более неловко было объясняться перед Мартом, который ощущал себя особенно обманутым и раздавленным. Словно даже для Августа он остался никем, остался пустым местом, не заслуживающим ни толики правды. Эзра совсем не хотел задеть его чувства, но на кону стояла жизнь и безопасность брата, а это слишком… личное для того, чтобы делиться этой информацией с кем-либо. Единственное, что мог сделать Август, это принести извинения, как за себя, так и за брата, и Юрэн их принял, пусть и голос его оставался таким же грустным.       И сам Эзра, на самом-то деле, испытывал точно такую же подавленность и опустошённость от произошедшего. Он не строил иллюзий относительно «безобидности» брата, потому что знал особенности его непримиримого темперамента, но нападать на товарищей Августа, ещё и с такой жестокостью, лишь бы проверить их «полезность», было чем-то диким. Закрыть на это глаза никак не получалось, так что найти Ихву и его спутника и во всём разобраться становилось делом принципа. И именно тогда брат вышел на контакт первым, подловив момент, когда покровители отстанут от Эзры со своими допросами. Ихва передал ему часть своих недавних воспоминаний, в которых Август увидел того, кого совсем не ожидал, а также поделился дальнейшими целями, прямо предлагая Эзре предать покровителей, перейти на другую сторону и захватить с собой напарников.       Этот вопрос и предстояло обсудить на встрече, только вот Август отдавал отчёт тому, что будет необъективен, предвзят и чересчур мягок, из-за чего вполне мог попасться на уловки и манипуляции. Нельзя было идти неподготовленным. Следовало хоть кому-то рассказать правду о намечающейся встрече, послании и всём том, что могло ждать человечество впереди. Эзре нужно было услышать мнение со стороны, и в данном случае выбор казался очевидным. Только один напарник был способен спокойно воспринять эту информацию и взвесить все за и против. Однако окончательное решение, естественно, будет только за самим Августом. Он больше не станет перекладывать на кого-либо ответственность за свои поступки.       Эзра не ждал радушного приёма или трогательного воссоединения с объятиями, но эта холодность и отчуждённость со стороны брата определённо вызывала растерянность. Разговор изначально не задался, а теперь ещё и драгоценные секунды утекали в никуда, однако в конечном итоге Ихва всё же прервал затянувшееся молчание, вместе с этим бросив на Августа цепкий, изучающий взгляд из-под капюшона куртки.       — Если ты и вправду дорожишь своими напарниками, первопричины чего, говоря честно, мне абсолютно неясны, то в твоих же собственных интересах будет помочь их спасти. И сделать это получится только на одной из сторон, на нашей, — назидательно подчеркнул Ихва, будто бы искренне не понимал, что конкретно вызывало у Эзры сомнения.       — Вы не можете знать наверняка. Покровители способны разработать свою стратегию, куда более рациональную и эффективную, — резонно предположил Август, ведь пренебрегать изобретательностью, решительностью и жизненным опытом покровителей в такой критической ситуации было довольно глупо. Сидеть сложа руки они впятером точно не станут.       — Когда разработают, то будет уже поздно! Сейчас у них нет ничего, и это факт! — громко возмутился Ихва, сделав шаг навстречу Эзре и недовольно всплеснув руками. — А если у них и получится, то ты готов опять безропотно им подчиняться? Они уже воспользовались вами всеми для того, чтобы заполучить власть, и воспользуются снова, чтобы её не потерять. Даже сейчас мы с тобой вынуждены встречаться таким образом, потому что Флэзо следит за каждым вашим шагом и прослушивает все ваши разговоры, а если кто-то посмеет возмутиться или открыто выступить против покровителей, то Кален одним взглядом превратит сначала твоих напарников в безвольных, преданных собачек, а следом за ними и прочих колонистов и землян. Нельзя и дальше позволять им хозяйничать и творить всё, что вздумается. Как ты не поймёшь?!       — Я думал, что ты ненавидишь людей, — эти слова вырвались у Августа непроизвольно, но он действительно не мог понять, откуда вдруг у брата возникло такое рвение защищать человечество. Ихва был «Первым», из-за чего изначально и стал главным подопытным для изучения, тогда как «Второго» Эзру щадили куда больше, боясь испортить единственный альтернативный «образец». Происходящее в лаборатории все эти годы не могло не оставить свой отпечаток, и этими словами Август, по-видимому, задел за живое, отчего брат мгновенно изменился в лице и, медленно подойдя ближе, остановился вплотную к Эзре, заглянув ему прямо в глаза.       — Я их ненавижу, презираю всем своим нутром и желаю им лишь полного истребления. Однако если мы не спасём этот вид, то не спасём и свой. Иначе никак. И ради этого я готов потерпеть.       Август выслушал всё с крайне сдержанным, невозмутимым выражением лица и утвердительно кивнул, тем самым приняв такой ответ, после чего мельком глянул на Люку, который точно так же косился в ответ. Вряд ли он слышал это откровение впервые и уж тем более едва ли разделял позицию Ихвы, но пока они оставались объединены общей целью и мотивацией, то Люку, вероятно, всё устраивало, к тому же его лукавый, недвусмысленный взгляд как бы намекал, что «ненависть к людям» вполне поправима и план на этот счёт уже имелся. Эзра позицию брата, естественно, тоже не поддерживал, однако спорить и что-то доказывать он смысла не видел. Времени и так оставалось мало и тратить его на препирания уж точно не стоило, к тому же Ихва и сам это понял, потому немного смягчился и опустил свою руку Августу на плечо.       — Я тоже скучал по тебе, и мне тоже хочется наверстать упущенное, вернуть то, что у нас с тобой отобрали против нашей воли. Но если не приложим усилий сейчас, то помимо прошлого у нас отнимут ещё и будущее, — Ихва говорил размеренно и обстоятельно, и звучали его слова поразительно искренне, словно у него и в мыслях не было манипулировать. В конце концов, всё это он делал, в первую очередь, для их с Эзрой благополучия, в этом можно было не сомневаться, так что пытаться обмануть родного брата Ихва бы точно не стал. Он и вправду верил в план Сентябрь и всеми силами старался вселить эту же уверенность в Августа, которого так сильно хотел защитить. — Я не собираюсь тебя заставлять, но и враждовать нам вовсе необязательно. Я… я просто хочу, чтобы мы сделали это вместе, будучи на одной стороне. И даже если у нас ничего не получится, то… мы хотя бы останемся верными друг другу до самого конца.       Брат хотел добавить что-то ещё, однако внезапные шаги в коридоре и грохот из подсобного помещения напротив вынудил всех присутствующих затихнуть и напряжённо повернуться к двери. Она, само собой, была заблокирована, но привлекать внимание работников к этому факту всё равно не стоило. Оживлённые голоса вскоре стихли, а шаги неспешно удалились, но на это всё-таки потребовалось пару минут.       — Тик-так, тик-так, — с недовольным вздохом отозвался Люка, прямо говоря, что время действия его проги вот-вот истечёт, и что лучше бы убраться отсюда раньше, чем экран Эзры вновь начнёт полноценно функционировать.       — Я, конечно, не ждал от тебя энтузиазма, и всё же… — задумчиво протянул Ихва, который снова стал как никогда серьёзным. — Тебе нужно время, я понимаю. Обдумай всё хорошенько, но я надеюсь, что ты примешь правильное решение.       Август знал, что должен был сказать хоть что-то, однако слова так и застряли где-то глубоко в горле. Он не торопился соглашаться, потому что его по-прежнему одолевали сомнения, но и убеждать брата в том, что он не прав и что ему лучше довериться покровителям, было затеей откровенно глупой и заведомо провальной. Эзра не ставил Ихву выше своих товарищей, хотя и подло предавать родного брата ради них он тоже не собирался. И весь этот спутанный клубок обрастал всё большими опасениями и начинал терзать изнутри всё сильнее, ведь… единственного правильного решения не будет, а цена ошибки слишком высока. Август был в смятении, что и вынуждало его лишь слушать и безвольно кивать, боясь всё испортить или дать ложную надежду.       Даже сейчас Эзра мог лишь молча смотреть в насыщенно-зелёные глаза брата, отчего-то ожидая ещё какого-нибудь тайного послание. Но нет, Ихва лишь пристально смотрел в ответ, а затем слабо, едва заметно улыбнулся, словно… просто был рад тому, что они наконец-то смогли увидеться и хотя бы немного пообщаться? И Август тоже был рад, по-настоящему рад, но выразить это словами так и не успел, поскольку брат к этому моменту уже принял облик сотрудника комплекса в соответствующей униформе с кепкой и, кивнув Люке на выход, прошёл сквозь дверь в коридор. Эзра проводил Ихву взглядом и при этом настолько погрузился в свои мысли, что опомнился лишь тогда, когда подошедший Люка вальяжно приобнял его за плечи и прильнул ближе, чтобы, очевидно, нашептать на ухо каких-нибудь гадостей.       — Ты хочешь усидеть на двух стульях, дружище, и я эту позицию всецело понимаю, но так это всё, увы и ах, не работает. Да, часть из них на тебя обидится, возненавидит и, возможно, больше никогда не захочет знать, но… пусть лучше будут обиженными, чем мёртвыми, правда? — ухмыльнулся Люка, и хотя интонация была выбрана откровенно отталкивающая, определённый смысл в этих словах проглядывался. Если действительно хочешь кого-то защитить, то будь готов на жертвы.       Во всяком случае, не собираясь и дальше поддерживать столь близкий контакт, Август попытался спихнуть с себя чужую руку, однако Люка, предвидев это, успел ловко отпрянуть и отскочить к выходу, где, театрально прикрыв глаза, убрал руку за спину и величественно поклонился.       — Премного благодарим за то, что вы удостоили нас сегодня своим визитом, не дали никакого вразумительного ответа и просто потратили наше время абсолютно зря. Это был незабываемый опыт, — с издёвкой протянул Люка и, подмигнув напоследок, остановился на пороге отъехавшей в сторону двери, откуда и принялся оглядывать коридор. Не заметив посторонних, Люка накинул на голову капюшон и скрылся из виду, однако, тут же сделав несколько шагов назад, вернулся в поле зрения. — И не забудь передать лапуле привет от меня, её самого большого фаната, — восхищённо прошептал Люка, вместе с этим осторожно продемонстрировав во внутреннем кармане плаща голографическую карточку с Февраль так, словно это было что-то незаконное. После этого он вновь удалился, но не прошло и пары секунд, как он снова показался в дверном проёме. — Заодно можешь проведать своих друзей, пока они ещё здесь… и пока они ещё живы, — с хитрющей улыбкой добавил Люка, который никак не мог перестать паясничать, и только очередные шаги в коридоре всё-таки вынудили его отсалютовать Эзре на прощание и поспешно убежать.       Дверь плавно закрылась, и, решив не торопиться, Август предпочёл переждать шаги здесь, параллельно с этим ещё раз быстро прокрутив в голове всё услышанное. Он надеялся, что разговор с братом прояснит хоть что-то, но, к сожалению, волнение и страхи не были развеяны. Эзра надеялся этого избежать, однако было похоже на то, что у него появилась острая нужда встретиться сегодня ещё кое с кем. С тем, у кого были ответы на все вопросы.       Дождавшись момента, когда голоса и шаги в коридоре окончательно стихнут, Август принял облик девушки в униформе этого комплекса и, пройдя сквозь стену в коридор, размеренной походкой направился к лестнице. Встретив на пути всего двух «коллег», Эзра поприветствовал их быстрым кивком, не забыв при этом получше закрыть лицо козырьком кепки. Чем больше ступенек оставалось позади, тем настойчивее начинала доноситься музыка с верхних этажей комплекса, где и располагались залы для посетителей, так что пришла пора вновь сменить маскировку, ради чего Август заранее подыскал недалеко от лестницы укромный угол с неработающими камерами. Сначала Эзра вернул себе свою человеческую внешность, а уже потом сменил цвет глаз и волос на более тёмный и придал чертам лица чуть больше мягкости. Поправив рубашку и воротник серого пальто, Август глубоко вдохнул и выдохнул, после чего переступил порог отъехавшей в сторону двери для персонала и сразу же оказался в одном из залов.       До Нового года оставалось всего несколько дней, потому и этот спортивно-развлекательный центр уже вовсю был укутан праздничной атмосферой. Большие и маленькие катки были заполнены посетителями, а для особо умелых по всей площади тянулись ледовые треки, что уходили почти под потолок и плавно закручивались к полу. Комплекс утопал в бело-голубых оттенках, сугробах искусственно созданного снега, падающих с потолка снежинках, изящных ледовых скульптурах и крупных подвижных голограммах, изображающих, по-видимому, персонажей мультфильмов, сериалов, игр и других популярных медиа в новогодних образах. Эзра нечасто уделял чему-то подобному время, поэтому и не мог ничего утверждать, но такой вывод, при виде голограммы Капитана Вселенной, показался ему логичным. Вскоре Август вышел из спортивной части центра и, стряхнув с пальто и волос упавшие снежинки, направился вдоль зоны развлечений, бегло изучив глазами залы с аттракционами, игровыми автоматами и уютными тематическими кафе на любой вкус. Семьи с детьми, влюблённые пары, группы друзей, все наслаждались времяпрепровождением, бросали друг в друга снежки и фотографировались, желая запечатлеть как можно больше тёплых воспоминаний.       И, наблюдая за всем этим со стороны, Эзра не мог не испытывать чувство бессильной тоски от осознания, что ему было не с кем разделить подобные моменты. Он смог сблизиться с напарниками и заслужить их расположение, однако при этом между ними всё равно оставалась эта внушительная, непроницаемая стена, которую Август оказался не в состоянии преодолеть. Он был слишком безучастным, мнительным, пассивным, скупым на эмоции и привыкшим слушать, а не говорить. Он не способен быть интересным, не способен привлекать к себе людей, не способен стать важным для кого-то и уж точно не способен наполнить чью-то жизнь беззаботной радостью. Или же Эзра банально был… недостаточно «человечным» для этого?       Погружённый в свои гнетущие мысли, Август в итоге вышел в просторный главный холл, где шумное скопление людей было особенно большим. Лифты без конца метались между этажами, навязчивая реклама гуляла по растянувшимся вдоль стен проекциям, очереди выстраивались к лавкам с сувенирами, а пряные, насыщенные ароматы кофе от автоматов с напитками окутывали собой всё пространство. И несмотря на всю эту суетливую оживлённость, Эзра с ходу приметил двух своих напарников, о которых и упомянул Люка, на одной из скамеек в самом дальнем, наиболее неприметном углу. Желание уйти незамеченным показалось наиболее рациональным и здравым, однако если Август так и продолжит сбегать при любой удобной возможности и уклоняться от общения, то так и останется влачить своё жалкое существование в полном одиночестве до тех пор, пока окончательно не будет забыт и выкинут из жизни напарников. К тому же слова Люки по-прежнему неприятно отзывались в голове. Нужно ценить то, что имеешь, и не упускать возможности, ведь никогда не знаешь, какая из них окажется последней.       Остановившись недалеко от выхода и помявшись на месте какое-то время, Эзра убрал руки в карманы пальто и всё-таки медленно подошёл к скамейке, что скрывалась за очередной рекламной проекцией и высоким, обвешанным гирляндами декоративным деревом. Циант тем временем закончил поправлять свои кроссовки, выпрямился обратно в полный рост, проверил карманы своей спортивной куртки и повернулся к незваному гостю. Сначала Январь нахмурился, но, получше вглядевшись в лицо Августа, быстро спохватился и уже было собирался поздороваться, однако, очевидно вспомнив недавний инцидент с Ихвой, лишь поджал губу и на всякий случай сделал шаг вперёд, тем самым встав ближе к сидящему на скамейке Декабрю, который, только сейчас почувствовав неладное, поднял голову и бегло оглядел Эзру следом.       — Это я, настоящий я, — неловко заверил Август, вытащив из карманов руки и немного их приподняв, тем самым продемонстрировав безоружность. Но, вовремя сообразив, в качестве доказательства Эзра достал из внутреннего кармана пальто маленькую перламутровую ракушку, подобранную на берегу океана. Циант сразу её узнал и тут же виновато свёл брови, ведь явно не хотел ставить Августа в такое неудобное положение и подозревать в чём-то, но и не удостовериться он не мог, ведь мотивы и намерения так называемых «врагов» оставались крайне размытыми, так что и ждать внезапного удара приходилось отовсюду. Хотя Эзра и не думал обижаться, потому что прекрасно всё понимал, и раз уж его брат сотворил нечто нехорошее, то и ему самому придётся так или иначе за это отдуваться.       — Я так сразу и подумал, можешь не сомневаться, — уверенно фыркнул Январь, чтобы разрядить обстановку, и вместе с этим сдул с лица тёмную прядь заметно отросших, волнистых волос. Циант в целом никогда не уделял особое внимание маскировке, так что и сейчас ограничился лишь линзами и небольшим количеством голографического материала на лице, тогда как сидящий рядом Котас изменился настолько, что больше и вовсе не нуждался в маскировке. Разумеется, у его тела андроида была по-своему уникальная, яркая внешность, и тем не менее не настолько сильно выбивающаяся из общей толпы, однако теперь же Декабря поместили в живую «оболочку», максимально приближённую к тому внешнему виду, который был у него до оцифровки, но при этом без видимых признаков той болезни, что разрушала его изначально. И сейчас, с этой бледной кожей, тускло-серыми глазами и крайне светлыми, почти что белоснежными волосами и ресницами, он действительно выглядел как те самые альбиносы, которых Август видел в единой сети.       — Не ожидали тебя здесь увидеть, — вежливо подметил Котас, мягким, шелковистым, совсем тихим голосом, который лишь отчасти напоминал старый, чуть более глубокий и бархатный. И нельзя было не обратить внимание на то, насколько… обессиленным выглядел Декабрь? Словно каждое отдельное действие давалось ему с трудом, да и реакция заметно подводила. И совсем очевидным это стало тогда, когда он потянулся к своим сапогам, но Январь его остановил, сам опустился на колено и принялся застёгивать ремешки на чужой обуви. — Какими судьбами? Всё ещё путешествуешь? — следом поинтересовался Котас, поправив заместо сапог накинутый на плечи плащ и медленно повернувшись обратно к Эзре, который от такого вопроса немного растерялся.       — Южный последний, поэтому скорее заканчиваю. Отель здесь неподалёку, так что я решил прогуляться и зашёл сюда, — кратко и ёмко ответил Август, ведь чем больше деталей будет озвучено, тем больше шансов попасться на несостыковках. Оживлённый спортивно-развлекательный центр — это едва ли то место, которое Эзра посетил бы по своей воле, и чтобы не привлекать к этому факту сильное внимание, требовалось срочно сменить тему. Август убрал ракушку обратно в карман и показательно пристально оглядел лежащие рядом две пары коньков, после катания на которых Циант с Декабрём и переобувались. — Не знал, что вы умеете. Я ни разу не пробовал.       — Поначалу трудновато, но если разобраться и понять основные принципы, то это довольно весело. Обязательно попробуй, у тебя непременно получится, — заверил Котас, и эти слова действительно прозвучали ободряюще, однако отчего-то его слабая улыбка почти сразу перетекла в немного грустную. — Мы бы и дальше катались, но… это тело иногда даёт ощутимый сбой.       — Это называется «усталость», — с безобидной строгостью возразил Январь и, видимо, быстро поймав себя на мысли, что выразился он не совсем корректно и отчасти даже нетактично, сразу же замолчал, вернувшись к ремешкам на чужих сапогах.       — Да, точно, я просто отвык от «живой» терминологии, — отшутился Декабрь и протянул руку к волосам Цианта, чтобы убрать всё ту же выбивающуюся прядь ему за ухо.       Эзре нелегко давалось считывание и расшифровка таких вот невербальных жестов, но даже он понял, что таким образом Котас ненавязчиво говорил Январю не переживать за сказанное. Всё-таки всю свою осознанную жизнь Декабрь боролся с болезнью, потому и состояние вечной «усталости» успело стать для него единственным возможным. Оцифровка сознания и тело андроида заново открыли ему целый мир, а теперь Котаса поместили обратно в уязвимую, полную ограничений оболочку, адаптация к которой определённо проходила не так гладко, как планировалось. Хоть он и согласился на это сам, ради возможности восстановить технологию Нэзы, сделать феноменальный прорыв в науке и в будущем подарить многим нуждающимся шанс на новую жизнь, и пусть при этом он оставался всё тем же неунывающим Декабрём, смело идущим навстречу любым невзгодам, невооружённом глазом было видно, как сильно его угнетала эта ситуация и это чувство беспомощности, от которого он так хотел избавиться. И присутствие Цианта рядом, его помощь и забота, безусловно помогали скрасить этот непростой жизненный этап. Впрочем, Котас явно не хотел на этом зацикливаться, поэтому предпочёл плавно свести тему на нет.       — Но это нестрашно, немного отдохну и уже завтра всё будет нормально. Время лечит, разве нет?       — Верно, лечит, — задумчиво протянул Август. Люди любили использовать эту короткую, односложную фразу, и зачастую в контексте каких-то личных переживаний, будто перекладывая эмоциональную ответственность на будущую версию себя. Эзре, предпочитающему разбираться с обременяющими его чувствами и мыслями как можно быстрее, чтобы извлечь из них что-то важное и сделать это знание частью себя, такой подход был совсем непонятен. Да и физический аспект фразы, если честно, тоже, поскольку его раны затягивались куда быстрее. И всё-таки… они с людьми были существами слишком разными. — С Цирно всё хорошо? — осторожно поинтересовался Август, как только Январь поднялся обратно. Люка не просто напал, но и сильно напугал её, и пусть Эзра уже никак не мог на это повлиять, ему хотелось удостовериться, что не случилось ничего ужасного, потому что… позвонить ей лично он не осмелится. Изначально Август и вовсе собирался сказать именно «Февраль», но успел исправиться в последний момент, настолько сильно он не привык использовать имена напарников, ведь они казались ему чем-то очень личным и сакральным. К своему имени Эзра относился именно так.       — Да, в полном порядке. Приложила к больному месту кошку, и она всё вылечила, — предельно серьёзно заявил Циант, но, поймав на себе полные озадаченности глаза Августа, не сдержал неловкого смешка и тут же принялся суетливо объясняться, приправляя всё бурной жестикуляцией. — У нас в кластере так выражаются, типа… домашние питомцы лечат болезни и всякое такое, образно, само собой, не по-настоящему!       — Она завела кошку? Это мило, — удивился Эзра, и от самого себя в том числе, ведь слово «мило» он произносил вслух крайне редко, наверное, всего несколько раз за жизнь, оттого оно и ощущалось на языке таким непривычным. Однако когда речь заходила о животных, то люди использовали его регулярно, выражая умиление и располагая к себе собеседников, так что Августу стоило пользоваться им почаще. Он тоже находил многих животных по-своему интересными, и даже Пирожок, несмотря на все недостатки её личности, не была обделена очарованием, но сам факт того, что люди добровольно делили своё личное пространство с другими живыми существами поменьше, казался Эзре весьма странным. Тигр бы никогда не стал заводить себе ручного человека и кормить его, верно? Или же в Августе говорила внутренняя обида и непонимание, поскольку ему, вопреки приближённой к человеческой внешности, всё равно приходилось с самого раннего детства носить ошейник, который порой, в целях «безопасности», прикручивали к полу цепями. Неужели в глазах стольких людей Эзра заслуживал меньше уважения и свободы, чем… собака?       — Не то слово, Уголёк просто прелесть, особенно на новых фото в общем чате и... Совсем туда не заходишь? — невзначай полюбопытствовал Январь, чуть улыбнувшись и вопросительно приподняв бровь. В вопросе не было ни упрёка, ни претензии, но Август всё равно почувствовал себя виноватым, так что смог в ответ лишь неуверенно пожать плечами. Он дорожил связью с напарниками, правда, однако проблема в том, что он так и не научился делиться с ними чем-то личным и инициировать общение, а следить за их жизнью, просматривать каждый мэйл, фото и видео и при этом без конца молчать казалось ему откровенно невежливым. Лучше не заходить вообще, чем вести себя так.       — Со всеми этими путешествиями, перелётами и отелями я, должно быть, сильно отвлёкся…       — Нет, нет, ничего страшного, забей. Там всё равно не происходит ничего важного, нет, ну, если ты, конечно, считаешь бесконечный спам всякой сранью от Дэмиара чем-то важным, то тогда да, ты пропустил о-о-очень много, — раздражённо выдохнул Циант, закатив глаза. Он прекрасно понимал, насколько непросто Эзре давались все эти шаги к сближению, потому и предпочёл приободрить иначе. — К тому же ты не одинок, Нэйро тоже не заходит, хотя не то чтобы кто-то там нуждался в его унылой физиономии, Юрэн не особо, да и Мия в последнее время… тоже нечасто бывает, — чуть тише добавил Январь, заметно изменившись в лице.       Любое упоминание Мии то и дело наводило на мысли о Фии, и эта рана на сердце Цианта до сих пор не затянулась. Любая потеря близкого приносила боль, но потеря кого-то по-настоящему особенного действительного опустошала, словно из груди вырывали целый кусок, оставляя ни с чем. К тому же в такой ситуации, полной неопределённости, собственное бессилие буквально съедало изнутри. Август чувствовал то же самое, когда ему пришлось бросить раненного брата на произвол судьбы, но, к сожалению, ему не хватит красноречия, чтобы поддержать Января. Сделать это за него вызвался Декабрь и аккуратно прикоснулся к руке Цианта, который бережно сжал чужую руку в своей и почти сразу отпустил, как бы прося не беспокоиться за него. Эзра не мог истрактовать этот жест никак иначе.       — Кстати да, от Юрэна с Дафной мы давно ничего не слышали. У них всё наладилось? — тактично поинтересовался Котас, который явно старался подобрать наиболее обтекаемую формулировку, чтобы не упоминать инцидент с Ихвой напрямую.       — Они прекратили поиски и сейчас обустраивают свои апартаменты в Центральном, так что… да, думаю, наладилось, — Август ответил в той же уклончивой манере, однако повисшая на пару секунд пауза будто подразумевала, что от него хотели услышать хотя бы какое-то пояснение к случившемуся. Подлинный взгляд Эзры на ситуацию, а не сухой отчёт покровителей, который получили остальные напарники. Январь с Декабрём доверяли Августу и искренне хотели помочь, в случае необходимости, и пусть Флэзо всё ещё мог услышать этот разговор, Эзра был способен завуалировано поведать хотя бы какие-то детали или подать знак о том, что покровители даже более приближённому Котасу договаривали далеко не всё. И Август бы правда очень хотел поделиться, только вот… он сам ещё не принял решение, и втягивать напарников раньше времени не собирался. Стоило убедить их, что всё хорошо, но в итоге Эзра лишь нервно сглотнул и продолжил молчать. Спасением стал внезапный сигнал экрана. Циант тут же отодвинул рукав куртки и вывел проекцию экрана на ладонь, однако одно лишь имя звонившего вынудило его тихо выругаться и отклонить вызов.       — Да пошёл он, — огрызнулся себе под нос Январь, хотя не прошло и пары секунд, как сигнал раздался уже с экрана Декабря, который всё-таки соизволил ответить на звонок.       — Он послал меня, да? — с напускной обидой в голосе протянул Октябрь, словно вот-вот расплачется. Свою камеру он не включил, однако это сделал Котас и сразу же начал подниматься, давая Дэмиару возможность увидеть стоящих рядом Цианта и Эзру.       — Рады тебя слышать, — Декабрь поздоровался с неизменным дружелюбием, закономерно проигнорировав вопрос. Пришлось приложить усилия, чтобы встать на ноги, но при этом Котас всё равно почти сразу качнулся назад и устоял лишь благодаря руке Января, которая мгновенно и вместе с этим крайне плавно опустилась ему на спину. Август бы тоже успел среагировать, однако он был уверен в Цианте, который глаз с Декабря не сводил и явно предельно серьёзно относился к своей роли «телохранителя», за что и получил быстрый, проникновенный взгляд серых глаз в качестве благодарности.       — Знакомые все лица, — заинтриговано произнёс Октябрь, но, судя по всему, такой расклад устроил его даже больше. — Колоно тоже тут, это хорошо, потому что звоню я по жутко важному делу, вопрос жизни и смерти. Скоро Новый год, как вы знаете, и разве можно отметить его не в компании своих самых преданных, изумительных и ослепительно красивых лучших друзей? Также поступила анонимная информация о том, что все расходы берёт на себя хозяин вечера, обворожительный настолько же, насколько щедрый.       — И мы узнаём об этом за несколько дней до праздника, потому что…? — недоумевающе спросил Январь, но у Дэмиара уже был готов ответ, пропитанный не меньшим возмущением.       — Потому что вы начали чувствовать себя чересчур комфортно, игнорируя меня в общем чате, но не ты, снежинка, к тебе претензий нет, — сделал быструю оговорку Октябрь, чтобы не обидеть ни в чём неповинного Котаса. — Иными словами, мне не осталось ничего другого, кроме как обзвонить вас всех лично, записать эти разговоры, зафиксировать улики и пойти вместе с этими доказательствами в гражданский суд по правам друзей. И если вы хотите, чтобы это дело замяли, то лучше начать исправляться прямо сейчас.       На пару секунд Эзра даже готов был поверить, что такой суд действительно существовал, и уже начал мысленно прикидывать тяжесть содеянных им преступлений, однако выразительно-красноречивое выражение лица Цианта вмиг успокоило и дало понять, что Дэмиар в очередной раз излишне драматизировал и «перегибал палку». И самому Августу ещё лишь предстояло узнать, что это за палка такая и почему люди постоянно её гнули.       — Допустим. И скольких ты уже обзвонил?       — Вы трое — последние. И все остальные, к вашему сведению, уже согласились, — как бы между делом подметил Октябрь, чем вызвал у Января и в этот раз даже у Декабря ощутимые сомнения, из-за чего они мельком переглянулись друг с другом.       — И даже…?       — Да, даже Нэйро. Нет, он, само собой, сначала дал заднюю, ну я и сказал ему типа «можешь пригласить своего парня», а он мне такой «я не знаю, о ком ты говоришь». Такой вот паршивец неприятный, лживый, фу, представляете, да? Ужас! — Дэмиар вроде и жаловался, но в то же время не пытался скрыть того, как сильно ему нравилось передразнивать интонации Ноября. Нравилось настолько, что Эзре пришлось мимолётно оглядеться вокруг с целью удостовериться, что их компания не привлекала ничьё внимание. — Но я не сдался, подключил свои связи, позвонил кое-куда повыше и всё порешал, так что будет как миленький. Ну и Джун вместе с ним, соответственно, тоже. Ещё та хитрая лиса, но, слушайте, глава клана, надо знакомиться, контакт налаживать, вдруг пригодится.       — Я с ним уже пересекался, весьма приятный в общении, — заверил Котас, желая хотя бы немного развеять чужие подозрения и предубеждения, из-за которых Нэйро и не стал говорить правду изначально. Если напарники и смогли начать воспринимать его отдельно от клана, то это вовсе не означало, что это же коснётся всех остальных в его близком кругу. К тому же не позволить кому-либо свысока смотреть на важного для него человека было вполне в характере Ноября. — Мафия есть мафия, осторожность не помешает, но раз для Нэйро это важно, то нужно дать шанс.       — Ла-а-адно, без проблем, — смиренно выдохнул Циант, поскольку понимал, что уговорить тут пытались именно его. Август в целом не имел каких-либо возражений, а если бы и имел, то явно находился не в том положении, чтобы их высказывать, ведь он должен был быть благодарен уже за то, что даже после всего случившегося напарники не отвернулись от него и пригласили на праздник. Однако ещё одна повисшая тишина и мягкая улыбка Декабря в его адрес как бы подразумевала, что мнение Эзры учитывалось так же, как и мнение всех остальных, поэтому, чуть замешкавшись, он ограничился утвердительным кивком.       — Да, конечно, всё в порядке.       — Вот и чудно. И раз уж мы заговорили про шансы, то… Дафну я тоже пригласил, — уже не так уверенно добавил Октябрь. — Я не могу позвать Юрэна и не позвать её, окей? Это было бы странно. Но она обещала без фокусов! Тем более всё равно кому-то нужно будет заскочить за Мичи, чтобы отпросить его на пару дней, а то сами понимаете, теперь всё серьёзно.       — Это значит, что… нам придётся вылетать завтра ночью, — навскидку прикинул Январь, окинув задумчивым взглядом высокий потолок холла, и тут же нахмурился, потому что перелёт обещал быть долгим и выматывающим, тем более в праздничный период, когда сплошь суета и неразбериха. — Точно нужно было сообщать об этом в последний момент?       — А у вас прям были какие-то охерительные планы? — возразил Дэмиар, но, всё же сбавив обороты, перешёл к куда более спокойному, рассудительному тону. — У каждого теперь своя жизнь, я понимаю, но… мы все давно не виделись, не обменивались новостями и, может быть, не у всех всё так хорошо, как кажется на первый взгляд. И если хотя бы кто-то сможет отвлечься, хорошо провести время и поднять себе настроение, то это уже будет того стоить. К тому же я ведь обещал всех пригласить и вкусно накормить, так что держу своё слово. Тем более я наконец-то нашёл, где купить отменный хамон, поэтому на празднике надо быть и всё попробовать!       — Было бы неплохо, а то кое-кто до сих пор иногда забывает поесть, — Циант произнёс это с долей безобидной иронии, явно подразумевая Котаса, который теперь и вправду по-настоящему нуждался в еде и который, вероятно, до сих пор не до конца отвык от неприхотливого тела андроида. Сам же Декабрь лишь виновато свёл брови, пусть и иронию он тоже подметил. Ещё не так давно именно он опекал всех в команде, отвечал за кухню, старался угодить и подстраивался под диеты каждого, а сейчас он стал тем, о ком напарники заботились и кого будут удивлять своей готовкой. Оставалось лишь поражаться тому, насколько всё в этой жизни было непостоянным.       — Ох, с этим проблем точно не возникнет. Стол будет ломиться, это я вам гарантирую! Касательно размещения тоже не беспокойтесь, поблизости освободилось несколько апартаментов, и я арендовал их где-то примерно на полторы декады, так что всем хватит, оставайтесь насколько хотите. Лично у Цирно и Мии ещё какие-то дела в Северном, поэтому они точно задержатся, а ещё они возьмут с собой кошку, и ради неё тем более надо присутствовать, — Октябрь заявил об этом так, словно привёл самый безапелляционный аргумент из возможных, однако почти сразу вернулся к более приземлённому тембру, явно собираясь вновь озвучить нечто сомнительное. — А ещё я соскучился по Пирожку, поэтому… да, они тоже будут. Я бы Рафаэля не звал, потому что пошёл он на хер, но без него Сариса вряд ли полетит, а мне как бы нужна помощь на кухне, к тому же без него собака будет нервничать, так что такие дела.       — Я, кажется, начинаю понимать, почему ты позвонил нам в последнюю очередь, — утомлённо подметил Январь. От одного упоминания сестры он заметно просиял, поскольку давно не пересекался с ней вживую, но то, каким образом Дэмиар подавал информацию, определённо начинало действовать ему на нервы. — Ещё какие-нибудь сюрпризы?       — Ну-у-у, есть один, маленький, совсем малюсенький, вы даже не заметите.       — Говори уже.       — Понимаете, в жизни каждого человека наступает момент, когда… Ладно, хорошо, я пригласил Ксаю, — сознался Октябрь, решив не ходить вокруг да около, но тут же продолжил, не дав Цианту вставить и слова. — Во-первых, не факт, что ей вообще разрешат покинуть колонию, а если и разрешат, то явно ненадолго. Во-вторых, про «дать шанс» вы начали первые, никто вас за язык не тянул. И, в-третьих, она больше не пьёт, так что… Да, Ксая вам не особо нравится, я понимаю, но она пытается начать всё сначала, в своём темпе, шаг за шагом, и пусть она никогда не признается, но на этом пути ей жутко одиноко. И на этом самом пути, хотя бы на короткий промежуток, лучше появиться нам, чем очередной проблемной компании. Я не призываю прощать её, я просто хочу, чтобы каждый за столом почувствовал себя важным и нужным, хотя бы один вечер. Это можно устроить?       Январь собирался что-то сказать, но внезапная серьёзность и настойчивость со стороны Дэмиара его озадачила и заставила призадуматься. В конце концов, никто не идеален. И Октябрь понимал это лучше остальных, поэтому и взял на себя роль того, кто соберёт всех вместе, и в особенности тех, кому не хватало той же открытости и инициативности, чтобы делать шаги навстречу самостоятельно. Язвить Юрэн мог сколько угодно, но он всегда неосознанно тянулся к общению, как и Дафна, потому предложение о встрече, должно быть, сильно их обрадовало. Да и Нэйро в глубине души, наверное, тоже. И пусть отношение к Ксае у многих действительно было неоднозначное, провести один совместный вечер совсем не звучало как нечто ужасное. Самому Августу не хватило времени для того, чтобы узнать и понять её в полной мере, и судить кого-либо он в целом не привык, поэтому и сейчас ограничился немногословным согласием. Котас охотно его поддержал, так что и Цианту оставалось лишь покорно выдохнуть.       — Конечно, Дэмиар, как пожелаешь.       — Ну вот видите, не так уж и сложно, правда? — игриво поинтересовался Дэмиар, вернувшись к прежнему шутливому тону. — Тем более я помню, что у снежинки в эту же дату день рождение, и, думаю, остальные тоже помнят, и я как бы ни на что не намекаю, но… Значит, договорились? Всё в силе?       — Будем рады присутствовать, — ответил за всех Декабрь, польщённый таким вниманием, но посмотрел он при этом прямо на чуть взволнованного Января. Всё же Котас пребывал сейчас не в лучшем состоянии, однако если он был уверен, что затяжной перелёт не сделает хуже, то и поводов для сильного беспокойства не было. Спорить с ним Циант не собирался, так что молча кивнул.       — Тогда больше не задерживаю, в течение дня отправлю все детали. Передаю пламенный привет от Анхель и… «Звёздный дозор» всё ещё звучит отстойно, — на столь неоднозначной ноте Октябрь и закончил разговор, словно по-прежнему не оставлял тщетных попыток придумать название для их команды получше. Неужели Эзра был единственным, кому нравился этот вариант?       — Вещи мы соберём быстро, а вот на поиск подарков придётся потратить время, — стратегически рассудил Декабрь, как только отключил экран, словно уже мысленно выстраивал маршрут по ближайшим магазинам, а затем, резко опомнившись, обратился напрямую к Августу. — Если у тебя нет планов на вечер, то приглашаем к нам.       — К вам… домой? — осторожно уточнил Эзра, боясь расценить это предложение неправильно и показаться чересчур навязчивым, однако Январь незамедлительно поддержал мысль Котаса.       — Ага, сегодня на ужин паста, по новому рецепту. Должен же это дегустировать кто-то кроме нас.       — Утром можем немного покататься на коньках и сходить за подарками, а ночью полетим в Северный все вместе. Если хочешь, конечно, — мигом добавил Декабрь, который, судя по всему, тоже боялся переборщить с доброжелательностью, только вот для Августа всё воспринималось с точностью до наоборот.       Одно дело встречаться в общественном месте или в большой компании, а совсем другое — приглашать к себе домой, в обитель уединения и защищённости. Значит, они точно были уверены, что Эзра не причинит им вреда, и что ситуация с Ихвой пусть и вызывала пугающее замешательство и недоумение, но точно не враждебность непосредственно к самому Августу. Ему доверяли несмотря ни на что, и для него это правда значило очень многое, вплоть до приятного, стремительно разливающегося в груди тепла и слабой улыбки на губах, что не осталась незамеченной. Нужно было перестать неловко хлопать глазами и ответить хоть что-то, однако Эзра помнил о предстоящей встрече и чётко осознавал, что не имел ни малейшего представления о том, чем она закончится. И как бы сильно ему ни хотелось согласиться сразу, следовало уважительно относиться к чужому времени и гостеприимству.       — Я собирался посетить сегодня ещё пару мест, поэтому не могу обещать заранее, но… было бы мило.       — Да, без проблем, как тебе будет удобно, — суетливо заверил Циант, и то, что ответ склонялся к положительному, его безусловно порадовало. Параллельно с этим Январь бережно придержал Котаса за руку и помог ему опуститься обратно на скамейку, невзначай намекая, что они ещё задержатся в комплексе на какое-то время. Хотя сам Декабрь стал чувствовать себя заметно лучше, да и на ногах стоял уже куда более уверенно и без какой-либо поддержки, но при этом Котаса явно умиляло наблюдать за тем, с каким рвением вокруг него хлопотал Циант, и ради этого, по-видимому, можно было и немного подыграть. — Я отправлю тебе адрес, мы здесь недалеко, в этом же районе. Если надумаешь, то смело заскакивай.       На протяжении долгого времени Март усиленно учил Августа «читать комнату», а ещё ретироваться в тот момент, когда он начнёт чувствовать себя «третьим лишним». И если суть первого учения во многом оставалась для Эзры загадкой, ведь самолично Юрэн редко когда показывал наглядный пример, то со вторым всё обстояло куда более понятно и доходчиво. Январь и Декабрь явно не были против его компании, а очень даже наоборот, только вот сейчас все мысли Августа были сосредоточены на совершенно других, более глобальных вещах, и обременять товарищей своей отчуждённостью и задумчивостью ему не хотелось. Пообещав по возможности заглянуть позже, Эзра, попрощавшись напоследок, направился к выходу из центра. Пару секунд он ещё чувствовал на себе провожающие взгляды, а затем, остановившись у самого порога, Август обернулся и теперь уже сам тоскливо оглядел Цианта с Котасом, которые принялись оживлённо обсуждать что-то между собой. Эзра не был наивным, не имел привычки строить иллюзий или подкармливать своё воображение всевозможными домыслами, и всё-таки… Хотя если даже люди не всегда получали того, чего хотели, то на что вообще рассчитывал Август?       Окончательно сникнув и вновь убрав руки в карманы пальто, в неуёмной попытке закрыться от постороннего мира, Эзра вышел из комплекса, спустился по лестнице и, направившись вдоль платформы, бросил взгляд на мост, что возвышался неподалёку между зданиями. Там же он и приметил всё ещё замаскированного, пристально смотрящего в ответ Ихву и ухмыляющегося Люку, который весьма прямолинейными и лишь отчасти пристойными жестами намекнул Августу, что время на принятие решения не бесконечное, однако рядом с ними стояла ещё и третья фигура с накинутым на голову капюшоном куртки. И только когда взгляды Эзры и неизвестного пересеклись, он узнал в нём Декабря, точнее копию, помещённую в тело андроида с той самой, уже успевшей стать такой привычной внешностью. Вероятно, они допускали вариант того, что Август мог предать брата и прийти на встречу с подмогой, потому и прихватили с собой копию, которая должна была контролировать ситуацию снаружи. И при таком раскладе этот Котас не мог не заметить свой оригинал и не ощутить противоречивость происходящего, но, судя по невозмутимому и в меру снисходительному выражению лица, этой копией, в отличие от копии на той старой станции, движили совершенно иные цели и мотивы, не подразумевающие подчинение настоящему Декабрю. Даже разные ипостаси Котаса не смогли прийти к единому мнению, и что как не это говорило о сложности всей ситуации?       Эзра не выдал себя ни единой эмоцией, а лишь внимательно проследил за тем, как поспешно тройка скрылась в лифте, намереваясь покинуть эту колонию как можно быстрее. Августу и вправду не следовало затягивать с принятием решения, поэтому, намереваясь ещё раз основательно обдумать всё перед встречей, он неторопливой походкой направился по заранее спланированному маршруту. В конце концов, Эзра ведь действительно путешествовал, а не только создавал видимость для следящих за ним покровителей. Функция отслеживания на вживлённых чипах по-прежнему была деактивирована, и Флэзо, разумеется, не мониторил все передвижения Августа по камерам и не прослушивал его разговоры в реальном времени, поскольку у него явно были дела поважнее, но о любой подозрительной активности он будет уведомлён в первую очередь, так что Эзра прикладывал немало усилий для того, чтобы обставлять всё предельно правдоподобно и не давать поводов в себе усомниться. Во всяком случае, усомниться раньше времени.       Колонию по-прежнему окутывала дневная суета, свет энерголамп мягко отражался от высоких стеклянных зданий и огибающих их многоуровневых голубых проспектов, а отсутствие вездесущей, навязчивой рекламы позволяло насладиться естественными звуками толпы и доносящейся откуда-то издалека музыкой. Август, который большую часть жизни провёл в мучительной тишине, находил посторонний шум крайне умиротворяющим и дарующим столь желанное ощущение присутствия.       Довольно быстро Эзра добрался до длинной, покрытой стеклянным куполом аллеи, что соединяла между собой два района и что также пестрела украшениями под стать предстоящему празднику, а поскольку Южный Кластер всегда отличался более технологичным подходом, то он нашёл своё отражение и в декоре. Сам купол представлял собой сплошное узорчатое стекло, где угадывались снежинки, звёзды, животные и заснеженные природные пейзажи, а вмонтированная в стекло подсветка превращала всё это в объёмную, пёструю картину. Помимо этого вдоль всей аллеи тянулись подсвеченные изнутри инсталляции из хрустальных и ледовых скульптур, из-за чего все эти ёлки, снеговики, ангелы, эльфы и олени становились настоящим произведением искусства, так и приковывающим взгляды и внимание прохожих, стремящихся сфотографироваться с каждым.       Но лично Августа больше всего поразили небольшие, парящие по воздуху голографические шары, причём поразили настолько, что он всё же осмелился осторожно дотронуться до одного из них. Этот шар выглядел как блестящая ёлочная игрушка, которая треснула от одного касания и выпустила сверкающие искры, что разлетелись в разные стороны. Проиграв своему любопытству и во второй раз, Эзра бережно поймал рукой другой прозрачный шар со снеговиком внутри. Сначала шар начал как бы замерзать и покрываться тонким слоем расписного льда, а затем точно так же треснул, отчего снежинки плавно взмыли в воздух. Вокруг было полно детей, которые вовсю гонялись за этими голографическими шариками, выискивая самые редкие, а потом заворожённо наблюдая за красочными эффектами, и Август не мог не разделить их детского восторга. Такого он ещё нигде не видел, да и не сказать, чтобы у него в целом был большой опыт в отношении… праздников.       Это будет первый Новый год, который Эзра действительно отметит. В прошлом году он решил не составлять компанию напарницам, поскольку тогда Август только-только начинал погружаться в жизненный уклад обычных людей, а показать свою неосведомлённость о столь обыденном празднике привело бы к ненужным подозрениям. Ту ночь Эзра провёл в полном одиночестве, изучая фото и видео в единой сети в попытках понять, что на самом деле стояло за всем этим. Близкие собирались вместе за одним столом, поздравляли друг друга, дарили подарки, загадывали желания. Группы друзей предпочитали проводить время за чем-то весёлым, шумным, чтобы сделать эту ночь незабываемой. И даже у разных диаспор и общин были свои уникальные традиции и обычаи, которые они чтили столетиями и передавали из поколения в поколение. Всё это казалось таким… искренним, увлекательным, душевным, но таким отдалённым, непонятным и абсолютно недостижимым для кого-то вроде Августа, который долгие годы не знал жизни за пределами лаборатории.       Учёные знакомили Эзру и его брата с этим миром довольно своеобразно. Это был первый полноценный, осознанный контакт человечества с чем-то столь особенным и неизведанным, поэтому они боялись совершить ошибку, потерять контроль и сотворить нечто непоправимое. Их с братом вполне могли безжалостно препарировать, извлечь из этого всё возможное, а потом избавиться от всех улик, с целью избежать каких-либо последствий и утечек информации, однако президент Димьян, такой же учёный по своей натуре, настоял на том, чтобы взрастить двух пришельцев и с их помощью выйти на контакт с неизвестной расой. Инопланетяне отправили потерянный корабль людей обратно на родину, они оставили послание и вместе с ним женщину, которая родит детей, способных это послание прочесть. Это была не та проблема, от которой можно отмахнуться или отложить в долгий контейнер, это был прямой вызов на диалог и потенциальная угроза всему человеческому виду, и президент, чётко осознавая это, был готов пойти на долгосрочные риски и даже хладнокровно избавляться от всех тех, кто не сможет держать язык за зубами. Учёные могли пропадать по одиночке, а могли целыми семьями вместе с детьми, и каждый раз Август чувствовал виноватым именно себя. Виноватым за то, что просто родился таким.       Учёные обучили Эзру своему языку и своим основным системам счисления, чтобы беспрепятственно контактировать и упростить процесс исследований. Они хотели понять, как сильно мышление гибрида отличалось от мышления обычного человека, как воспринималась, усваивалась и запоминалась информация, и с существами какого уровня развития они в целом имели дело. Самыми ранними воспоминаниями Августа были проверки памяти, логические задачи, математические тесты и огромные объёмы текста, и всё это повторялось день за днём, словно бесконечный кошмар.       Способности Эзры к обучению действительно оказались феноменальными, только вот учёные осознали это далеко не сразу, а Август был слишком тихим и несговорчивым для того, чтобы указывать им на их ошибки и недочёты или проявлять инициативу. Он с лёгкостью запоминал сложнейшие математические формулы и умело применял их на практике, запоминал чёткую последовательность слов в тексте и подмечал малейшие несостыковки. Эзре было достаточно один раз взглянуть на перевод, чтобы сопоставить с оригиналом все слова, выучить каждое из них и усвоить специфику другого языка. Август мог воспроизвести процесс управления аэромобилем, вскользь увидев его на видео, и разобраться в основах программирования, мимолётно подсмотрев за работой прогера. Эзра знал в лицо каждого сотрудника, когда-либо побывавшего в лаборатории, а также знал наизусть все мельчайшие детали их внешности, вплоть до крохотных, неразличимых для человеческого глаза царапин на руках. Он был в состоянии с ходу вспомнить то, чем занимался ровно в эту же минуту три года назад, в какую одежду он был тогда одет и что ел на завтрак, хотя… не то чтобы рацион отличался большим разнообразием.       Август изучал химию, физику, астрономию и многое другое, тогда как науки вроде истории, философии, медицины и даже психологии были практически под полным запретом: он не должен был знать слишком много о том, как устроены люди, чтобы не использовать эти знания против них. Даже с классической литературой его знакомили отдельными, вырванными из контекста фрагментами. Их Эзра запоминал так же досконально, а затем ночи напролёт прокручивал в голове, подмечая необычные слова, устаревшие выражение и особенности быта прошлых столетий. Однако когда учёные всё-таки поняли, с какой безумной скоростью обучался Август и с какой лёгкостью он схватывал налету любые незначительные детали, они резко свели к минимуму все занятия.       К тому моменту Эзра с Ихвой доросли до возраста, когда учёные могли приступить к изучению их физических возможностей. Для этих же целей и были разработаны блокаторы, чьи шипы болезненно впивались в шею, доставали до самых позвонков и блокировали определённые электрохимические импульсы нервной системы, которые и заставляли тело принимать инопланетную форму. Учёные думали, что они взяли эту неведомую силу под контроль и обезопасили себя, но даже с этими устройствами скорость рефлексов, чёткость зрения и физическая сила заставляли сотрудников нервно сглатывать. Август ясно видел страх в чужих глазах и, видимо, именно поэтому эксперименты без этих ошейников проводились крайне редко. И практически полностью сошли на нет после того, как Ихва в процессе убил нескольких учёных, из-за чего более пассивному и сговорчивому Эзре всё чаще приходилось отрабатывать за двоих.       Президент Димьян строго запретил проводить на них опасные, жестокие опыты, и тем не менее среди сотрудников время от времени всё равно появлялись одержимые делом всей своей жизни люди, плюющие на правила и стремящиеся узнать о физиологии инопланетян как можно больше. Они жаждали отыскать ответы на все вопросы, найти разгадки самых сокровенных тайн этого мира и заполучить возможность сделать невиданный ранее прорыв в науке. Примерно тогда же и была открыта способность к невероятной регенерации, позволяющей не только заживлять травмы, но и заново отращивать органы и целые конечности. Августу до сих пор было до дрожи неприятно вспоминать тот период. Судя по всему, психика инопланетян также отличалась впечатляющей устойчивостью, ведь иначе Эзра никак не мог объяснить то, как вообще всё это пережил, сохранив при этом ясность ума. И если раны на теле благополучно затягивались, то раны на сердце, увы, оставались там навсегда.       Август с Ихвой становились старше и всё отчётливее осознавали себя отдельными личностями, а не послушными детьми, теми безвольными, бездушными предметами, с которыми можно было вытворять всё, что вздумается, и которые не заслуживали иметь даже собственные имена. Тем не менее Эзра, в силу неконфликтного характера, продолжал терпеть всё с горьким, безучастным смирением, однако Ихва наполнялся всё большей злобой и ненавистью, и игнорировать это становилось уже невозможно. Учёные начали опасаться его сильнее прежнего, не осмеливались оставаться с ним наедине и строго заверяли друг друга больше ни при каких обстоятельствах, насколько бы критичной ни была ситуация, не снимать с него блокатор, будто инстинктивно чувствовали, что попытка побега — это лишь вопрос времени.       Тогда сотрудники ещё и близко не догадывались о том, что Август на протяжении долгих лет обменивался с братом мыслями на этот счёт, обменивался в те редкие моменты, когда они пересекались в коридорах и успевали встретиться глазами. Ещё в ранние годы, когда особые способности только-только начинали проявляться, Ихва запретил Эзре показывать их учёным, чтобы они не смогли адаптироваться, подготовиться и, соответственно, лишить их с братом элемента внезапности и единственного реально шанса выбраться отсюда. Не выдать себя и свою истинную природу было сложно, но Август справился, и благодаря этому учёные за столько лет так и не узнали, что их «подопытные» могли втайне от всех общаться друг с другом одними мимолётными взглядами, проходить сквозь любые поверхности, совершать прыжки в пространстве, менять свой облик и многое другое. Они изучали только то, что находилось на поверхности и что вписывалось в их узкое, человеческое восприятие. Однако до реального побега было по-прежнему далеко.       Они знали слишком мало о том мире, что скрывался за пределами этих маленьких, белых комнат. Лишь самые базовые, абстрактные вещи, с жалкими вкраплениями действительно полезной информации. И какой толк от всех этих углублённых научных знаний, если их с братом навыки коммуникаций были низки настолько, что они выдадут себя при первой же проверке документов или встрече с гвардией? По этой причине Ихва и принял решение отложить побег, чтобы собрать как можно больше ценных сведений и составить хотя бы приблизительный план действий. Рано или поздно подходящий момент наступит, и они обязательно сделают это вместе. Им казалось, что впереди ещё полно времени, однако события внезапно начали разворачиваться пугающе стремительно.       За столько лет учёные так и не добились от матери ответов на вопросы о том, что случилось с экипажем «Клэймора», с ней лично и уж тем более о том, каким образом она смогла прожить две сотни лет и едва ли состариться. Она продолжала молчать, всё сильнее погружаясь в своё безумие, и без конца писать от руки один и тот же набор символов, раз за разом, день за днём. Эзра и Ихва виделись с ней нечасто, и то лишь потому, что сотрудники надеялись спровоцировать её или вызвать хотя бы какую-то реакцию, но и здесь их ждало разочарование. При виде сыновей взгляд матери будто бы немного менялся, наполнялся толикой осмысленности, словно осколки разбитой личности из последних сил пытались собраться воедино, однако в конечном итоге глаза всё равно оставались абсолютно пустыми, стеклянными, скрывающими за собой немыслимую боль и ужас, и, к сожалению, исправить это было уже невозможно. Август и по сей день не знал, через что ей пришлось пройти.       О смерти матери им с братом не сообщали до последнего, поскольку в данном случае боялись спровоцировать уже их двоих, да и банально не нашлось смельчака, готового сообщить эту новость Ихве лично. По этим же причинам учёные никогда не показывали им двоим само послание, ведь никто не знал, к чему это могло привести. Всё-таки они имели дело с инопланетянами, и идти у них на поводу, выполняя все их «условия», было бы весьма опрометчиво. Сотрудники надеялись получить подсказку от матери, и параллельно с этим усиленно старались расшифровать послание самостоятельно, прибегая ко всем известным ответвлениям криптологии и ища ответы в самых потаённых, неоднозначных и конспирологических уголках человеческой истории, в попытках найти хотя бы какое-то сопряжение. Однако за более чем двадцать лет они так и не приблизились к разгадке ни на шаг, что неминуемо подталкивало к одному единственному варианту развития событий.       Ихва утратил доверие уже давно, потому все ожидания были возложены на Эзру. Брат запретил ему даже думать о том, чтобы переводить учёным подлинную суть послания, принуждая либо молчать, либо врать. И Август был бы только рад, однако сотрудники выдвинули ему ультиматум, не напрямую, но они позаботились о том, чтобы он точно услышал его по пути до своей комнаты. В одном из кабинетов учёные обсуждали свои дальнейшие планы, никакого блефа, исключительно прямые указания президента. Ихва стал проблемой. Непредсказуемый, неуправляемый, жестокий и насквозь пропитанный жаждой мести. Это больше не источник уникальной информации, а обуза, представляющая опасность для всех окружающих. Блокатор уже с большим трудом сдерживал его превращение, но, чтобы заменить ошейник на новый, более мощный, придётся для начала снять старый, что в случае Ихвы было форменным сумасшествием. Выпустить его сотрудники не могли, но и вечно держать взаперти не получится, поэтому единственное, что оставалось, это избавиться. К таким неутешительным выводам и пришёл президент, опасаясь того, что ситуация скоро выйдет из-под контроля и правда всплывёт наружу, посеяв хаос. И при всём при этом Эзре ненавязчиво давали понять, что в его силах повлиять на происходящее.       Август абсолютно не разбирался в людях, их взаимоотношениях и особенностях поведения, но даже он понимал, что всё это не более, чем дешёвая манипуляция. Его пытались заверить, что если он будет послушным и будет охотно сотрудничать, то ему разрешат поговорить с братом один на один, чтобы убедить того поменять блокатор и в целом вести себя хорошо, и тогда ничего плохого ни с кем не случится. Звучало заманчиво, но Эзра не повёлся. Дни Ихвы сочтены, а учёные всего навсего пытались выжать из сложившихся обстоятельств всё до последней капли, пока такая возможность ещё была. Если Август действительно пойдёт им навстречу, то ничего уже не изменит, а если уподобится поведению Ихвы, то вынесет окончательный приговор им обоим. Да и к этому моменту, как назло, сотрудники начали догадываться, что каким-то образом, несмотря на круглосуточный, пристальный контроль, братья умудрялись контактировать друг с другом, поэтому озаботились тем, чтобы они больше не пересекались и не смогли ни о чём договориться между собой.       Впрочем, один раз они допустили ошибку, и этого хватило для того, чтобы Эзра встретился с братом взглядом на долю секунды. Он умолял Ихву о том, чтобы тот любой ценой сбежал отсюда в одиночку. Август был слишком важен для учёных, они ничего ему не сделают, тогда как у брата появится шанс на спасение. Однако тот отказался трусливо убегать и оставлять Эзру позади. Ихва всегда был жутко упрямым и непреклонным, но сейчас это и вправду могло стоить ему жизни. И Август не мог не чувствовать своей вины в этом. Если бы он не был таким жалким, беспомощным и безропотно пресмыкающимся, то Ихва бы не взрастил в себе это навязчивое желание спасти и защитить непутёвого брата. Всё могло сложиться иначе. Эзра сам был во всём виноват, он это понимал, но исправить уже ничего не мог. Он был в отчаянии.       Всё изменилось в тот день, когда дверь в комнату Августа открылась без привычного предупреждения, а на пороге возникла высокая, статная фигура Рихтера Вольфа. К нему у Эзры всегда было неоднозначное отношение, ведь он совсем не понимал, почему такое могущественное существо притворялось обычным человеком, ходящим на важную работу и добровольно выстраивающим со всеми вокруг отношения. Да, Август воспринимал этот мир иначе и, в отличие от людей, видел многие вещи насквозь, как и Ихва, который тоже никогда Рихтеру не доверял, но при этом не собирался выдавать учёным его «секрет», к чему призывал и Эзру.       Рихтер занимал должность лидера Центрального Кластера, потому и научная станция «О-Нэус» находилась напрямую в его зоне ответственности. До Августа доходили слухи как о его больном сыне, так и о прочих проектах на станции, однако вопросом инопланетян президент Димьян предпочитал заниматься лично, поэтому конкретно здесь у Рихтера было куда меньше формальной власти. И тем не менее именно благодаря ему пребывание Эзры с Ихвой в лаборатории, вероятно, было не настолько ужасным, насколько могло. С самого их детства Рихтер пользовался любой возможностью для того, чтобы немного побаловать их с братом, будь то игрушки, более разнообразный рацион или больше свободного времени для тех немногих увлечений, которые были разрешены. В его присутствии сотрудники поголовно вели себя покладисто и дружелюбно, но при этом Рихтер всё равно иногда лично разговаривал с самими «подопытными», чтобы узнать, кто конкретно из персонала им не нравился и почему. Август редко делился наболевшим, поскольку понимал, какие последствия ждали сотрудников, но Ихве было плевать, он намеренно жаловался почти на всех, часто сочиняя лживые истории на ходу. Но при этом всё равно заверял, что Рихтер делал недостаточно и что он был обязан появляться в лаборатории чаще и заботиться о них с большей щепетильностью. Эзра же старался радоваться любым мелочам, хотя и позицию брата он отчасти разделял: Рихтеру ничего не стоило сделать их жизнь лучше и забрать их отсюда, он был способен даже отправить их с братом на родину, однако долгие годы он бездействовал, поэтому и его спонтанное появление в комнате Августа не могло не показаться странным.       Эзра стоял как вкопанный и пристально смотрел на Рихтера, который подошёл к нем вплотную, бережно провёл рукой по его волосам и одним невесомым касанием, без специального ключа, снял ошейник, что с приглушённым стуком упал на пол. Рихтер приказал бежать отсюда и вместе с этим кратко обрисовал Августу дальнейший план действий. Он заверил, что впереди Эзру ждала совершенно другая жизнь, ждала важная миссия и что на пути к ней он встретит много замечательных людей. Август, естественно, был растерян и уходить без брата отказался, однако Рихтер убедил его, что побег спутает все планы учёных, которые в панической суматохе не рискнут избавляться от Ихвы. Только непредвиденный побег Эзры мог его обезопасить, иначе брата не спасти. Август спорил до последнего, но Рихтер оказался непреклонен. Ихва должен был остаться здесь. И взамен Рихтер пообещал выполнить любую другую просьбу Эзры, в пределах разумного. Времени на долгие размышления не было, поэтому Август, поддавшись внутренней слабости, попросил уничтожить все оставленные мамой послания на этой станции, в любом виде и с любых носителей. Лишь значительно позже Эзра понял, что сформулировал просьбу неправильно, но тогда Рихтер коварно улыбнулся и утвердительно кивнул.       Все последующие события происходили словно в тумане. Август бежал по коридорам, то и дело пугливо озираясь по сторонам и борясь с неистовым желанием повидаться с братом напоследок. Он поймёт, он обязательно всё поймёт, когда Эзра вернётся и вытащит его отсюда самостоятельно. Ихве нужно было лишь немного подождать. Рихтер позаботился о камерах и системах безопасности, это была ночная смена, когда персонала значительно меньше, однако Август всё равно нарвался на нескольких сотрудников, и, к сожалению, пути назад уже не было. Эзра принял чужой облик, покинул станцию на первом же корабле, лишь благодаря способностям избежав обязательной проверки. Страх быть замеченным, быть пойманным, быть насильно возвращённым назад заставлял сердце бешено колотиться в груди, а глаза беспорядочно метаться из стороны в сторону, в попытках разглядеть всё сразу и выцепить самое важное. Август впервые оказался в том самом мире, о котором раньше мог лишь грезить, и, ожидаемо, оказался не готов.       Он не знал, как общаться с окружающими его людьми, чтобы узнать необходимую информацию, и как вести себя с ними для того, чтобы не показаться подозрительным и не привлекать внимание. Эзра без конца менял облики, стараясь замести следы и сбить преследователей с пути, в то время как в голове без конца вертелись слова Рихтера, его прямые инструкции, ведь только они могли помочь Августу спастись. Он добрался до одной из столичных колоний Центрального Кластера, а с неё перелетел на соседнюю, маскируясь то под обычных пассажиров, то под членов экипажа корабля, с целью затеряться в космопорте, поскольку именно сюда послал его Рихтер. Эзра скрывался в пустующих комнатах и блуждал по бесконечным коридорам, однако врасплох его застали работники космопорта, и именно благодаря тому, что Августу пришлось от них убегать, он встретил миз Кален. Эзра не знал многого об этом мире, но в тот момент, вопреки всему, он ясно осознал, что она непременно займёт особое место в его сердце.       Именно с миз Кален и должен был пересечься Август, и если Рихтер посчитал, что она заслуживала доверия, то к нему стоило прислушаться. Разумеется, поначалу Эзра вёл себя осторожно, уходил от прямых ответов и не ослаблял бдительность, но миз Кален, в своей непревзойдённой, настойчивой мягкости, умело расположила к себе. Она не давила, хотя и излишне нежничать не собиралась, и такой прямой, без толики двуличия подход очень подкупал, так что Август не стал затягивать с тем, чтобы открыть ей правду о себе, далеко не всю, само собой, лишь самые основные моменты. Миз Кален, безусловно, сильно удивилась, однако приняла всё довольно быстро, отшутившись тем, что это было и близко не самое безумное из того, что происходило в её жизни, после чего зачем-то рассказала про свою старую команду.       Миз Кален и вправду много занималась с Эзрой, посвящая ему всё своё свободное время. Она объясняла ему как фундаментальные основы мироустройства, так и более простые, приземлённые вещи. Она рассказывала об истории, политике, законах, правилах обращения с валютой, что выливалось в весьма непростые вопросы о том, почему между богатыми и бедными была такая пропасть, и почему одни люди жаждали причинять остальным зло, а другие стремились нести лишь свет и добро. Миз Кален не считала себя вправе давать однозначные ответы, поэтому могла поведать обо всём лишь с высоты своего опыта, опыта человека, который побывал на каждой из этих сторон. И Август слушал, впитывал в себя каждое слово, проникаясь всё большим уважением к миз Кален, которая была с ним честной и не скрывала ошибок прошлого, призывая учиться на каждой из них.       Эзра отличался врождённой аккуратностью и чистоплотностью, отчего миз Кален была просто в восторге, как и от его интуитивного чувства стиля, в которое вносились лишь лёгкие коррективы. Она могла быть строгой и чересчур эмоциональной, но всегда находила за что похвалить Августа, всегда была готова выслушать, дать совет и даже помогла выбрать для него имя, его собственное имя, и пусть близкий контакт по-прежнему вызывал непроизвольный дискомфорт, объятья миз Кален и её поцелуи в щёку отличались исключительной теплотой. Она была словно… мама, та самая мама, о которой Эзра раньше мог лишь прочитать в разрешённой ему литературе. Наверное, он был уже слишком взрослым для того, чтобы цепляться за любого взрослого, одарившего его щепоткой ласки, и свою настоящую маму Август по-своему любил, ведь понимал, что она не была виновата в том, что с ней случилось и к чему всё это в итоге привело, однако для ребёнка, который до сих пор прятался глубоко внутри, эта боль и осознание своей ненужности никому в этом мире всё равно сильно ранило. И теперь, впервые в жизни, Эзра встретил того, благодаря кому эти раны начали исцеляться. О большем он и мечтать не мог.       В отличие от учёных, миз Кален не собиралась держать Августа взаперти, но в то же время она хотела удостовериться, что он точно будет готов к жизни в открытом мире и к работе в большой команде с самыми разными людьми. Эзра был настроен в меру решительно, и свои намерения ему требовалось подкрепить соответствующими поступками, ради чего пришлось вновь надеть ошейник. Миз Кален и самой не нравилась эта идея, но это было необходимо как для безопасности окружающих, так и для безопасности самого Августа, который сможет самостоятельно снять его тогда, когда ситуация того потребует, к тому же миз Кален посодействовала тому, чтобы блокатор отличался изящным дизайном, подчёркивающим «красоту Эзры». У него не было той же уверенности относительно своих внешних данных, но такое внимание не могло не радовать, однако Август ни на день не забывал о том, что делал всё это, в первую очередь, ради Ихвы. Миз Кален обязательно войдёт в положение и поможет Эзре его спасти, но для начала требовалось проявить себе и заслужить доверие. Услуга за услугу, так у людей было принято.       При этом Август также не забывал и о словах брата. Людям нельзя доверять. Они все поголовно лживые, лицемерные, подлые, мелочные, жестокие и поразительно глупые для тех, кто настолько слаб и немощен. Жалкая, никчёмная, неприспособленная для выживания раса, которая не заслуживала того, чтобы перед ней унижаться. Эзра уже успел убедиться, что эта риторика была далека от истины, и тем не менее убеждения Ихвы всё равно засели глубоко, слишком глубоко для того, чтобы охотно идти людям навстречу. Август не собирался раскрывать все свои способности, а выбрал лишь самые нужные и полезные, и излишне откровенничать о себе в его интересы также не входило. Он вступил в команду не для того, чтобы заводить друзей, а чтобы заслужить свободу для себя и брата. Тогда казалось, что всё просто. Никаких привязанностей, только отстранённые, рабочие отношения. Однако в итоге Эзра и сам не заметил, в какой конкретно момент его взгляды стали меняться, и когда именно каждый из напарников начал оставлять ощутимый след в его сердце.       Август… не был эмоциональным. Ни своей мимикой, которая никогда не блистала выразительностью, ни своими интонациями, ведь учёные общались с ним исключительно холодным, сдержанным, пресным тоном, что и перенялось самому Эзре. И даже если он пытался говорить что-то положительное и ободряющее, то это всё равно невольно превращалось в сарказм или насмешку. Поэтому неудивительно, что поначалу Июнь и Июль сочли его жутким грубияном. Август банально не умел изъясняться иначе. Он проводил часы в единой сети, запоминая молодёжный слэнг и в целом пытаясь уловить примерную суть того, как вообще вели себя люди его возраста, с целью создать хотя бы отдалённо правдоподобный образ. Наивно, верно, и напарницы, ожидаемо, не купились, однако его «чудаковатость» сочли по-своему очаровательной. Себя они идеальными не мнили, и наличие способностей сыграло в этом свою роль, поэтому понять и принять кого-то такого же «странного и неидеального» было для Мии и Фии чем-то вполне естественным. Для Эзры же это стало открытием, очень приятным и неожиданным открытием, позволяющим ему больше не притворяться тем, кем он не являлся. Он по-прежнему был не готов довериться им, и тем не менее начинал постепенно привыкать к напарницам, проникаться ими и ловить себя на мыслях о том, что ему бы совсем не хотелось, чтобы с ними что-то случилось.       А затем напарников в одночасье стало в разы больше, и Август ощутил, что снова потерял то хрупкое, новообретённое равновесие. Напарников было слишком много, и все они были такими… разными, неповторимыми, живыми, что лишь сильнее напоминало Эзре о том, какую жизнь у него отобрали. Они все общались, проводили время вместе, тренировались, играли в спидбол, а Август вновь остался один, предоставленный сам себе. И именно в этот период упадка брат резко ворвался обратно в жизнь Эзры лишь для того, чтобы опять из неё исчезнуть. Президент Димьян был мёртв, как и тогдашний министр Единой безопасности, что позволило Нэзе беспрепятственно заявиться на «О-Нэус», под каким-то невообразимым предлогом переманить Ихву на свою сторону и послать его на задание, которое являлось прикрытием для того, чтобы помочь ему сбежать. Послание действительно было стёрто отовсюду, кроме одного единственного блокнота, который тайком выкрали со станции и перепродали для закрытого аукциона. И заполучить его Нэза тоже была бы не против, но слепо идти у неё на поводу Ихва не собирался, поэтому также настоял на том, чтобы уничтожить послание. Августу ничего не мешало в тот момент силой отобрать блокнот у следящего за ними Марта и покончить с этим раз и навсегда, однако… уже тогда у него начали закрадываться сомнения.       И именно эти сомнения подтолкнули Эзру к тому, чтобы всё-таки прочитать послание и передать его суть хотя бы кому-то. Август думал, что если его уничтожить, то от них с братом точно отстанут, однако с момента побега со станции ситуация успела кардинально измениться. Эзра, Ихва и Рихтер оказались не единственными «чужаками» в этом крохотном уголке Вселенной, ещё одна раса умело скрывалась среди людей уже не первое поколение, и всё это явно было неспроста. И пусь Август по-прежнему не питал нежных чувств ко всем представителям человеческой расы, они заслуживали получить это сообщение, будь оно предостережением или прямой угрозой. В конце концов, мама пожертвовала слишком многим для того, чтобы доставить это послание людям, и сам Эзра тоже в какой-то степени являлся человеком, как бы сильно учёные ни пытались убеждать его в обратном. В его силах было на что-то повлиять, а не сидеть сложа руки. Он всю жизнь подчинялся чужим приказам и потакал чужому влиянию. Пришла пора начать самостоятельно определять свою судьбу и брать ответственность за свои решения. Ихве это не понравится, но и Августу нравилось далеко не всё из того, что делал брат. Их пути разошлись, и Эзра был готов двигаться дальше, а не цепляться за прошлое слепой злобой. Возможно, передать это послание мистеру Андэсу, из всех возможных вариантов, было поступком опрометчивым, однако он ведь тоже являлся по большей части человеком, к тому же он обещал подойти к посланию со всей серьёзностью, распорядиться им разумно и в должное время. Никто не доверится Августу, если он не доверится кому-то первым.       По этой же причине он решил в тот самый день и на той самой станции доверится Юрэну. Естественно, не обошлось без вынужденного обмана, но тогда Эзре захотелось наконец-то сделать первый шаг в сторону того, кто, как казалось, был способен хотя бы немного его понять. И Март действительно оказался таким. Таким же скрытным и неохотно пускающим людей в свою жизнь одиночкой, предпочитающим огрызаться вместо того, чтобы молчать. Сильный, уверенный, бесстрашный и грубый снаружи, но очень чуткий, ранимый и внимательный ко всем вокруг внутри, однако при этом никакое пренебрежение со стороны окружающих не было способно сломить его дух и боевой настрой. На Юрэна хотелось ровняться и в то же время очень хотелось его защищать, и в особенности ту искреннюю, смущённую улыбку, что так редко появлялась на этом красивом лице. Противоречивые чувства, на которых Август ловил себя довольно часто, и пусть он понимал, какие недобросовестные намерения порой двигали Мартом, сам Эзра тоже был далёк от благородства, так что в этом плане они были примерно на равных.       Юрэн действительно стал первым из тех, с кем Август по-настоящему сблизился. Свободное от тренировок и заданий время они частенько проводили в комнате Марта, где они могли часами лежать на его кровати, смотреть сериалы, сидеть в единой сети и где тот усиленно пытался объяснять Эзре то, как функционировали люди и мир вокруг них. И было это весьма забавно, поскольку и сам Юрэн, который тоже долгие годы провёл в изоляции, многого не знал и не понимал. Стоило подловить его на несостыковках, как тот начинал злиться и кидаться подушками, а когда сцена в фильме становилась особенно страстной или когда обыденный разговор хотя бы немного заходил на территорию более близких взаимоотношений между людьми, то Март и вовсе окрашивался в цвет своих волос или, раздражённо фыркая, быстро менял тему. Ему нравился Январь и, по-видимому, Август оказался единственным, для кого это было предельно очевидно. Или же банально никто не понимал Юрэна так хорошо, как он, и именно это позволяло Эзре более чётко и прямолинейно озвучивать те вещи и мысли, которые Март стеснялся произносить вслух. Не то чтобы они прямо дополняли друг друга, да и Юрэн порой позволял себе лишнего, из-за чего Август, к слову, никогда на него не обижался, но связь между ними определённо стала чем-то удивительным. А вслед за Мартом эта связь постепенно стала проявляться и с остальными напарниками, с кем-то больше, с кем-то меньше, но каждый повлиял на Эзру по-своему.       Июнь и Июль тоже старались быть рядом, поскольку ценили своего первого напарника несмотря ни на что. Оживлённая, пробивная, яркая Фия и спокойная, вдумчивая, осторожная Мия. Такие разные, но при этом всё равно искренне заботящиеся друг о друге, и это как ничто другое напоминало Августу об их отношениях с Ихвой. Они могли во многом не соглашаться, являясь чуть ли не полными противоположностями, однако они по-прежнему оставались семьёй, ради защиты которой можно было пожертвовать всем, даже своей жизнью. Когда Эзра узнал о том, что случилось с напарницами на задании, то мгновенно испытал то самое щемящее, мучительное чувство несправедливости. Июль поступила мужественно, отдав жизнь за сестру, и в то же время… этого не должно было случиться, не с ними, они не заслуживали такой судьбы. И даже когда Фия вновь завладела телом, Август всё равно не смог повлиять на ситуацию и облегчить эту ношу. Он боялся сказать что-то не так, боялся обидеть, боялся сделать хуже. Именно сёстры впервые раскрыли Эзре как изумительную и отчасти противоречивую человеческую природу, так и подлинную ценность любви к близким. Поэтому он был физически не способен выбрать между Июнь и Июль, ведь безумно дорожил ими обеими. Всё происходящее разбивало ему сердце, и даже когда Мия окончательно заняла это тело, Август по-прежнему не мог перебороть тоску, но ради напарницы он был готов сражаться в одиночку с десятками и сотнями андроидов лишь бы защитить её. Он уважал решение Фии, поэтому не позволит кому-либо причинить её сестре вред.       Только вот спасти всех Эзре всё равно оказалось не под силу. Май правда ему нравилась, потому что казалось, что… они похожи? Оба на какую-то часть инопланетяне, которые просто пытались найти своё место среди людей. И лишь значительно позже Август понял, что Эстианна ничего не знала о своём настоящем происхождении. Эзра думал поведать ей эту тайну, но Юрэн всегда говорил не лезть к людям со своими навязчивыми советами и намерениями помочь и «сделать лучше». Август прислушался и сохранил секрет при себе, однако всё равно упорно ловил каждое слово Май, когда та рассказывала хотя бы что-то о своей семье, поскольку ему очень хотелось разобраться, восстановить хронологию и пролить свет на подлинную суть послания. К разгадке Эзра не приблизился, но неимоверно разделял стремление Эстианны «вписаться» в команду.       Она была смелой, сообразительной, исполнительной и при этом всё так же считала себя совершенно обычной и невзрачной, поэтому изо всех сил старалась поддерживать дружелюбную атмосферу, оставаться отзывчивой и особенно сильно пыталась во что бы то ни стало быть полезной, что и привело к столь печальному исходу. Ошибки прошлого слишком давили на Май, оттого она и задалась целью исправиться, доказать самой себе свою ценность и оправдать ожидания, которые она самолично на себя возложила. И на этом пути она, к сожалению, зашла слишком далеко. Не только напарники, но и сам мистер Андэс лично заверил Августа, что его вины в случившемся не было. Умом Эзра понимал, что разрушительный механизм был запущен уже давно, однако глубоко внутри всё равно чувствовал свою ответственность, ведь именно его решения и его некомпетентность привели к такой роковой последовательности событий. Будь Август проницательнее, находчивее и… человечнее, то, возможно, всё сложилось бы немного иначе. Эстианна не заслуживала такого конца, и с тех пор не прошло ни дня, чтобы Эзра не думал об этом.       И ситуация с Пеоль усугубляла это всё ещё сильнее. С той самой невинной, безобидной Сентябрь, которая всегда излучала столько тепла и света, что хватало на всех без остатка. Она преодолела столько трудностей, была вынуждена навсегда попрощаться с родными, заснуть на долгие столетия, проснуться в совершенно ином, непонятном для себе мире, победить смертельную болезнь, но при этом всё равно продолжать рисковать собой на заданиях, лишь бы применить свои способности с пользой и хоть как-то обезопасить напарников. Порой Августу становилось даже неловко от того, что в этом маленьком, хрупком теле было куда больше силы и выдержки, чем в самом Эзре когда-либо, однако Пеоль ясно давала понять, что каждый имел право чувствовать себя подавленным, опустошённым и что каждый опыт был по-своему важен и должен был быть услышанным. Сентябрь старалась быть той самой частичкой, которая скрепляла всех напарников вместе, но со временем становилось всё более очевидным то, как сильно на неё давили способности, неотвратимость видений и невозможность спасти каждого. В один момент Пеоль будто бы и вовсе сдалась, а Август не смог пойти у неё на поводу, поэтому позволил ей самой уйти так, как она посчитает нужным. Тогда он и представить не мог, во что это выльется…       После того абсолютно провального задания, где Эзра не смог сберечь свою команду, ему казалось, что все напарники, с которыми он только-только начал сближаться, окончательно отвернутся от него. А когда узнают о его истинной сущности, то и вовсе начнут презирать, вдребезги разбив даже самые несмелые надежды Августа. И перебороть эти страхи ему помог, на удивление, Мичи. Долгое время, в силу опасений, он предпочитал избегать прямого общения с Эзрой, и его можно было понять, однако в тот день всё изменилось. Тогда на задании Апрель был напуган и растерян, у него не осталось иного выбора кроме как довериться Августу, но при этом он действительно был благодарен за спасение и не собирался оставаться в долгу. Именно Мичи заверил Эзру, что не нужно бояться быть не таким как все и что люди, которым ты по-настоящему небезразличен, обязательно примут тебя любым. С Апрелем судьба тоже обошлась жестоко, и пусть он усердно скрывал внутреннюю боль и душевные терзания, он неизменно сохранял оптимизм, пылкость, самобытность, стремился узнавать новые для себя вещи, углублялся в то, что ему вправду было интересно, и просто… наслаждался жизнью? Свободной, насыщенной, полной огней и красок. Многие вещи Мичи делал весьма своеобразно, но если ему это доставляло радость, то какая разница? Возможно, этого и не хватало Августу. Стремления познавать этот мир желанным для себя путём, а не с целью подстроиться, прижиться и отыграть удобный образ. И вместо того, чтобы часами сидеть в своей комнате и ловить вибрации от далёких сородичей, Эзре стоило почаще выходить к остальным и концентрироваться на вибрациях от тех, кто уже был рядом.       На новой базе в Восточном Кластере была лишь одна небольшая игровая комната, где с помощью датчиков и голограмм можно было перепробовать несколько сотен вариантов скрасить досуг. Август и на старой базе обходил это место стороной, но одним днём он всё же поддался на уговоры Апреля и провёл с ним в игровой несколько часов, на протяжении которых они усиленно искали то, что понравится Эзре. Пробовали сёрфинг, гольф, теннис, гонки, квесты, головоломки и даже танцы. Август по-прежнему не мог сказать, что проникся подобным времяпрепровождением, однако Мичи искренне получал удовольствие от всего, и почему-то наблюдать за этим оказалось намного приятнее. Находиться рядом с Апрелем в целом был очень приятно, он обладал сговорчивым, миролюбивым и дружелюбным нравом, и будто бы подпитывал своей безудержной энергией всех вокруг. Ну, практически всех, ведь были в их команде и куда более отрешённые, неприкосновенные «углы».       Для многих Ноябрь и по сей день оставался загадкой, да и сам Эзра не был до конца уверен в том, что разгадал её. Поначалу он не понимал, как приверженность мафии и бесстрастная принципиальность могли уживаться в одном человеке, однако со временем картина начала постепенно проясняться. Нэйро слишком долго блуждал в темноте, и пусть миз Фантар вывела его на свет, он не собирался отказываться от своего прошлого. Он помнил всё, что сотворил своими руками, и всю ту боль, что причинил. Отмахнуться, забыть, скрыть от остальных — в глазах Ноября это проявление слабости и трусости. Своим кланом он не гордился, но это уже часть него, часть его истории, как и все совершённые им ошибки, поэтому он и не стал утаивать что-либо от напарников, и это… по-своему вызывало уважение. Да, открытость, душевность и участливость — это совсем не про Нэйро, но при этом он в любой ситуации оставался честным, справедливым, самоотверженным и не отступающим ни перед какими трудностями. Не все в команде с ходу оценили волевые качества Ноября по достоинству, и тем не менее Август нашёл, чему восхититься и чему у него научиться.       Первое время их с Нэйро даже сравнивали, из-за закрытости, молчаливости и мрачной отстранённости. Не подпускать никого близко, держать дистанцию, избегать привязанностей и сосредоточиться на своей цели. Эзре такой подход тоже поначалу казался правильным, более… безопасным, так что и ориентировался он на поведение Ноября скорее неосознанно, однако в итоге смог признаться самому себе, что это совсем не то, чего он желал на самом деле, тогда как Нэйро остался верен себе, что и вылилось в крайне неприятный конфликт на одном из заданий, стремительно перетёкший в драку. Август часто вспоминал эту сцену и то, как напарники отзывались о Ноябре после, поскольку это во многом стало по-настоящему переломным моментом. Невозможно безупречно выполнять все задания и надеяться на замечательные, полные доверия отношения с напарниками, невозможно безошибочно выбирать стороны, невозможно быть хорошим для всех и каждого. Эзра сбежал из лаборатории, потому что терпеть не мог выполнять чужие приказы, но в итоге вновь стал покорной пешкой покровителей. Он дорожил миз Кален и понимал, что она старалась ради общего блага, только вот размениваться своей свободой Август больше не станет. Напарники оказались для него важнее безропотного послушания, и, к сожалению, Нэйро пришлось принести себя в жертву для того, чтобы Эзра собственными глазами увидел со стороны того, кем ни за что бы не хотел стать. Он признавал Ноября как умелого бойца и отважного товарища, но его преданное поклонение покровителям никогда не найдёт у Августа того же отклика.       Не менее противоречивые чувства у него вызывала и Цирно. Меланхоличная, тихая, настороженная и будто бы без конца витающая в своих мыслях. Эзре нередко приходилось работать с ней на общих заданиях, и их общение зачастую было немногословным, но при этом удивительно ёмким и интуитивным. Казалось, что они даже могли поладить, если бы проводили больше времени вместе, и вряд ли Февраль была бы сильно против, ведь… она всегда выглядела такой одинокой. Сближение с напарниками ей тоже давалось нелегко, она словно боялась быть вновь отвергнутой и преданной. И если эта проблема была Августу хорошо знакома, то сказать того же про её взаимоотношения с братом не мог. Циант был готов пойти на всё ради неё, пожертвовать своим здоровьем и своей жизнью, если потребуется, тогда как Цирно будто воспринимала это как должное. Для многих со стороны это выглядело именно так, и лишь значительно позже все поймут, что за этим поведением скрывалось отчаяние и страх оказаться брошенной и забытой даже единственным близким человеком. Она изо всех сил хваталась за Января, потому что у неё больше никого не было, однако пережитые события и появление в её жизни первых друзей помогли Февраль измениться, обрести уверенность в себе и заиметь смелость двигаться дальше самостоятельно, наконец-то отпустив брата в свободный полёт. Наблюдать за развитием их отношений было любопытно и одновременно тревожно. Ихва тоже был готов пойти на многое ради брата и любил напоминать о том, что они были вдвоём против всего мира. И то, что Эзра так привязался к «кучке людей», брат мог воспринять как предательство, и тогда их крепкая связь даст брешь. Но хотелось верить, что если у Цианта и Цирно всё наладилось, то и Август сможет переубедить Ихву и доказать ему то, что не все люди являлись чудовищами.       Эзра был уверен, что у него обязательно получится, однако наивные ожидания разбились в пух и прах в тот день, когда на пороге базы появился он, точная копия его брата. Закат был грубым, властным, непреклонным, считающим себя безгранично правым во всём и не гнушающимся пускать в ход силу для того, чтобы отстоять свою позицию и прогнуть под себя окружающих. Ихва был таким же, и, возможно, именно поэтому Август не опасался Кёля так же сильно, как остальные напарники. Конечно, Эзра был намного сильнее него, но он не хотел разжигать конфликт, усугублять и без того напряжённую обстановку, калечить Заката и тем самым расстраивать Юрэна, который и так был сам не свой. Август смирился с присутствием Кёля и с немым раздражением наблюдал за тем, как он обращался с напарниками, однако в один момент терпение лопнуло. Достаточно было один раз самому продемонстрировать силу для того, чтобы заслужить негласное уважение Заката и обозначить ему границы дозволенного. И пока остальные в команде ликовали, Эзра не мог не задуматься о том, что в следующий раз на месте Кёля будет непосредственно сам Ихва, который точно так же захочет причинить вред напарникам. Сможет ли Август дать отпор и в этот раз? И если даже Закат, пройдя весь этот путь, всё равно отказался меняться и признавать свою неправоту, то каковы были шансы действительно повлиять на куда более упрямого и озлобленного брата?       Кёль тоже терпеть не мог людей, в которых видел угрозу и источник всех проблем и несчастий, и эти взгляды он усиленно прививал Марту и Рассвет, таким же биороидам, как и он сам, ведь никого ближе у него не было. Не из пустой злобы, а потому что… и вправду волновался за них, дорожил ими и хотел уберечь. Март внемлил каждому слову, доверял, но в конечном итоге, как и Эзра, самостоятельно пришёл к иным выводам. Дафна же привыкла прятаться за Закатом, скрываясь в тени его авторитета, уподобляться ему и вытворять всё, что вздумается, перекладывая ответственность на других и никогда не оправдываясь за свои поступки. Так ей было удобно, но когда последствия её настигли, поставив перед сложным выбором, Рассвет смогла принять верное решение, доверившись глубинным эмоциям, а не эгоистичным, леденящим словно сталь расчётам. Далеко не все в команде приняли её с распростёртыми объятиями, да и сам Август не испытывал к ней особо тёплых чувств, но он был рад тому, что она нашла в себе силы и смелость отречься от Кёля, разрушающего её жизнь, и пойти своим путём. Эзра мог с лёгкостью представить, насколько мучительно трудно было идти против близких, так что совсем не удивился, когда узнал, что Юрэн с Дафной, вопреки всему, всё равно отправились на поиски Заката, ведь сам Август сделал ровно то же самое, декадами напролёт выискивая брата. Иногда… просто хотелось верить, что всё ещё можно исправить и заново собрать из осколков то, что казалось разбитым навсегда. Наивно? Может быть. Но кем они будут, если даже не попытаются? Только вот, несмотря на всю схожесть, ситуации Кёля и Ихвы по-прежнему оставались кардинально разными.       За всё это время Эзра так и не смог найти ответ на главный вопрос. Что означало быть человеком? Август жил по их правилам, ел их еду, носил их одежду, читал их историю, смотрел их фильмы, слушал их музыку, изучал их культуру. Он научился мыслить, изъясняться и вести себя как человек, но при этом его всё равно настойчиво преследовало чувство того, что он что-то упускал, что-то крайне важное. Эта мысль всегда скреблась где-то на задворках сознания, но в моменты сильного морального упадка Эзра неосознанно начинал особо скрупулёзно наблюдать за Декабрём. Август сразу почувствовал в нём… жизнь, ту самую, наполовину человеческую, наполовину куда более возвышенную и могущественную, однако и оцифровка сознания оставила свой необратимый отпечаток, что и привело к образованию совершенно новой формы жизни.       Некоторые напарники тоже ощущали нечто странное, но также предпочитали молчать, хотя у Эзры и тут то и дело появлялся соблазн объясниться с Котасом и… просто пообщаться с ним по душам? Он казался спокойным, рациональным, рассудительным и довольно мудрым для своего юного возраста. Декабрь прошёл через многое, изначально видел картину мира куда более чётко и ясно, полностью осознавал свою истинную сущность, однако вопреки всему оставался скромным, воспитанным и доброжелательным к каждому в команде. Ему приходилось отыгрывать роль андроида, и пусть по началу не все напарники относились к нему с взаимным уважением, Котас никогда не обижался и всегда был готов пожертвовать собой ради общего блага. И даже когда правда окончательно всплыла наружу, напарники стали относиться к нему теплее, чем когда-либо, в то время как кому-то вроде Августа и Марта такое же отношение приходилось… заслужить? Не совсем подходящее слово, но Эзра воспринимал это именно так. Словно Декабрь обладал каким-то особым секретом, который позволял ему оставаться человечнее кого-либо несмотря ни на что. Тем самым секретом, который Август так сильно и так тщетно хотел заполучить себе.       Эзра тоже рисковал своей жизнью ради напарников, старался помогать каждому, подставлялся под удары, учился быть более открытым и дружелюбным, но в конечном итоге он приблизился лишь к осознанию, что каждое живое существо было по-своему уникальным и неповторимым. Ему никогда не стать Котасом, и полноценным человеком тоже не стать, потому что Август уже являлся личностью, а попытки стать кем-то другим и исказить собственную природу… со стороны, должно быть, выглядели весьма поверхностно и незрело. Эзра был не из тех, кто верил в неотвратимость судьбы, однако он верил в то, что оказался в нужном месте и с нужными людьми, которые помогли ему принять себя настоящего. Вероятно, это и называлось «взрослением». Не существовало безупречно идеальных и безнадёжно ужасных людей, за каждым стояла своя история, и окончательно убедиться в этой простой мысли Августу также помогли напарники.       Его специально подселили к Январю для того, чтобы Эзра учился у него той самой «человечности», а уж её у Цианта присутствовало в избытке. Он был… неугомонным, импульсивным, темпераментным и жутко бесцеремонным, из-за чего поначалу даже немного раздражал, да и в целом было трудно «учиться» у того, кто почти не появлялся в своей комнате. И лишь по прошествию времени Август начал замечать те качества, которые и делали Января таким особенным, тем, кто способен притягивать к себе людей. Он мог быть резким и грубоватым, но никогда не подразумевал под этим действительно злого умысла, он мог сомневаться и бояться, но всё равно не отступал и не сдавался, он мог многого не понимать, но всегда был готов выслушать и войти в положение. Циант был искренним, прямолинейным, надёжным, справедливым и добрым. Как оказалось, не самые распространённые качества среди людей, однако именно они так сильно располагали, и особенно тех, кто уже давно блуждал в бесконечном, погружённом во тьму лабиринте в поисках опоры, надежды и хотя бы крохотного лучика света. Покровители не так уж сильно ценили Января как непосредственную боевую единицу, но они определённо признавали тот огонь, который он носил в себе и который мог зажечь в сердцах напарников. Для кого-то больше, для кого-то меньше, и тем не менее Циант, несомненно, успел стать весомой и незаменимой фигурой для каждого в команде.       Эзра и сам немного упустил тот момент, когда и для него Январь стал кем-то особенно важным. Это была не совсем та симпатия, которой грезил Юрэн, для Августа он скорее являлся… источником вдохновения? За Циантом хотелось наблюдать, с ним хотелось общаться, проводить время, хотелось узнать его лучше, понять ход его мыслей, хотелось быть рядом, впитывать его энергию и неуёмный оптимизм. Явно выходило за рамки такого понятия как «дружба», хотя Эзра был не готов назвать это чем-то посерьёзнее. Физическое влечение присутствовало, естественно, но оно присутствовало и с другими, а если человек не испытывал такое же влечение в ответ, то разве уместно называть это «влюблённостью»? Давать статус отношениям, которые никогда не произойдут и обречены на провал. Августу это казалось странным, однако люди так делали, поэтому… Во всяком случае, тот непродолжительный поцелуй с Январём Эзра счёл приятным, поэтому и рассказал об этом Марту. Юрэн сказал, что поздравляет, но не от всего сердца.       Задание на Земле в целом многое прояснило для Августа. То, о чём он раньше мог прочитать лишь в литературе, у него получилось увидеть собственными глазами и будто бы немного лучше понять людей, ценность жизни каждого и груз последствий, что был подъёмным далеко не для всех. Эзра заступился за Цианта, потому что так было правильно, и открылся ему по той причине, что ложь куда чаще приносила лишь боль, а не пользу. Именно Январь открыл глаза на важность оставаться верным себе до последнего, а не идти на сделку с совестью, ведь этот путь всё равно заведёт в тупик и никого не сделает по-настоящему счастливым. Примерно тогда Август и начал осознавать, сколько всего скрывалось за таким простым и одновременно таким противоречивым словом «человек».       И если Циант был из тех, кого принято называть «хорошим человеком», то Дэмиар же долгое время носил на себе злополучное клеймо «плохого человека». И не то чтобы у этого не было уважительных причин, Октябрь и вправду натворил много вещей, и мотивы были далеко не героическими и вынужденными. Просто ещё один сломленный человек, который охотнее предпочёл не меняться, а с ходу настроить всех против себя, потому что… выживать в одиночку было проще? Судя по всему, для Дэмиара в принципе всё было выживанием, вечной борьбой со всем, что возникало у него на пути, и так уж совпало, что честность и преданность команде тоже вошли в это число, из-за чего многие Октября и невзлюбили. Впрочем, лично у Эзры никогда не было к нему неприязни, скорее даже наоборот, ведь он отчётливо видел в Дэмиаре тот же огонь, и было его не меньше, чем у Января. Огонь свободы, непокорности и бесстрашия, что очень Августу импонировало, и в то же время он чётко осознавал, что этот огонь был направлен совершенно не в то русло.       Октябрь был жутко упрямым и отказывался принимать чью-либо помощь, которую воспринимал как нечто унизительное, но в то же время он явно нуждался в том, кто поверит в него и подтолкнёт к изменениям. И если Анхель являлась главной мотивацией, то Сентябрь долгое время была той, кто поддерживал Дэмиара несмотря ни на что, она не ставила его ниже остальных, не держала на дистанции и банально... доверяла ему? А затем Пеоль пропала, моральный дух команды упал, и Октябрь вновь оказался на грани того, чтобы вернуться к прежним привычкам, вернуться в самое начало своего пути, что не могло закончиться ничем хорошим. Эзра тогда тоже был сильно подавлен, но всё же нашёл в себе смелость для того, чтобы довериться Дэмиару, показать ему свой истинный облик и лишь ему одному рассказать правду о том, что случилось с Сентябрь на задании. Не из жалости или желания выговориться и облегчить совесть, а потому что трудно было наблюдать за тем, как Октябрь, лишившись единственного принимающего его человека, начинал снова уничтожать самого себя. Августу ни за что не заменить чуткую и сострадательную Пеоль, он это понимал, и тем не менее в ту ночь в баре Дэмиар, поражённый столь внезапными откровениями, с искренней растерянностью поблагодарил Эзру за честность. Видимо, для Октября, предпочитающего выведывать всё хитростями, уловками и манипуляциями, это и впрямь стало приятной неожиданностью, хотя бы немного вернувшей ему веру в себя.       Августу нравился Дэмиар. Нравился как напарник по команде и как человек с яркой личностью и непредсказуемым характером. И пусть Октябрь порой отпускал сомнительные комментарии в адрес инопланетного происхождения Эзры, за этим скрывалось совсем не презрение, а неподдельный интерес, ведь, как оказалось, такие «особенности» Дэмиара совершенно не смущали, даже наоборот. Вроде как подобных людей называли «фриками», но Август отдавал отчёт тому, что только с такими у него и был шанс. Скрывать свою истинную сущность и пользоваться людьми он не собирался, он хотел открытости, хотел быть собой настоящим, однако сближаться с инопланетянином, пусть и с человеческой внешностью будет готов далеко не каждый, поскольку это шло вразрез с самой человеческой природой, и этот факт Эзра принимал с грустным смирением. Со временем к одиночеству привыкаешь, но даже ему иногда хотелось… почувствовать полную трепета дрожь от близости с тем, кто тебе симпатичен.       Та совместная ночь не была ошибкой. Подобный «язык» Октябрь понимал лучше любого другого, поэтому был совсем не против продолжать, тогда как Август не хотел спешить. Он уже переступил черту, поддавшись напору Дэмиара, но чувства Февраль по-прежнему уважал, потому не собирался поступать с ней таким гнусным образом. Октябрь, конечно, не вещь и не собственность, чтобы принадлежать кому-то одному, но Эзре казалось, что эти двое должны разобраться со всем самостоятельно, без вмешательства со стороны. Хотя Дэмиар был далеко не идеален, так что Цирно в итоге и сама поняла, что ей требовалось многое переосмыслить и что она заслуживала кого-то более внимательного и чуткого по отношению к ней. Август был искренне рад за неё, и не то чтобы он собирался снова «попытать удачу», и уж тем более ему не хотелось встревать в новую, куда более мирную и размеренную жизнь Октября с племянницей, однако… иного выхода не было. Доверить все свои тайны Эзра мог только Дэмиару, который выслушает, не осудит и обязательно постарается найти решение.       Август долгое время путешествовал по Северному Кластеру, чтобы обставить встречу с Октябрём как можно более правдоподобно и непринуждённо. Покровители всё ещё могли подслушать их разговоры, однако то единственное, куда они точно не станут встревать, это интимная жизнь своих подопечных, и в особенности та, которая тщательно скрывалась от всех остальных в команде, поэтому то, чем Дэмиар с Эзрой занимались наедине в номере отеля, покровителей точно не заинтересует и не покажется им достаточно значимым для того, чтобы обращать на это особое, пристальное внимание. А ещё Август, как и сам Октябрь, умел писать от руки, и именно это позволило им общаться между собой максимально скрытно, не издавая ни единого звука и даже не вылезая из кровати.       Руки Эзры ощутимо дрожали, когда он расписывал на листке блокнота детали предстоящей встречи с братом, предложение Сентябрь и саму суть инопланетного послания. Август доверял, но всё равно опасался реакции, поэтому краем глаза следил за Дэмиаром, когда тот забирал блокнот и начинал бегать глазами по строчкам. Он хмурился, нервно кусал губы, запускал пальцы в свои вьющиеся, каштановые волосы, но всегда брал протянутый карандаш и, погружаясь в раздумья, писал ответ. У Эзры был аккуратный, выверенный, чуть витиеватый почерк, тогда как Октябрь писал крупно, размашисто и под небольшим углом, будто вкладывал все свои несдержанные эмоции и переживания. Примерно в такой же манере, к слову, были выполнены и броские, хаотичные татуировки на его теле, которые Август всегда рассматривал с неприкрытым интересом и по которым изредка невесомо водил кончиками когтей. В настоящей форме его собственное тело покрывалось белёсыми узорами, которые нельзя было изменить, тогда как люди являлись полноправными хозяевами своего тела и могли украшать его любым удобным для себя образом. У них было право выбора, и было весьма прозаично то, что во всей этой ситуации Эзру вновь оставили без него.       Над их хрупким миром нависла новая угроза, и у Августа было лишь два пути для того, чтобы помочь предотвратить катастрофу: остаться с покровителями и напарниками или же присоединиться к Ихве и Пеоль. Покровители были рациональными, опытными, влиятельными и обладали немыслимым количеством ресурсов, особенно теперь, когда принудительно «подчинили» себе стольких высокопоставленных людей. А ещё они заслужили какое-никакое, но доверие и уважение, некоторые в команде были им преданы и явно неспроста. Однако именно Сентябрь могла по-настоящему видеть варианты будущего, предсказывать события и влиять на них, что и позволило ей понять изначальный план, пойти на жертвы и помочь любой ценой подстроить безоговорочную победу Трискелиона, и с тех пор управляться со своими способностями она определённо стала намного лучше. Нэза передала ей свои знания, информацию, людей и многое другое, и всё, о чём просила Пеоль, это помощи в осуществлении её плана по спасению человечества, который уже начали постепенно реализовывать.       Главная проблема заключалась в том, что покровители ни за что не согласятся работать сообща, подстраиваться под чужие, основанные на видениях планы и пускать всё на самотёк, как и Сентябрь не допустит того, чтобы кто-то вмешивался в её способный спасти всех замысел. В конце концов, это была всё та же заботливая, отзывчивая, бескорыстная и бесконечно любящая всех Пеоль, которая, в отличие от покровителей, никому и никогда не пожелает зла, однако… что-то в ней всё-таки должно было измениться, разве нет? Иначе бы они не оказались в такой ситуации. Эзра ещё не пересекался с Сентябрь вживую, были лишь несмелые предположения, поэтому он и мешкал с принятием решения. Глубоко внутри Август осознавал, к какой чаше весов склонялся, но прежде хотелось выслушать хотя бы одно мнение со стороны, ради чего Эзра и пришёл к Дэмиару, не скрывая растерянности и смятения во взгляде.       Октябрь долго молчал, но в конечном итоге заявил, что примкнёт к Пеоль вместе с Августом и что лучше он будет помогать ей, чем покровителям, которые, по его мнению, окончательно потеряли какой-либо стыд. Дэмиар всегда относился к ним довольно предвзято, а сейчас, когда они использовали способности таким омерзительным, манипулятивным образом, то и вовсе разочаровался. Его, естественно, раздражала одна мысль о том, что Флэзо мог подслушивать каждое их слово и копаться в их экранах, но куда сильнее его бесила перспектива попасть под влияние способностей миз Кален, которая могла одним взглядом подчинить себе взбунтовавшихся подопечных и использовать их в своих целях. И Эзра хотел бы поклясться, что миз Кален никогда так не поступит, поскольку она ни раз обжигалась о последствия своих способностей, и в целом она не из тех, кто принуждает небезразличных ей людей к чему-то, однако… Август всё-таки не знал её настолько хорошо, и если ситуация раскалится до предела, то она, наверное, вполне могла сделать нечто подобное.       Да и, во всяком случае, самого Эзру куда больше пугал непосредственно Флэзо. Именно он создал ту последнюю модель ошейника, который почти полностью блокировал способности Августа и в особенности регенерацию, что явно было сделано преднамеренно. А теперь Ихва, по незнанию, выдал ещё одну скрываемую до этого способность, которой Эзра не пользовался в силу её непрактичности и трудности в использовании, но брат никогда не искал лёгких и безопасных путей. Рассвет же хватило как смекали разобраться в основных принципах её работы, так и коварства для того, чтобы рассказать обо всех этих тонкостях Флэзо, чем очень сильно подставила Августа, к которому появилось много вопросов. И это было только начало, Флэзо не позволит инопланетянам и дальше разгуливать как ни в чём не бывало, скрывать свои способности и пользоваться ими по своему усмотрению. Рано или поздно он найдёт способ их обезвредить, и Эзра не собирался послушно сидеть и ждать момента, когда его вновь посадят на цепь. К тому же закрывать глаза на присутствие Рэймонда тоже никто не собирался. Он по-прежнему не вызывал доверия, и факт того, что его голос теперь имел внушительный, почти что решающий вес, очень сильно смущал. И не стоило утешать себя наивными иллюзиями о том, что мистер Андэс обязательно со всем разберётся и не допустит крайностей. Они недалеко друг от друга ушли. Миз Фантар внушала больше всех остальных, поскольку могла трезво оценивать ситуацию со всех углов и не боялась идти на риск, однако теперь она занимала должность президента, что кардинально всё меняло и ставило её в весьма уязвимую позицию. Октябрь пытался убедить, что мистер Андэс и Рэймонд специально посадили её на это место, чтобы «держать всё под контролем», в чём у Августа всё же были сомнения, но факт оставался фактом: все покровители заодно, и искать у них поддержки не следовало.       Они с Дэмиаром могли уйти вдвоём, Эзру бы это устроило, но Октябрь вполне рассматривал возможность забрать с собой ещё кого-то. Он заверил, что точно так же ненавидящий враньё и слепое подчинение Закат обязательно к ним присоединится, но только если они найдут его раньше остальных. Посещение Луны не то чтобы входило в ближайшие планы, да и сама задумка вызывала весомые опасения. Кёлю и Ихве будет трудно ужиться на одной территории, Люка тоже был не самым приятным в общении компаньоном, да и Дэмиару не стоило делать вид, что он белый, пушистый и вообще безоговорочная душа любой компании. Август просто… не был уверен в том, что захочет находиться в одной комнате с этими четырьмя одновременно, жуткое дело, однако Закат действительно был им нужен, спору нет.       Хотя следовало учесть и тех, кто точно с ними не пойдёт. Ноябрь был слишком предан миз Фантар, а жизнь Декабря буквально зависела от Флэзо и его технологий, тем более сейчас он пребывал откровенно не в лучшей форме, из-за чего ему и предпочли безотказную копию. Потенциал способностей Февраль был весьма впечатляющим, и, к сожалению, Флэзо это тоже понимал, по причине чего изначально и занимался с ней лично и продолжал заниматься до сих пор. Он её уже не отпустит, да и вряд ли она сама захочет уйти. Это же касалось и Апреля, который наконец-то нашёл искренне заботящегося о нём человека в лице мистера Андэса и предавать его он не станет. Со всеми же остальными, со слов Октября, можно будет попробовать договориться, но исключительно тогда, когда они с Эзрой встретятся с Сентябрь и основательно обговорят все детали плана, ведь… обратного пути после этого уже не будет.       Дэмиар сразу предупредил, что нужно смотреть правде в глаза и готовиться к бойне между двумя сторонами, и это пугало Августа как ничто другое. Он был очень благодарен миз Кален за всё, что она для него сделала, и невероятно дорожил напарники, которые преобразили его жизнь, и именно поэтому он хотел защитить их всех любой ценой. Пусть ненавидят, пусть считают предателем, пусть вычёркивают его из своей жизни, но если они в итоге останутся целы и невредимы, то… Эзра будет счастлив, о большем он и не просил. Покровители будут пытаться решить проблему по-своему, но Август был не обязан соглашаться с их методами, поэтому свою судьбу и судьбу напарников он вверит в руки Пеоль. Ему этот выбор дался нелегко, только вот Октябрю явно было куда труднее, ведь товарищи по команде тоже успели занять важное место в его сердце. Эзра сразу заявил, что тот не обязан идти за ним, и что Дэмиару следовало пока что занять сторону более «безопасную» для него и Анхель. Однако в этом вопросе Октябрь был принципиален и непреклонен, он осознавал масштаб катастрофы, и как бы сильно ему ни хотелось защитить Анхель, он отдавал отчёт тому, что если не разобраться с проблемой вовремя, то защищать потом будет уже просто некого. Дэмиар подбадривал, как мог сохранял оптимизм и заверял, что с племянницей всё будет хорошо, что он найдёт решение, и что Августу не стоило об этом беспокоиться. Проще сказать, чем сделать. И, возможно, отчасти из-за всего этого Октябрь всё-таки решился организовать совместный праздник для всех, чтобы напоследок хорошо провести время и создать как можно больше прекрасных воспоминаний, поскольку… сложно предсказать то, каким образом и с какой скоростью начнут развиваться события после. Впрочем, подобной учтивости и внимательности к окружающим Эзра и ждал от изменившегося в лучшую сторону Дэмиара.       Мысли о торжестве явно посещали Октября задолго до этого, но при этом он всё равно не предупредил Августа заранее, чтобы его реакция во время недавнего звонка была максимально естественной. Тогда как сам Дэмиар даже виду не подал, что Эзра прилетел на эту колонию именно от него и что эта встреча в комплексе ни разу не была «неожиданной». Сколько ещё они смогут вот так скрываться от напарников? Август часто задавался этим вопросом, и Октябрь это волнение хорошо улавливал, поэтому тогда, в отеле, напоследок предложил Эзре перебраться к нему, предложил место, которое тот сможет назвать «домом», предложил не скрывать отношения и даже намекнул, что Анхель будет совсем не против, поскольку Август, после инцидента на старой станции, стал одним из её главных любимчиков. Эзра в тот момент опешил, растерялся и, наверное, даже мог бы покраснеть, если бы физиология позволяла, однако, как бы сильно ему ни хотелось согласиться, он всё равно был вынужден отказать. Сейчас к нему было приковано слишком много «взглядов», поэтому он не собирался втягивать никого в неприятности, подвергать опасности, создавать неудобства и вмешиваться в только-только образовавшуюся семью. Анхель заслуживала спокойствия и заботы, а Август будет лишь мельтешить и перетягивать внимание. Дэмиар не стал настаивать, но всё равно посоветовал подумать. Не исключено, что мирной жизни им было отведено куда меньше, чем они рассчитывали, и если была возможность провести время вместе, наслаждаясь присутствием друг друга рядом, то этим стоило воспользоваться, и плевать кто что подумает. Эти слова крепко засели в голове Эзры, и если сердце рвалось на части под пристальным взглядом янтарных глаз и трепетало в крепких объятьях, то разум неизменно заставлял отбросить личные мотивы и задвинуть собственное счастье на второй, а то и третий план.       Август прикидывал в голове варианты подарков, которыми можно будет порадовать напарников. Вряд ли он сможет подобрать что-то поистине оригинальное, подходящее и угодить всем, но он будет стараться. Параллельно с этим Эзра напомнил самому себе не забыть купить ещё один блокнот, ведь именно на празднике ему придётся снова обмениваться с Октябрём записками втайне от всех, чтобы просветить его относительно произошедшего. И, если честно, в сухом остатке Августу мало что удалось узнать. Самые пугающие догадки подтвердились, и со словами самого Дэмиара многое совпало, тогда как Эзра не смог даже поинтересоваться у брата о том, почему он выбрал себе именно такое имя. Казалось, что за этим обязано что-то стоять, но Ихва будто бы куда больше был зациклен на плане и достижении результата, чем на воссоединении и общении с братом. Август его не винил, и всё же осадок остался весьма прохладный. Во всяком случае, предстоящая встреча была обязана расставить всё по своим местам, но перед этим Эзра решил ещё немного прогуляться и привести мысли в порядок.       Он бесцельно блуждал по району ещё какое-то время, слепо следуя за толпой, и опомнился лишь тогда, когда свет энерголамп начал медленно затухать, а внимание ненароком привлекла сеть внушительных, куполообразных зданий, что расположились на отдельной платформе и объединяли под своей крышей океанариум и музей морской природы. Уже привычные праздничные огни, инсталляции у входа в форме коралловых рифов, высокие фонтаны и крупные голограммы дельфинов и черепах, что плескались на таких же голографических волнах, зазывая внутрь. Насколько Август знал, законы Единой Нации относительно более крупных животных были весьма строгими, поэтому никаких дельфинов, черепах, акул и тому подобного внутри не будет. Иными словами, вводящая в заблуждение реклама, но посмотреть на других морских обитателей поменьше внезапно показалось неплохой идеей.       Вход в честь надвигающегося праздника был бесплатным, но Эзра всё равно внёс добровольное пожертвование, потому что жадность была ему чужда. Нет, рационально обращаться с валютой он умел, и всегда держал в голове как совершённые траты, так и прикидывал предстоящие, не трясясь при этом над каждой цифрой на своём счету. Далеко не все люди могли себе такое позволить, и повлиять на это, к сожалению, Август никак не мог, но если ему выпадал шанс поделиться и сделать что-то хорошее, то он старался его не упускать.       В первый зал Эзра зашёл без задней мысли, только вот осознание настигло его значительно позже. Высокие потолки и стены были затянуты плотным стеклом, по ту сторону которого шустро проплывали пёстрые, разноцветные рыбы, а приглушённое освещение наполняло зал мягким, чарующим, голубоватым свечением. Зрелище поистине завораживающее, однако Август, вероятно, немного себя переоценил. Он не боялся воды, у него не было проблем с ваннами и бассейнами, и подсознательного страха утонуть он также не испытывал, поскольку отлично плавал, пусть и никогда не учился этому целенаправленно, и тем не менее большие, открытые водоёмы вызывали у него жуткий, граничащий с паникой дискомфорт. Умом Эзра понимал, что вся эта вода ему не навредит, но подавить это чувство неосознанного беспокойства у него в упор не получалось, будто… это было что-то рефлекторное и сидящее глубоко внутри на уровне инстинкта. Впрочем, Августу всё же стоило быть честным с собой до конца. Он прекрасно знал, что будет находиться внутри океанариума, и всё это являлось его «отважной» попыткой испытать себя и попытаться преодолеть эту мнительную фобию. Если Эзра не сможет перебороть даже такие обыденные вещи, то о каком спасении мира шла речь? Немного по-ребячески, но Август справлялся как мог, встречаясь со страхом лицом к лицу.       Ближайший проход вёл в ресторан, где можно было насладиться чудным ужином в окружении морских существ, однако аппетит Эзра так и не нагулял, поэтому, нервно сглотнув, он направился в тоннели, которые разветвлялись под целой сетью огромных аквариумов. Стеклянный потолок был довольно низким, что позволяло лучше рассмотреть проплывающих над головой местных обитателей, и пусть Августу от этого становилось категорически неуютно, он продолжал идти вперёд несмотря ни на что. Посетителей было не так уж и много, из-за чего на некоторых отрезках пути Эзра и вовсе оставался один, освещение свелось практически к нулю, и дорогу под ногами подсвечивали всё те же голубые всполохи за стёклами, а вместо тишины вдоль тоннелей звучала спокойная, утончённая музыка с нежными мотивами скрипки, словно уносящими в совершенно иной мир. Атмосфера успокаивала, расслабляла и всё сильнее затягивала в свои потаённые, загадочные морские глубины, чему было очень трудно сопротивляться.       С течением времени Август и сам не заметил того, как начал пристальнее смотреть по сторонам, всё чаще подмечая что-то интересное. Пятнистый скат шустро скользил по дну, раскидывая песок и прячась за покрытыми зеленью камнями. Сквозь высокие покачивающиеся водоросли выглядывали забавные морские коньки самых разных цветов. А величественные, пышные медузы неторопливо плыли по своим делам, причём медузы самые разные, начиная от совсем крохотных и заканчивая крупными, достигающими более метра в длину. В какой-то момент любопытство взяло верх и вынудило Эзру, идущего до этого строго по центру, пересилить себя и осторожно подойти вплотную к стеклу, чтобы невесомо прикоснуться к нему и тем самым вызвать информационную проекцию, где можно было прочитать подробнее про все представленные виды. Неприметной пурпурной малюткой оказалась Turritopsis dohrnii, также известная как Бессмертная медуза, которая единственная в своём роде умела перезапускать собственный жизненный цикл, тем самым не позволяя себе погибнуть. Август прочитал и про крабов с мохнатыми клешнями, и про весьма устрашающего на вид морского паука, и про короткорылого нетопыря с ярко-красными губами, и даже про рыбу-каплю, отличающуюся довольно грустным, словно повидавшим непростую жизнь лицом. Подумать только, Эзра любил иногда поизучать всевозможную литературу про животных, но при этом его до сих пор получалось удивить многообразием.       Но больше всего внимание Августа привлекли прикреплённые к информации фото и видео, многие из которых были сняты ещё на Земле, в естественной среде обитания всех здешних жителей. И всё же все эти аквариумы не шли ни в какое сравнение с настоящими океанами и морями. Поразительные масштабы, необузданная стихия и неповторимая красота подводного мира с его таинственными, усеянными сталактитами пещерами, затонувшими кораблями и пестрящими переливающимися кораллами ущельями. Эзра увлёкся настолько, что не сразу заметил резко подплывшую и при этом вопиюще огромную серую рыбу. Август непроизвольно отпрянул от стекла, тогда как рыба, не обнаружив для себя ничего любопытного, спокойно поплыла дальше, параллельно с этим разогнав косяк рыб поменьше, которые тут же шустро перегруппировались и продолжили движение по своему, несомненно, важному маршруту. И снова подойти к стеклу Эзра осмелился лишь для того, чтобы быстро найти похожее фото и узнать, что это был самый крупный в этом океанариуме хищный групер, метр восемьдесят в длину и более двухсот килограмм в весе. По-прежнему непривычно было осознавать, что в этом мире существовали рыбы одного с Августом «роста», и это… невольно наталкивало на определённые философские мысли.       Большие или маленькие, разумные или не очень, но это всё ещё одушевлённые существа. Даже в самой крошечной рыбке теплилась жизнь, хотя едва ли кто-то поставил бы её в один ряд с человеческой, и у Эзры на этой почве до сих пор возникал некий внутренний конфликт. Почему одна жизнь считалась ценнее другой? Почему одно существо можно было посадить в клетку, а другое заслуживало свободы? Почему кошки и собаки считалась чуть ли не полноправными членами семей, а других животных разрешалось выращивать исключительно на убой? Потому что одни были разумнее других? И если да, то кому было дано право решать это? А если вид самого Августа, его сородичей, окажется недостаточно «разумным», то… их тоже будут считать животными, которых можно убивать ради удовольствия? Для людей всё это происходило естественно, однако Эзра с трудом ориентировался в этой, мягко говоря, спорной «системе ценностей», ведь своё место в ней он тоже не до конца понимал. Для кого-то он лишь подопытный, которого можно всю жизнь держать на цепи, а для кого-то он… друг? Каждый воспринимал мир по-своему, и пока Август смотрел на рыб, дыша воздухом, они смотрели на него в ответ, наслаждаясь пребыванием в воде. Это их дом, источник жизни. Бояться воды — это совершенно нормально, как и признавать её необходимость для кого-то другого. И так, вероятно, происходило со многими вещами в этом мире. Банальнейшая мысль, и не то чтобы она поможет Эзре переступить через потаённые страхи, но взглянуть на ситуацию с иного угла определённо было полезно.       Август гулял по тоннелям ещё какое-то время, пока не приметил небольшую группу детей лет десяти у одного из интерактивных аквариумов. Если внести в такой пожертвование, то можно будет «задекорировать» аквариум с помощью голограмм, которые появятся поверх стекла и как бы наложатся на всё происходящее по ту сторону. Для существ внутри ничего не изменится, а со стороны будет смотреться забавно, тем более Эзра уже успел подметить до этого скатов в новогодних колпачках и заползающих в пряничные домики угрей. Однако у этих детей, судя по всему, лишней валюты не было, поэтому, решив их выручить, Август подошёл к панели пожертвований, внёс туда сумму и молча продолжил путь, напоследок чуть неловко кивнув детям на эту самую панель, разрешая воспользоваться. Они радостно поблагодарили Эзру и тут же принялись оживлённо выбирать декоративные голограммы так, чтобы вложиться в свой «бюджет». У пробегающего рядом краба в клешнях появились леденцы в форме трости, а невозмутимо лежащая на камне морская звезда обзавелась костюмом Санта-Клауса, что было довольно дорогим и необдуманным единоразовым вложением, но не Августу обучать детей финансовой грамотности.       Вскоре сеть тоннелей подошла к концу и вывела в огромный зал, посвящённый более крупным животным, которых было запрещено держать в океанариуме, но о которых всё ещё хотелось узнать побольше. Зал оказался окутан мягкой полутьмой, из-за чего особенно красиво смотрелись крайне детализированные голограммы морских существ. Эзра вскинул голову к высокому потолку, где по воздуху плыл внушительных размеров кит, размахивающий плавниками и издающий своё пронзительное, завораживающее пение. Следом можно было увидеть и косаток, и акулу-молота, зубастую барракуду, и кальмаров с осьминогами. Август останавливался у разных стендов, с целью почитать про всех поподробнее, но не задерживался слишком долго, чтобы дать возможность и другим посетителям. Однако вдали виднелась и совсем непримечательная, пустующая часть зала, куда люди практически не подходили, что, несомненно, заинтриговало Эзру. И лишь подойдя ближе он понял, что эта часть была отведена под вымерших животных, из-за чего, видимо, и не пользовалась популярностью: далеко не все любили углубляться во что-то столь… назидательно грустное.       Виды вымирали десятками, сотнями и тысячами, многие в силу естественных, природных причин, однако к некоторым была приложена и человеческая рука. Охота, браконьерство, загрязнения, экологические катастрофы и разрушающая всё на своём пути жадность. Столько удивительных и невероятно красивых существ оказались навсегда вычеркнуты из истории, оставив после себя лишь сухие строчки текста, наброски карандашом, фрагменты скелетов или плохо сохранившиеся, душераздирающие фото. По некоторым удалось даже воссоздать голограммы, и одна из них как раз ненавязчиво проплывала рядом, так называемая «морская корова», напоминающая скорее тюленя. Она была полностью истреблена людьми, поэтому Август не мог не проводить голограмму тоскливым взглядом, параллельно с этим вновь неосознанно погрузившись в гнетущие размышления. Люди столько лет уничтожали не только животных, но и друг друга, стирая с лица Земли целые народы, племена и нации. Отчасти поэтому Ихва и хотел полного истребления человечества, чтобы эта безжалостная «зараза» не распространялась дальше, но Эзра старался смотреть на картину мира шире. Сколько ещё рас существовало в их необъятной Вселенной? Сколько из них процветало, а сколько находилось на грани вымирания? И на какой из этих сторон заслуживали оказаться люди, на какой их с братом вид, а на какой вид мистера Андэса и Рэймонда? Ответов на эти вопросы у Августа не было, однако он знал, у кого их точно можно будет получить. Судя по всему, время наконец пришло.       Оставалось ещё несколько залов, которые Эзра хотел бы посетить, но к этому моменту он окончательно сник, а его голову заполонили совершенно иные мысли, по причине чего он сразу направился на выход из океанариума, вместе с этим оглядев проплывающие мимо голограммы черепах и морских котиков. Последние были особенно милыми, но не то чтобы Август выбирал себе любимчиков, совсем нет, все были по-своему очаровательными. Уличный воздух бодрил, лёгкие порывы ветра растрепали и без того неидеальную причёску, а отсутствие давящей со всех сторон воды наконец-то позволило расслабленно выдохнуть, однако облегчение было лишь временным самообманом. Вечер только начинался. Эзра не назначал эту встречу заранее, но его заверили, что она состоится ровно тогда, когда он будет готов. И теперь Август действительно был готов. Оставалось лишь выбрать место.       Напоследок Эзра лишь бросил через плечо задумчивый взгляд на океанариум, а затем начал стремительно отдаляться, пока высокие купола и гулящие по их стёклам отблески голограмм окончательно не скрылись за чередой высоких зданий. Требовалось тихое, уединённое место без камер и датчиков, но при этом не безлюдное, иначе такая резкая смена маршрута точно покажется подозрительной. Ещё в космопорте Август задержался у стенда для туристов, чтобы под уважительным предлогом поизучать достопримечательности вблизи спортивного комплекса, уделив особое внимание их «особенностям», на всякий случай. Несколько подходящих мест у Эзры на примете имелось, но одно из них интересовало его особенно сильно.       Энерголампы почти погасли, но прохожих меньше не становилось, хотя Августу это скорее было даже на руку. Он сливался с массой, становился совсем незаметным, подобно безликой тени, скользящей по вечерним улицам, платформам и мостам, что утопали в праздничных огнях. Никто не обратит внимание, никто не обернётся, никто не запомнит. Эзра иногда задумывался о том, чтобы с ним было, родись он обычным человеком. Его жизнь была бы куда проще, предсказуемее и прозаичнее, и ему не пришлось бы сейчас принимать решения, от которых будет зависеть судьба всего человечества, однако в таком случае он бы никогда не повстречал на своём пути столько замечательных людей. И насколько бы тяжело ему ни приходилось, Август бы ничего не стал менять. Они спасли его, и теперь он был готов пойти на всё для того, чтобы спасти их.       Неподалёку от комплекса жилых домов притаилось весьма любопытное на вид здание, круглое подобно башне с заострённой крышей, не имеющее окон и уходящее вверх примерно этажей на девять. Оно было облицовано белым мрамором и гладкими хромированными панелями, а на фасаде разместилась внушительная фреска из металла: облачённая в струящиеся ткани женщина, с маской на лице и длинными распущенными волосами, из одной её руки текла белёсая вода, а из другой сыпался гладкий песок, и вместе они формировали почву, из которой вырастало настоящее растение, чьи лианы обвивали такую же металлическую эмблему в форме шестиугольника с деревом внутри. Это место называлось «Храмом очищения», и, насколько Эзра понял, оно не имело отношения к какому-либо конкретному религиозному течению, но слухи о нём всё равно ходили самые разные, начиная от места встречи влиятельных в кластере сектантов и заканчивая святилищем божества, который, по легенде, на протяжении тысячелетий жил среди людей в человеческом обличии. Учитывая происходящее, что угодно из этого могло оказаться правдой. Во всяком случае, кто именно построил это здание и по сей день оставалось загадкой, что лишь добавляло этому месту ореол таинственности. Лично Август не был падок на нечто подобное, однако стоило признать, что… его тянуло внутрь, словно нечто неведомое всё это время нашёптывало ему дорогу сюда.       Эзра поднялся по ступенькам, застыл на пороге и, ненавязчиво оглядевшись по сторонам, толкнул вперёд высокую дверь, что не отъехала автоматически. Эхо от шагов по мраморному полу разнеслось по всему холлу, а нос тут же уловил необычный, приятный запах, который было трудно как-либо описать, но который Август определённо встречал до этого, и далеко не один раз. Вход оказался бесплатным, и пусть Эзра всё равно был готов внести добровольное пожертвование, он так и не нашёл способа реализовать задуманное, что поднимало неудобные вопросы о том, каким образом и на какую валюту продолжал существовать этот храм. Белоснежные стены холла покрывала вода, стекающая в ниши под полом, всё те же лианы обвивали собой подпирающие потолки угловатые колонны, а хромированные и изумрудные элементы лишь добавляли интерьеру лаконичности и утончённости. Август для вида проверил время на своём экране, а заодно удостоверился в отсутствии здесь камер, датчиков, да и в целом какой-либо системы безопасности, что в нынешней ситуации, несомненно, было удобно, но всё ещё подозрительно.       Эзра не спеша прошёл в главный зал и едва сдержал восхищённый вздох. Круглое, светлое помещение с уносящимися высоко вверх мраморными потолками, которые были сплошь покрыты всевозможными панно, и в них даже угадывался некий сюжет. Люди и странные, невиданные ранее существа ожесточённо сражались друг с другом, а затем между ними возникала безликая фигура, при виде которой обе стороны кланялись друг другу в знак примирения, обменивались вещами и знаниями, возводили вместе целые города, обживали планеты и молились одним божествам, однако, стоило безликой фигуре исчезнуть, как всё возвращалось к прежней вражде, тем самым заново запуская бесконечный цикл. Неспроста всё это.       В центре зала возвышалось крупное дерево с размашистыми ветвями, серой листвой и пышными, похожими на лилии белоснежными цветами. Август не был силён в ботанике, но что-то ему подсказывало, что таких деревьев в обычном лесу не встретишь. Вокруг дерева стояли ряды скамеек, где разместились немногочисленные посетители, они сидели предельно тихо, лишь изредка перешёптываясь друг с другом. Но сильнее всего внимание привлекала ещё одна расположившаяся на стене фреска, с той же самой женщиной, что и на фасаде здания, но эта была в разы больше и выполнена с щепетильностью к деталям. Маска по-прежнему скрывала верхнюю часть женского лица, однако сквозь прорези виднелись полуприкрытые глаза с холодным, пристальным взглядом, который словно неотрывно следовал за Эзрой, куда бы тот ни пошёл. Руки женщины периодически поднимались, плавно скользя вдоль стен, чтобы вновь облагородить почву дерева водой и песком, а длинные волосы струились вниз и перетекали в лианы, обвивающие собой корни и ствол. Зрелище отчасти устрашающее и вместе с этим завораживающее, и будто бы навивающее образ самой матери Земли, что внушала могущество, силу, величие и в то же время дарила заботу, любовь и нежность, вдыхая саму жизнь в этот мир.       Зал наполняла приглушённая, чарующая, ласкающая слух музыка с проникновенным женским голосом, но её источника Август так и не нашёл, как и источника этого сладковатого, умиротворяющего запаха. А ещё здесь не нашлось ни единого новогоднего украшения, хотя в этом, возможно, и заключалась главная суть. Оставить шумный, неуёмный, утопающий в суете мир за дверями и просто насладиться молчанием, привести мысли в порядок, восстановить душевное равновесие и… действительно очиститься для того, чтобы выйти отсюда новым человеком. Эзра и сам поймал себя на желании опуститься на скамейку, вслушаться в волшебный голос и окунуться в размышления, однако он пришёл сюда не совсем за этим, и лишние пятнадцать минут уже не смогут ничего изменить.       В углу зала Август приметил скрытую за колонной дверь, явно ведущую в подсобные помещения. Ни единого служителя или хотя бы работника храма замечено так и не было, но Эзра всё равно для начала осторожно приоткрыл дверь и, никого не обнаружив, зашёл в коридор под всё тот же пристальный взгляд женщины на фреске. Впереди расположилось ещё пару проходов, откуда также исходила музыка, хотя что-то всё равно неистово тянуло Августа вверх по лестнице, из-за чего он и начал медленно подниматься по мраморным ступенькам, опасаясь неизвестно чего. В конце лестницы ждала одинокая дверь, по ту сторону не было слышно ни голосов, ни шагов, поэтому Эзра, ненадолго замешкавшись, всё же прошёл в помещение, предварительно сбросив всю маскировку.       Дверь позади плавно закрылась, отчего женское пение почти совсем стихло, только вот свет так и не включился, хотя Август и без него всё прекрасно видел. Небольшая комната, где тишину прерывало только тиканье механизмов, которые и приводили в движение фреску, что должна была находиться прямо за стеной. Мебели здесь не оказалось, а стены были увешаны лишь металлическими конструкциями с шестернями самых разных размеров, что цеплялись одна за другую. Мелкие потикивали часто и звонко, а более крупные глубоко и отрывисто, создавая свою неповторимую механическую мелодию. Эзра даже мог бы ей насладиться, однако внезапно все звуки, словно по щелчку пальцев, резко стихли, шестерёнки неподвижно застыли на месте, а из дальнего угла комнаты, из самой темноты, стали доноситься шаги.       Август обернулся и внимательно оглядел возникшую рядом высокую фигуру с длинными, достающими почти что до пола пепельно-розовыми волосами, карминовыми глазами и утончёнными чертами на молодом, бледном лице, что создавало иллюзию почти что ровесника. Изящный чёрный фрак со стоячим воротником и серебристыми, заострёнными наплечниками, от которых вниз тянулся такого же тёмного оттенка плащ. Винного цвета рубашка с узорчатым жабо, приталенный жилет с шатленами и куда более лаконичные перчатки и туфли. Навивало чем-то устаревшим, аристократичным, но одновременно с этим изумительно-стильным. Во что-то похожее он был одет и на фестивале, и вроде как тогда он назвался Карлхайнцем, что, по-видимому, являлось наиболее удобоваримым вариантом. Да и на последнем задании, на той старой станции, образ был не менее элегантным. Напарники Карлхайнца не видели, однако Эзра видел, поэтому с большим трудом сдерживался от того, чтобы не заговорить с ним и не попросить о помощи. Всему своё время, верно?       — Неимоверно приятно видеть тебя здесь сегодня, дорогой Эзра, — в дружелюбной, располагающей манере произнёс собеседник, убрав руки за спину и остановившись неподалёку от Августа, сохраняя почтительную дистанцию.       — Здесь… правда очень красиво, немного жутко, но красиво, — Эзра собирался быть честным от начала и до конца, и Карлхайнц это, несомненно, оценил, о чём свидетельствовали мягко приподнятые уголки губ. Однако Август мигом опомнился и попытался активировать свой экран, только вот проекция так и не появилась, и дело определённо было не в глушителе. Всё это вынудило Эзру озадаченно оглядеть комнату и застывшие на стенах шестерёнки. Глаза говорили одно, но внутреннее чутьё совершенно другое. — Где мы?       — Там, где нас никто не услышит и где нам никто не помешает, — с учтивой улыбкой пояснил Карлхайнц, тем самым успокаивая Августа и давая понять, что в настоящий момент не стоило беспокоиться о слежке и тому подобных низменных «мелочах». Мысленно согласившись и окончательно отбросив переживания на этот счёт, Эзра бесшумно выдохнул, однако стоило ему всего лишь моргнуть, как он в то же мгновение оказался в совершенно другом месте.       И снова дерево, массивное, необъятное, состоящее из множества переплетённых между собой серебристых ветвей. Они тянулись вверх, разрастались в разные стороны и превращались в дымчатую пелену, что уносилась далеко вдаль, освещая собой всепоглощающую темноту вокруг. Это напоминало яркие, переливающиеся и поражающие своей красотой туманности, сочетающие в себе немыслимое количество цветов. Глаза Августа различали куда больше оттенков, чем человеческие, из-за чего порой происходили неловкие конфузы, но это определённо стоило того, чтобы насладиться сейчас увиденным. Эзра словно оказался в открытом космосе, окружённый звёздными скоплениями и наблюдающий за рождением новых, закручивающихся в витиеватые спирали галактик.       Под ногами извилистые дорожки, сделанные будто бы из драгоценных кристаллов, и омывала их блестящая, пурпурно-синяя вязкая жидкость, что стекала с самых краёв этого парящего в неизвестности островка. Вдали возвышались величественные сооружения, башни с витражами, изогнутые арки и монументальные колонны, все они казались раздробленными на части, однако при этом всё равно оставались цельными за счёт того, что фрагменты, словно подвластные магии, плавно парили друг над другом. Конструкции были весьма хаотичными, но в то же время напоминали что-то среднее между замком, крепостью и храмом, и предназначены они явно были для существ в десятки раз превышающие размеры человека, настолько внушительными они казались. Это место не выглядело как то, где должен был быть воздух, гравитация или пригодная для живого существа температура, и тем не менее Август чувствовал себя довольно комфортно. Пахло свежестью, озоном и самую малость терпкой мятой. Из звуков приглушённый, переливистый гул, исходящий словно из самих глубин Вселенной. А крохотные мерцающие пылинки, что летали вокруг, оседали на воду и на само дерево, отчего картина перед глазами преображалась во что-то поистине волшебное.       — Не беспокойся, время здесь протекает иначе, и к своим друзьям ты ещё обязательно успеешь, — заверил Карлхайнц, всё же дав возможность оглядеться, после чего не спеша направился вдоль кристальных дорожек, уводя за собой и Эзру, который мигом спохватился и поторопился следом. — Ну а пока что… Ты, вроде как, хотел поговорить со мной.       — Хотел, — не стал отнекиваться Август, хотя стоило ему лишь открыть рот, как пришлось мигом осечься. Столько всего нужно было спросить и узнать, но… с чего начать? Логично было начать с малого и постепенно переходить к чему-то более глобальному, однако если не осознать полной картины, то тогда суть даже незначительных мелочей могла ускользнуть безвозвратно. Эзра задумчиво уставился себе под ноги, из-за чего только сейчас обратил внимание на свои руки с нежно-лавандовой кожей, белёсыми узорами и отросшими когтями. Это место вынудило его принять истинный облик, призывая быть откровенным с самим собой, так что и ходить вокруг да около Август больше не собирался. — Почему я?       В смысле, Эзра понимал, почему выбрали именно его, а не брата. Август был спокойным, сговорчивым, послушным и более ориентированным на командную работу, однако ему всё ещё казалось, что Ихва мог предложить куда больше. Он бы не стал скрывать свои способности так долго, из-за чего начал бы приносить реальную пользу команде намного раньше, тем более управлялся с силами он всегда значительно лучше, да и обучался быстрее. Бесстрашный, волевой, уверенный и уж точно не такой мнительный, как Эзра. Ихва бы действовал решительнее, не позволил бы собой помыкать, успешнее справлялся бы с заданиями, вовремя бы поставил Кёля на место, и… многое, очень многое бы могло сложиться иначе, и многих ошибок бы банально не произошло. И если напарники смогли положительно повлиять на Августа, то существовала крохотная вероятность того, что и Ихва бы изменился в лучшую сторону. Эзра бы всё отдал ради того, чтобы подарить брату такую возможность, но обстоятельства сложились иначе, и эта несправедливость до сих пор не выходила из головы.       — Иногда стоит ценить не силу, а человека, — здраво рассудил Карлхайнц, бросив на идущего позади Августа мимолётный, ободряющий взгляд через плечо. — В конечном итоге ты подарил команде намного больше, чем смог бы твой брат когда-либо. Не нужно принижать себя и сомневаться в своей человечности, это плохо для самооценки.       — Справедливо, но я всё-таки человек лишь наполовину.       — И это, на самом деле, куда большая проблема, чем ты вообще способен себе вообразить, дорогой Эзра, — тон голоса Карлхайнца резко сменился на более флегматичный, словно и он сам начал подводить к тому, что настал момент затронуть куда более серьёзные темы. — Не пойми меня неправильно, ничего личного. Чудо деторождения, да и ты само очарование, я всё понимаю, однако существуют вещи, заигрывать с которыми категорически не следует.       — Но ты ведь тоже не человек, даже не близко. Кто ты? И почему ты… среди людей? — осторожно поинтересовался Эзра, ведь узнать своего собеседника получше явно пойдёт на пользу всему дальнейшему разговору, а в данном случае это и вовсе имело ключевое значение, однако молчание пугающе затянулось. Август моргнул и вновь против своей воли перенёсся в другое место, в этот раз внутрь одного из здешних строений. Огромный зал, окружённый повреждёнными колоннами из переливающегося подобно обсидиану тёмного камня, и им же был покрыт усеянный расщелинами пол, а заместо крыши подобие витража из потрескавшихся, сверкающих кристаллов. В самом центре зала возвышались выстроенные в круг громоздкие обелиски, что плавно парили в воздухе, их было ровно десять, каждый имел свою уникальную форму и был расписан отличимыми от всех остальных символами или скорее даже рунами. А ещё все они в той или иной степени оказались частично сломанными или расколотыми в нескольких местах. Пока что яснее не становилось. — Не уверен в том, что уловил суть.       — Как, по твоему мнению, зародилась Вселенная?       — Я… Я не то чтобы задумывался об этом, — чуть растерянно сознался Эзра, повернувшись к возникшему рядом Карлхайнцу, после чего принялся вспоминать всю прочитанную по теме литературу. — Существует научная модель, что опирается на теорию Большого взрыва, но технологии людей не настолько продвинутые, чтобы утверждать наверняка. А ещё некоторые люди верят в Бога, в разных Богов, и у всех разные версии сотворения мира. Неужели никто из них даже не близок?       — Возможно, и близок, в какой-то степени, — Карлхайнц прошептал это предельно вдумчиво и сразу же погрузился в размышления, словно усиленно подбирал формулировки для того, чтобы объяснить всё Августу как можно более доступным языком. В конце концов, весь этот «аристократичный человеческий облик» тоже был исключительно для удобства Эзры, которому оставалось лишь теряться в догадках о том, что Карлхайнц представлял из себя на самом деле и какова была непосредственно его истинная форма. Август чётко осознавал, что имел дело с высшим существом, которому ничего не мешало за одно жалкое мгновение передать нужную информацию в чужую голову, однако Карлхайнц явно был из тех, кто предпочитал живое общение и ценил открытый диалог, в противном случае он вряд ли бы провёл столько лет в окружении людей, и именно поэтому Эзра был искренне благодарен за то, что собеседник пытался снизойти до его уровня восприятия, и, судя по всему, уровня довольно низкого. — Этот мир был соткан с любовью и заботой руками Всематери. Каждая галактика, каждая планета, каждая населяющая её раса, каждая частичка звёздной пыли, с помощью которой Всемать вдыхает жизнь во всё сущее.       С этими словами Карлхайнц осторожно взял руку Августа и поднял её вверх ладонью, на которую тут же плавно опустилась одна из до сих пор летающих рядом мерцающих пылинок. Именно о них и шла речь, о подлинном источнике жизни. Эзра вслушивался в этот бархатистый, обволакивающий голос, пристально рассматривал маленький, трепещущий огонёк на своей ладони и вместе с этим старался осознать услышанное. Разумеется, Карлхайнц максимально упростил суть, низведя её до понятной Августу риторики, и тем не менее… Получается, за тем, что всё это время было принято называть «Вселенной», стояла вполне конкретная… фигура? Разумная сущность? Всесильное божество? Та самая женщина с фрески, представленная в человеческом обличии? Если так, то это определённо проливало свет, но не проясняло всё без остатка.       — Но откуда тогда появилась сама Всемать?       — А ответа на этот вопрос, увы, нет даже у меня, — с досадой протянул Карлхайнц и, отпустив руку Эзры, направился прямиком к парящим обелискам. — Я, как и все мои братья и сёстры, были рождены ею значительно позже, на заре ранних цивилизаций, самых первых предтечей. Каждому из нас досталась лишь крохотная часть её силы, но при этом на всех была возложена одна миссия. Всемать хотела, чтобы мы работали сообща, однако ты, думаю, и сам можешь представить, как оно зачастую происходит в больших семьях, — Карлхайнц позволил себе тихий смешок, но в нём не было ни толики издёвки или снисхождения, наоборот, о Всематери он говорил со всеобъемлющим, безграничным уважением, а о своей «семье» с заметной теплотой, которую, казалось, ничто не было способно изменить.       Август аккуратно отпустил звёздную пылинку, позволяя ей свободно парить дальше, и послушно пошёл следом за Карлхайнцем. И стоило тому приблизиться к центру зала, как руны на одном из обелисков вмиг заволокло изумрудно-фиолетовым свечением, а на полу под ним начали расползаться сияющие узоры, которые, по-видимому, должны были переплестись с остальными и слиться в самом центре во что-то единое, но в итоге руны лишь одиноко наполнили мрачный зал своим тусклым отблеском. Этот вытянутый, заострённый обелиск определённо «принадлежал» Карлхайнцу и был одним из нескольких, что сохранились значительно лучше остальных. Эзре приходилось лишь несмело предполагать, что бы это могло означать.       — Бессмертные и равные по силе. Ни победить, ни уничтожить друг друга мы не можем, поэтому нашим мечом и щитом стали смертные существа. Те самые смертные, которых Всемать создавала с постижимым только ей самозабвенным трепетом. Мы разгневали её, и наказанием нам стало её молчание. Во всяком случае, нам так показалось, — чуть тише добавил Карлхайнц и, остановившись, с неприкрытой тоской во взгляде оглядел обелиски и покрывающие их трещины. На фоне всего этого Август казался таким маловажным и незначительным, но даже он ощущал царящую в зале гнетущую, пропитанную чем-то потусторонним атмосферу. И от одной только мысли о том, что именно здесь когда-то происходило, кончики пальцев начинали отзываться мелкой дрожью. — Звёздная пыль дарует смертным жизнь, и в момент увядания забирает её обратно, чтобы отправиться на другой конец Вселенной и положить начало чему-то новому уже там. Физическая оболочка исчезнет, но душа, память, личность остаются навсегда, потому что Всемать по-своему дорожит всем, что когда-либо было ею создано. И нас десятерых она создавала не завоевателями, а хранителями её воли. Оберегать смертных, направлять их мягкой рукой, дарить свет и надежду, а не подталкивать к безжалостному уничтожению друг друга.       Всё сказанное могло лечь в основу бесчисленного количества легенд, мифов, сказаний и породить множество религиозных ответвлений, настолько впечатлительными являлись люди, в большинстве своём. И тем не менее Карлхайнц говорил обо всём в настолько обыденной, расслабленной манере, но при этом трудно было не заметить, что он до сих пор делал небольшие паузы для того, чтобы лучше подобрать слова. И это чётко давало понять, что людям он подобное пересказывал нечасто. Не мог же Эзра быть первым, кого Карлхайнц привёл сюда и с кем поделился подлинной историей сотворения мира? Или мог? К этому моменту уже стало очевидным то, что Флэзо тоже располагал определённой частью этой информации, однако вряд ли она шла хотя бы в какое-то сравнение с тем, что узнал и увидел Август. Он никогда не считал себя по-особенному мудрым, рассудительным и предрасположенным к философскому складу ума, однако… именно он сейчас находился здесь и продолжал жадно ловить каждое слово.       — Однако мы предали её волю. Она оставила нас, но даже этого оказалось недостаточно для того, чтобы мы прекратили враждовать. Бесконечные сражения, где проливалась не наша кровь. Вымирали целые цивилизации, но мы всегда находили новые, которые можно поработить, заставить поклоняться и умирать за нас. Всё это тянулось… вечность, не меньше. Счёт времени уже давно был потерян, — бесстрастно выдохнул Карлхайнц, и это вполне можно было расценить как наплевательское равнодушие, но Эзра видел всё немного иначе. Довольно глупо было ждать от бессмертных божеств свойственного людям стыда и угрызения совести, ведь они явно воспринимали и ощущали мир совершенно иначе. И в данном случае Карлхайнц казался скорее расстроенным из-за того, сколько времени и нереализованного потенциала было потрачено впустую. Август не оправдывал его, чужие слова звучали до отвращения жутко, но и злобу он считал довольно неуместной, ею он ничего не добьётся. И, видимо, именно по этой причине Эзра и стал «избранным», готовым слушать и воспринимать, а не слепо осуждать. — Однако ко мне медленно приходило осознание, что каждую частицу звёздной пыли, что попадалась мне на пути, я уже встречал до этого. Все они уникальны, неповторимы в своём совершенстве, перепутать невозможно. И тогда я понял, что новые перестали появляться, а старые постепенно угасали.       — Это означает, что…?       — Что всё живое во Вселенной начало умирать. Галактики всё чаще рождаются пустыми, редкие планеты бесплодными, а расы всё более немногочисленными. Они исчезают, не успев появиться на свет. В этом и заключалось наше наказание. Мы должны были научиться ценить невинную, хрупкую, недолговечную жизнь, полюбить её как свою собственную. И пока мы не научимся, она продолжит увядать. И если время будет упущено, то мы в итоге останемся одни, наедине друг с другом, в окружении абсолютной пустоты, навечно. Я, конечно, люблю своих братьев и сестёр, но я не готов наслаждаться их компанией настолько долго, — мягко сыронизировал Карлхайнц, намереваясь перевести всё в шутку, чтобы не нагнетать и не пугать Августа, однако интонации говорили об обратном. Страх смерти — это вполне нормально, ему в той или иной степени подвластны все, но экзистенциальный страх перед бесконечностью, где остаёшься один на один со своими мыслями и сожалениями и где не было возможности ни на что повлиять, казался чем-то не менее пугающим. В конце концов, смерть хотя бы ставила точку. — Я умолял их прекратить и одуматься, но разве разумно прислушиваться к тому, кто и сам не понимал, о чём говорил?       — Верно, это недальновидно, — смущённо ответил Эзра и вновь обвёл изучающим взглядом все обелиски, которые теперь воспринимались совсем иначе. Они не разрушались, а, наоборот, постепенно собирались заново, словно исцеляли сами себя. Но, к сожалению, только три обелиска, включая подсветившийся, казались почти полностью восстановившимися, не считая не столь глубоких трещин. Ещё два были в куда более плачевном состоянии, тогда как оставшиеся пять выглядели, мягко говоря, ужасно: покорёженные, раздробленные, и лишь неведомые силы заставляли отломившиеся фрагменты парить рядом, а не рухнуть на пол. Жалкое зрелище.       — Я тоже так подумал, дорогой Эзра, но всё равно решил не сдаваться. Я потратил вечность впустую и был готов потратить ещё столько же для того, чтобы исправить ошибки прошлого и выполнить своё предназначение. Не возглавлять смертных, а стать частью них. Научиться любить жизнь так же, как это делали они. Смотреть на мир их глазами. Понять, что разжигало в них огонь, и сделать всё для того, чтобы он не погас. Я надеялся, что смогу получить нужные ответы и переубедить своих братьев и сестёр. Я думал, что… что если я найду поистине удивительную расу, то они обязательно передумают и встанут на правильный путь. И тогда мы вновь воссоединимся, заслужим прощение Всематери, спасём Вселенную и самих себя, однако… всё оказалось куда сложнее.       Август соврёт, если скажет, что чужие слова не вызывали у него противоречивые чувства. Он осознавал масштабы катастрофы и вместе с этим осознавал, что являлся слишком маленькой фигурой на этой доске, неспособной ни на что повлиять. Ни Эзра, ни все его близкие не проживут достаточно долго для того, чтобы собственными глазами наблюдать за концом света. А если бы такое и случилось, то для них всё равно абсолютно ничего не изменится: они просто умрут, ведь это то, что случится с ними всеми в любом случае. Однако то, что точно не пройдёт бесследно, это надвигающаяся угроза, нависшая над людьми здесь и сейчас. Эгоизм никогда не являлся ярковыраженной чертой Августа, но ему правда было трудно переживать за то, что случится с миром через миллионы и миллиарды лет, однако ему не всё равно на то, что происходило с ним в настоящий момент. В этом и заключалась главная разница между бессмертными и смертными. У последних банально не было времени думать о глобальных вещах, выходящих далеко за рамки их понимания. Для этого Всемать и породила своих детей, наделив их силой и неугасающей жизнью, и если они не справлялись со своей миссией, то что могли сделать слабые, уязвимые существа? Если мир обречён, то так тому и быть, и единственное, что мог сделать Эзра, хотя бы немного отсрочить это для тех, кто ему небезразличен. Для этого он и здесь, полный решимости и готовности действовать.       — Верно, для этого ты здесь, — с загадочной улыбкой согласился Карлхайнц, очевидно прочитав мысли Августа. Ну и пусть, ему нечего скрывать. Карлхайнц явно не собирался сильно вдаваться в подробности и тратить чужое время, он хотел лишь дать общее представление и прояснить свою мотивацию, во избежание неудобных вопросов. И Эзра, несомненно, это оценил, а ещё он и близко не представлял, как ему теперь жить со всей этой информацией вселенской значимости, не имея возможности ни с кем ею поделиться. Он был не из болтливых, верно, и всё же… — Могу потом частично стереть тебе память, если захочешь, разумеется, — предложение прозвучало заманчиво, однако Август всё равно был вынужден отказаться и отрицательно мотнуть головой, ведь иначе в чём смысл?       Порыв прохладного, взявшегося из ниоткуда ветра вынудил Эзру ненадолго прикрыть глаза и пропустить между пальцами свои тёмно-синие, растрепавшиеся пряди, чтобы те не обмотались вокруг рогов. Порыв стих, а картина перед глазами вновь изменилась. Теперь же Август находился в длинном коридоре, окутанным полумраком, сверху донизу покрытым обсидиановым камнем и будто бы не имеющим ни начала, ни конца. А вдоль стен тянулись только высокие арки со всё теми же переливающимися кристальными витражами, от которых исходила полупрозрачная, бархатная дымка, мягко оседающая на пол. Карлхайнца рядом не оказалось, поэтому Эзра, с опаской оглядевшись вокруг, не спеша пошёл вперёд, вместе с этим начиная всматриваться в витражи, в каждом из которых со временем стали постепенно проявляться всё более отчётливые силуэты.       — Я посетил немыслимое количество галактик и повстречал невообразимое множество рас. Я делал то, что считал нужным, а затем покидал их, чтобы продолжить своё путешествие и поиски ответов. На Земле я оказался, можно сказать, случайно, и задерживаться надолго в мои планы не входило, однако было в людях что-то такое… интригующее, понимаешь? Двойственное, источающее неподдельное очарование и одновременно с этим что-то поистине омерзительное, — чужой задумчивый, в меру порицающий голос эхом пронёсся вдоль стен, но обнаружить его источник Августу так и не удалось.       Он продолжил разглядывать витражи, и в одном из них даже получилось распознать человеческие фигуры, собравшиеся вокруг огня и вооружившиеся примитивным оружием, что выдавало в них первых разумных людей на планете, а в другом витраже проглядывался размытый силуэт величественного зиккурата, возведённого шумерами, одной из первых цивилизаций на Земле. Чем дольше Эзра шёл, тем больше знакомых образов подмечал: правители Египта, архитектура Древнего Рима, высеченный в камне календарь майя, создание бумаги в Древнем Китае. Историю Август знал не досконально, внушительные пробелы у него имелись, из-за чего некоторые видения так и остались для него загадкой, как, например, античного вида город, находящийся глубоко под водой, или скрытые в густых джунглях строения, вылепленные словно из золота. Однако постепенно образы становились всё более пугающими и отражающими далеко не самые приятные события. Казни, рабство, пытки, геноциды, эпидемии, религиозные культы, но в особенности войны, много войн, последняя из которых и вовсе заставила людей массово покинуть свою родную планету. И вправду «омерзительно»…       — Почему ты не остановил всё это? — Эзра задался вполне резонным вопросом. Тем самым сакральным вопросом, ответ на который хотел бы узнать, вероятно, каждый человек, который когда-либо жил, живёт и будет жить на этом свете.       — Остановить все войны? Вылечить все болезни? Накормить всех голодающих? Построить дома всем обездоленным? Что ещё мне за вас сделать? — ласково поинтересовался всё тот же голос, и сейчас в нём впервые засквозили нотки усталости и раздражённости, отчего Августу стало даже немного неловко. Вполне ожидаемо, что Карлхайнцу предъявляли за это бессчётное количество раз, однако услышать внятное пояснение бы всё-таки хотелось.       Бархатная дымка, что всё это время мягко устилала пол, стала медленно подниматься в воздух, сгущаться и менять цвета, пока в итоге не начала принимать форму объёмной, невесомо-шёлковой картины. И вновь вырванная из истории статичная сцена, античного вида колонны, толпа людей в свободных одеяниях, и из всех них Эзра распознал лишь одного. Гая Юлия Цезаря, чья смерть и разворачивалась сейчас перед глазами. Август недоумевающе свёл брови и, двинувшись дальше по коридору, перевёл взгляд и на другие возникающие на пути дымчатые картины, в надежде уловить во всех этих сюжетах что-то общее. Создание законов Хаммурапи, Авраам Линкольн, подписывающий документы в окружении соратников, восстание тайпинов в Китае и сипаев в Индии, Октябрьская революция, Нюрнбергский процесс и многие другие события, о которых Эзра едва ли что-то знал. Какие-то более масштабные, а какие-то менее, у одних во главе стояли благие цели, а у других с точностью до наоборот. Непоследовательные и далеко не всегда связанные друг с другом события из самых разных уголков мира, однако… их должно было что-то связывать.       Августа осенило, из-за чего он мгновенно застыл на месте и принялся заново поочерёдно вглядываться во все лица. В десятки, в сотни, в каждое до единого. Карлхайнц был на планете практически с самого начала человеческой истории. В разные эпохи, в разных местах, под разными обличиями, но он всегда оставался рядом, оказывая влияние на судьбоносные для всего мира решения. Его силы позволяли менять курс истории буквально по щелчку пальцев, не прилагая никаких усилий, однако при этом Карлхайнц всё равно предпочитал делать это весьма своеобразным способом. Впрочем, в этом и заключался весь смысл, разве нет? Как ты будешь направлять людей, если не сможешь хотя бы на йоту почувствовать себя одним из них, не прожив их жизнь и не осознав, что означало быть «человеком». У Эзры это откликалось знакомым трепетом в груди, и пусть бессмертный никогда не сможет ощутить весь этот спектр эмоций на собственной шкуре, на протяжении многих лет, исчисляемых столетиями и тысячелетиями, Карлхайнц пытался.       — Я здесь не для того, чтобы решать ваши проблемы за вас. Я могу лишь указать верное направление, мягко приблизить к нему и с первых рядов наблюдать за тем, какие формы будет принимать человеческая история. Мне дозволено видеть варианты будущего и выбирать самый благоприятный из них, но я не могу заставить вас идти по этому пути. И если люди продолжают блуждать по замкнутому кругу и без конца пожирать самих себя, то, к сожалению, такова их природа, изменить которую мне не под силу. Добро не всегда порождает добро, но и зла я предотвратил намного больше, чем вы можете себе представить, однако вы об этом уже никогда не узнаете, потому что так устроено ограниченное человеческое восприятие, — меланхолично протянул голос, но в этот раз уже другой, более низкий и вкрадчивый, хотя при этом всё такой же знакомый. Август обернулся и глазами проследил за возникшим из темноты Рихтером, с его невозмутимым лицом, пепельно-каштановыми волосами, проницательными серо-голубыми глазами, тёмным пальто поверх жилета и неизменным, утончённым платком на шее. Рихтер убрал руки за спину и как ни в чём не бывало направился по коридору, снова ненавязчиво уводя Эзру за собой. — Однако и я не всемогущ, и заглядывать бесконечно далеко в будущее находится за рамками моих возможностей. Я позволял личным симпатиям влиять на мои решения, допускал своё чрезмерное вмешательство там, где оно не требовалось, и совершал опрометчивые ошибки, доверившись тем, кому не следовало. Обычно мне это несвойственно, но, по всей видимости, человечность в своём чистейшем проявлении весьма заразительна.       — Но при этом всё ещё недостаточно «удивительна»?       — В какой-то момент мне и вправду показалось, что я нашёл ту самую расу. Ваше искусство, архитектура, музыка, живопись. Ваши узы, что скрепляли людей, семьи, целые династии и страны. Желание любой ценой защищать и оберегать маленькую жизнь, который вы дали шанс появиться на свет. Ненасытная жажда знаний и научных открытий, потребность понять мир вокруг в малейших деталях и сделать его лучше для всех. Нечасто я встречал расу настолько изумительно вдохновляющую, но при этом беспечно утопающую в собственной жестокости и алчности. И тем не менее я был обязан признать, что братья и сёстры меня засмеют, — весьма нелестно отозвался Рихтер, хотя ничего оскорбительного он будто бы и не подразумевал, исключительно констатация факта. — Однако что-то всё равно продолжало удерживать меня здесь, то ли банальный, противоречивый интерес, то ли наивное стремление помочь. Не тяготею к тому, чтобы выбирать себе любимчиков, но люди определённо… произвели на меня неизгладимое впечатление. Моя семья, возможно, и слепа, но я вижу всё отчётливо и ясно.       Даже если и возникло желание усомниться в чужих словах, то оно разбивалось о стену неопровержимых фактов. Во всём должен сохраняться баланс, и не позволь Рихтер случиться одному злу, его место обязательно бы заняло нечто в разы хуже. Он не бездействовал, а позволял произойти тому, что должно. Он не заговаривал зубы витиеватыми, возвышенными речами, а доносил своё видение человеческой природы, к которой за столько лет проникся тёплыми чувствами. Обелиск Рихтера почти восстановился, и это напрямую доказывало чистоту и искренность его помыслов. Однако трещины на нём по-прежнему были, даже бессмертное божество оказалось не совершенно, Рихтер позволял себе вольности, и у Августа уже появилось несколько мыслей на этот счёт.       — Невозможно помочь людям одними только разговорами и напутствиями, — здраво рассудил Эзра, всё ещё искоса поглядывая на дымчатые картины и силуэты на витражах. — Откуда у них способности? — напрямую спросил он, пусть и ответ уже давно плавал на поверхности, стоило лишь более внимательно прислушиваться к собеседнику.       — Для моих братьев и сестёр это всегда было камнем преткновения, — неоднозначно выразился Рихтер, зайдя издалека, и вместе с этим начиная подниматься по возникшей впереди необычной, ребристой лестнице, тогда как Август был вынужден ненадолго притормозить и в очередной раз оглядеться.       Внушительное и, как всегда, мрачное помещение, отчасти похожее на холл какого-нибудь замка. Потолки настолько высокие, что их даже не было видно, но их неуклонно подпирали повреждённые столбы, уносящиеся вверх и растворяющиеся в темноте. Множество заострённых арок, ведущих в запутанные коридоры, а вдоль стен тянулись высеченные из обсидиана массивные фигуры существ, которые будто бы в любой момент могли ожить и спуститься с этих самых стен. Огромные, безликие, с абсолютно пустыми, гладкими лицами, а подобие длинных волос сливалось воедино со струящимися мантиями, но даже так казалось, что эти бесплотные существа были способны принять абсолютно любую форму и любой образ, да и отличали их только парящие за головами и усеянные рунами кольца, что-то среднее между нимбом и короной. Эзра бы может и хотел рассмотреть всё получше, но отчего-то возникшее глубоко внутри тревожное чувство ему не позволило. Словно внимание всех этих существ было резко обращено к нему, и незваному гостю, посмевшему их разглядывать, они были совсем не рады. Отмахнувшись от беспокойных мыслей, Август торопливо поднялся по несоизмеримо большим ступенькам вслед за Рихтером, который всё это время неотрывно следил за ним краем глаза, не скрывая многозначительной улыбки.       — Мы провели вечность за тем, чтобы сталкивать друг с другом самые разные расы. Сильные и одарённые побеждали, а слабые и беспомощные исчезали в небытие. Это было своего рода… чем-то азартным, будоражащим. Отыскать, подчинить себе и взрастить наиболее умелых и способных смертных, которые завоюют не одну цивилизацию и принесут столь желанную победу, но даже здесь была строгая черта, переступать которую никто не решался. Мои братья и сёстры всегда относились к своим силам довольно ревностно, как к чему-то непостижимому, возвышенному и недостойному простых смертных. И я тоже долгое время придерживался таких взглядов, пока не оказался на Земле, — подытожил Рихтер, весьма обтекаемо назвав людей слабыми в своей учтиво-приторной манере, причём слабыми настолько, что это вынудило его поступиться своими принципами, сформированными с момента создания Вселенной. Не то чтобы для Эзры это стало открытием, но за людей ему действительно было обидно. Настолько уязвимые, хрупкие и даже неспособные самостоятельно отрастить себе новую конечность или хотя бы зуб. С каким же превозмоганием они выживали все эти годы? — Однако поначалу, признаюсь, я был наивен. Я делился крохотной частью силы только с теми, кто, на мой взгляд, был способен использовать её во благо окружающих, а не для личной выгоды. Мудрым, рассудительным, ответственным и способным сохранить это втайне. Мне казалось, что я поступал разумно.       — Но с людьми не всё так просто, — не без тонкой иронии возразил Август. Он не насмехался, скорее невзначай подметил то, что Рихтер не успел толком разобраться в людях, но всё равно посчитал неплохой идеей раздать им способности, пусть и с ощутимыми ограничениями. Он хотел как лучше, верно, но в таких вопросах не было места самонадеянности и опрометчивости. — И сколько же раз всё шло не по плану?       — Моим лучшим решением было перестать считать, дорогой Эзра. Я показываю им бесплодную пустыню в период засухи и предлагаю превратить её в нечто полезное для своего народа, а они строят себе пирамиды и висячие сады. Я прошу использовать способности аккуратно, с выверенной деликатностью, а они топят Атлантиду, Гераклион, Китеж-град. Я умоляю их быть осторожными и не распространяться о своих силах, а потом их всей семьёй сжигают на костре. И примерно тогда же я решил немного сменить тактику, отдав предпочтение качеству, а не количеству, — удручённо вздохнул Рихтер, который вроде бы и чувствовал какую-то долю вины за свою неосмотрительность, но в то же время искренне недоумевал, что конкретно он делал не так.       Ступеньки пролетали одна за другой, расходились в разные стороны и переплетались друг с другом под самыми непредсказуемыми углами, словно и вовсе не предназначались для того, чтобы по ним кто-то ходил, что, скорее всего, было недалеко от истины. А поскольку перил здесь не наблюдалось и подавно, то у Эзры лишь сильнее возрастал страх неудачно оступиться и упасть вниз, из-за чего он неотрывно смотрел себе под ноги. И опомнился он лишь тогда, когда Рихтер вновь резко исчез, а впереди возникла очередная арка. Нежное, бледно-пурпурное свечение зазывало внутрь, поэтому Август медленно зашёл в ещё один загадочный коридор, сверху донизу покрытый выросшими из стен кристаллами и такими же кристальными витражами, вокруг которых густо обвивались серебристые, словно вылепленные из металла ветви, чем-то похожие на ветви дерева снаружи.       Эзра прошёл вглубь и задержался у одного из витражей, ведь там уже проявлялись заметные и в этот раз даже подвижные очертания. Коридор клиники, где не было ни единой души, за исключением маленькой девочки, примерно лет семи, с рыжими косичками, которая сидела на стуле и тихо всхлипывала. Внезапно из-за угла возникла фигура молодого мужчины с убранными в низкий хвост платиново-розовыми волосами, он был одет в медицинский халат, а на бейджике виднелось имя «Райнхарт». Августу потребовалось несколько секунд на то, чтобы узнать в девочке ещё бледную, страдающую от болезни Сентябрь, а в подошедшем к ней мужчине очередное обличье Карлхайнца, который опустился на стул рядом с девочкой и увлёк её в разговор. Голоса невнятно расплывались, из-за чего не получалось ничего разобрать, однако ключевую фразу Эзра уловил довольно чётко.       — Я… Я х-хочу помогать людям и хочу изменить мир, — грустно, растерянно и при этом поразительно уверенно заявила Пеоль, утерев слёзы рукавами своей пушистой кофточки. Такая маленькая, но с уже зарождающимся в ней несгибаемым стержнем. Казалось, что даже Карлхайнц не ожидал такой осознанности, потому немного удивился, однако всё равно одарил Сентябрь улыбкой и молча кивнул в знак одобрения, а затем погладил девочку по голове для того, чтобы невесомо коснуться пальцем её лба, не разрывая при этом зрительного контакта подсветившихся у обоих глаз. Таким образом и передавались способности, а заодно, предположительно, стирались воспоминания об этой встрече, подменяясь чем-то безобидным и не вызывающим подозрений даже спустя года.       Август, всё ещё пытаясь в полной мере осознать увиденное, обернулся и краем глаза, почти под самым потолком, приметил ещё один похожий витраж. Небольшой, потрёпанный временем зал, где маленькая девочка в полном одиночестве каталась на роликах, что тоже казались на вид старыми и заношенными. Получалось неидеально, но она явно старалась и искренне радовалась несмотря ни на что, словно возможность покататься выпадала совсем уж нечасто, и остановилась девочка лишь тогда, когда её подозвала к себе возникшая из ниоткуда девушка с пышными, жемчужно-розовыми прядями.       — А вот сделай так, чтобы все-все-все меня слушались и делали то, что я захочу, — потребовала девочка, с умилительным высокомерием уперев руки в бока. Тёмные, волнистые волосы, спадающие на круглые щёки, и выразительные карие глаза. Миз Кален Эзра узнал далеко не сразу, хотя оно и неудивительно, и тем не менее приятно было увидеть её настолько… очаровательной? Август и до этого её такой считал, но образ этой малышки теперь определённо будет то и дело всплывать в памяти при общении с миз Кален. Главное случайно не проболтаться.       Эзра продолжил идти по коридору и выискивать глазами другие знакомые лица. Довольно быстро он наткнулся и на маленького Флэзо, который явно скептично отнёсся ко всей этой затеи, поэтому и указал на первый попавшийся минибук, будто абсолютно не верил во всю эту «магию» и просто хотел отвязаться от странного, отвлекающего его от важных дел незнакомца. А затем Флэзо и вовсе брезгливо отшатнулся, когда к нему протянули руку, ведь разрешения на прикосновение никто не давал. И Августу стоило признать, что это, несомненно, была самая валидная реакция в подобной ситуации, когда к ребёнку в школе навязывался подозрительного вида человек, которого и быть там не должно. Впрочем, Флэзо всегда отличался умом и сообразительностью, даже в столь юном возрасте.       Однако столь же сомнительный сценарий совершенно не смутил маленького, едва ли похожего на себя нынешнего Октября, ошарашенного такой возможностью, которую он ждал всю свою ещё пока что непродолжительную жизнь. Дэмиар метнулся к просторному подоконнику своей комнаты, где среди роботов и других дорогих игрушек лежала куча старых, ещё напечатанных комиксов, и принялся суетливо листать страницы. Он поочерёдно показывал подошедшему Карлхайнцу картинки с разными супергероями и злодеями, но тот каждый раз лишь отрицательно мотал головой в ответ. Октябрь сдался нескоро, хотя в конечном итоге обидчиво надул щёки и уставился в окно, откуда открывался вид на принадлежащий его диаспоре район, утопающий в музыке и живых цветах. Поникший Дэмиар мигом просиял и молча показал пальцем на массивные металлические конструкции, что опоясывали район и переплетались высоко в искусственных облаках, и отказать ему в этот раз Карлхайнц уже не смог.       И стоило Эзре лишь немного пройти вперёд, как ему на глаза попалось то, отчего и без того слабая улыбка вмиг испарилась с его лица, а в сердце неприятно, даже болезненно защемило.       — Но я люблю свою сестру, поэтому хочу, чтобы мы всегда-всегда были вместе! — с искренним, наивным, детским восторгом попросила светловолосая девочка, в которой Август без труда узнал Мию, и тем не менее был в её глазах некий печальный, понурый огонёк, скрывающий боль и обиду. И в этот раз Эзра не сдержался, потому поднял руку и осторожно коснулся пальцами витража, в какой-то тщетной, беспомощной попытке достучаться до маленькой Июнь и заверить её, что всё обязательно будет хорошо, пусть и это было бы наглым враньём. Однако ответом была лишь холодная кристальная поверхность под кончиками пальцев, из-за которой узоры на руке Августа откликнулись тем же бледно-пурпурным свечением.       На витражах были и другие незнакомые Эзре дети, подростки и даже редкие взрослые, а поскольку их окружение определённо походило на колонии в разные периоды времени, то Августу оставалось лишь гадать, сколько ещё людей со способностями было раскидано по всей Единой Нации и со сколькими из них он мог случайно пересечься на улицах. Блондинистые близнецы, мальчик и девочка, спорили о том, какие способности хотел каждый из них. Увлечённый рисованием подросток не потратил много времени на то, чтобы выбрать себе силу, тогда как ухаживающая за цветущим садом девушка совсем растерялась. На мгновение Эзра и сам призадумался о том, какие бы силы он выбрал себе, будучи обычным человеком, но так и не пришёл к какому-то одному варианту, ведь его собственные, разносторонние способности всецело его устраивали.       В размышления он погрузился настолько, что чуть не упустил из виду Люку, который, быстро перейдя на стадию уместного торга, сказал Карлхайнцу перечислить ему способности на выбор. И выбор, вполне ожидаемо, пал на те самые кристаллы, что покрывали не только коридор, но и многие другие места на этом парящем островке, и это как ничто говорило об их символической исключительности. Август видел записи боя с Цирно и должен был признать, что это, вероятно, одна из самых опасных и разрушительных способностей, которую нельзя недооценивать. И находилась она пусть и в умелых, но всё ещё категорически не тех руках. И очень кстати неподалёку показалась и сама маленькая Февраль. Сначала она робко попросила об одной силе, хотя тут же передумала и попросила другую, однако и здесь она распереживалась, тихонько начала говорить про ещё одну, но так и не закончила, после чего окончательно замолчала и расплакалась. Карлхайнц выглядел не менее озадаченным и в итоге решил дать ей сразу несколько способностей, и ведь с каждой из них Цирно освоилась практически идеально. Главные любимчики на лицо. Или же предрасположенность и природный талант тоже играли свою роль?       — Хочу уметь делать ба-ба-бум-бах! — драматично воскликнул будто бы совсем не меняющийся с годами Мичи, разведя руками в разные стороны, тем самым имитируя взрыв, и приправив всё это соответствующими звуковыми эффектами. Карлхайнц, конечно, выдавил из себя сомнительную улыбку, но не стал пытаться переубеждать этого явно горящего своей идеей мальчика, очевидно, придя к выводу, что и нечто подобное вполне можно было обыграть по-своему. В конце концов, способности это не просто инструмент, они развивались и адаптировались к своим хозяевам, из-за чего и начинали зависеть и влиять на их физическое, психологическое и ментальное состояние. Поэтому была вполне обоснованная логика в том, чтобы давать способности детям, которые будут расти вместе с силой, не зная о её происхождении, воспринимать её как часть себя и постепенно учиться управлять ею, а не полагаться исключительно на взрослых, которые могли натурально обезуметь от получения в свои руки чего-то столь могущественного. Видимо, нечто подобное Карлхайнц и подразумевал под «сменой тактики».       — У меня ушло немало времени, но я всё же смог усвоить одну простую истину. Недостаточно быть просто хорошим человеком для того, чтобы пользоваться способностями на благо окружающих. Доброта часто идёт рука об руку с покорностью, уступчивостью и боязнью перемен, однако когда сила оказывается во власти таких людей, то они преображаются до неузнаваемости, дают волю своим внутренним демонам, которых сдерживали и подавляли в себе годами, и погружаются во тьму, откуда уже не было пути назад. Но те, кто прожили всю жизнь с этой силой, причиняя с её помощью как добро, так и зло, смогут в конечном итоге осознать её истинную ценность и своё предназначение, если их подтолкнуть в нужном направлении, разумеется. Образ мысли, характер, стимул, обстоятельства, мечты. Каждый отдельный фрагмент складывался в одну безупречную композицию, и мне достаточно лишь увидеть её, чтобы сделать правильный выбор, — загадочно протянул голос, гуляющий эхом вдоль кристальных стен, и Эзра не мог не задать наводящий вопрос.       — И я уверен в том, что таких людей очень много, однако из миллиардов ты выбрал именно этих детей. Почему? Что отличает их от остальных?       — Я заглянул в их будущее, в котором каждый из них, без исключения, погибал в юном возрасте. Несчастный случай, болезнь, насилие и множество других причин. Когда совсем молодая жизнь обрывается так рано и так трагично, то это всегда очень печально. И если мне под силу изменить чью-то судьбу, пустить её по другим рельсам, если я могу дать хоть кому-то второй шанс, то и предпочтение я отдам в пользу таких детей.       Голос говорил со сдержанным, немногословным спокойствием, однако у Августа сказанное непроизвольной отозвалось леденящей дрожью, что пронеслась вдоль позвоночника и осела где-то на затылке, проникая глубоко в мысли. Он обернулся и принялся заново оглядывать витражи, пробегая глазами по всем знакомым и незнакомым лицам. Каждый из них должен был умереть, навсегда исчезнуть из истории, но получение внеземных сил направило их жизни в совершенно иное русло. И если так подумать, то болезнь Пеоль точно бы убила её, и хоть способности могли нанести физический вред при чрезмерном использовании, они также неумолимо подпитывали жизненные силы своего хозяина, не давая звёздной пылинке внутри угаснуть окончательно, что и позволило Сентябрь продержаться так долго и получить лечение в далёком будущем. Эзра всегда чувствовал некую необъяснимую, исходящую от одарённых напарников «энергетику», и теперь же он наконец понял, что стояло за этим. И не только это, не оказаться не в то время не в том месте, не познакомиться с тем, с кем не нужно, опоздать на общественный транспорт или же банально проспать будильник. Было достаточно одной мелочи, чтобы судьба изменилась навсегда, и спровоцировать её могло только вмешательство со стороны того, кто знал всё наперёд. И тем не мене… для кого-то этот путь так и остался неизменным.       — Однако их не уберегли даже способности, — угрюмо прошептал Август, посмотрев в сторону витража, где ещё виднелся силуэт маленькой Мии. — Она ведь… видит сестру, после того случая, разве нет?       — Не совсем, дорогой Эзра. Их души и сознания связаны друг с другом, что позволяет им сливаться воедино. Представь остров, попасть на который можно только с помощью двух мостов. Сначала сломался один мост, заперев младшую на острове, а теперь трещину дал второй, не позволяя ни старшей, ни младшей пройти по нему. Она видит не сестру, а образы из прошлого, осколки воспоминаний, что долетают до неё через мост. Младшая по-прежнему где-то там, в глубине острова, но добраться до неё старшая не сможет, как бы ни старалась. Зачастую способности работают не так, но здесь вмешалось независящее от меня обстоятельство, сделав всё только хуже.       — Но тебе ведь под силу это исправить? Ты можешь всё починить? — незамедлительно спросил Эзра, потому что ему было невыносимо смотреть на Июнь, которая и по сей день мучилась от того, чего сама не понимала, однако затянувшаяся пауза совершенно не обнадёживала.       — Я могу всё исправить. Могу забрать способность обратно, тем самым… «отпустив» одну из них. И могу даже подарить новую силу. Однако пока сама старшая не захочет что-либо изменить, то я бессилен. Та эпоха, когда я принуждал кого-то к чему-то, уже давно в прошлом, и исключений я делать не стану.       — Но ведь… она хочет, хочет всё изменить, я уверен, — парировал Август, хотя нотки сомнений в собственном голосе определённо отметил, так что, видимо, ему всё же стоило быть честным с самим собой. Мия обратилась за помощью к Флэзо, который знал про принцип работы способностей больше, чем кто-либо из людей, но при этом она ничего не рассказала напарникам, своим товарищам, которые обязательно бы поддержали её. Это странно, как ни посмотри.       — Если восстановить мост и связь с младшей, то старшая опять будет изводить себя муками совести и каждый день думать о том, что она обязана отдать тело, которого «недостойна». Однако пока всё находится в таком подвешенном состоянии, то глубоко внутри ей спокойно, ведь возможности повлиять на что-либо у неё нет. И ей самой очень стыдно от подобных мыслей, поэтому она скрывает это от вас, боясь осуждения. Она любит сестру и хочет общаться с ней, а ещё она хочет жить в этом теле, не страдая от чувства вины. Забрать способность она не позволит, но и новую не возьмёт, из-за страха предать их с сестрой связь. Такой вот замкнутый круг, понимаешь? И пока она не придёт к осознанному решению, принятому головой и сердцем, то я ничего не смогу сделать. Люди пристранные существа, не правда ли?       Эзра никогда не думал об этом в таком ключе. То есть он знал, что способности часто приносили напарникам не только пользу, но и несоизмеримый вред, буквально отравляя и разрушая их жизни. Плата за дар, который уберёг их от смерти и который мог помочь изменить мир. Несправедливая, неблагодарная работа, но кто-то был обязан её выполнять. Однако для Июнь и Июль способности были чем-то намного большим, тем, что укрепило их отношения, позволяя стать опорой друг для друга даже в самые тяжёлые времена. А теперь же этот дар стал их главным проклятьем. Мия обратилась к Флэзо в надежде, что ему будет не под силу что-либо исправить, и тогда она сможет наконец-то смириться с потерей сестры и начать жить заново, сбросив с плеч груз вины и ответственности, и без нужды посвящать в это товарищей. Во всяком случае, Июнь могла убеждать себя в этом, но даже Август понимал, что от этого станет только хуже. Они обе не могут друг без друга. И пусть Фия уже сделала свой выбор и отбирать тело явно не собиралась, оставлять её навечно запертой, на одиноком острове, без какой-либо связи с внешним миром, было довольно жестоко. И Мия это прекрасно понимала, и именно поэтому она никогда так не поступит. Рано или поздно она примет решение, а до тех пор Эзра будет рядом столько, сколько ему будет позволено. Он не сможет рассказать Июнь ничего из того, что узнал в этом месте, но он обязательно постарается её поддержать и помочь разобраться. Август не красноречив и слова в предложения складывал недостаточно вдохновляюще, но его намерения будут исходить от чистого сердца, и это главное.       В приоритете у Карлхайнца было спасение Вселенной, ради чего требовалось восстановить как его собственный обелиск, так и обелиски всех его братьев и сестёр. Важнейшая миссия, и рисковать её успехом для того, чтобы принудительно решать за людей их проблемы, было бы довольно неразумно. Эзра всё понимал и настаивать на этой теме и дальше смысла не видел, к тому же не менее интересно было узнать и о самом Карлхайнце, а точнее непосредственно о Рихтере и его роли во всём произошедшем. Он посвятил Флэзо в некоторые свои секреты, поведал ему о природе способностей, и он же рассказал ему о разбросанных по всей Единой Нации подопечных, чьи способности могли бы очень пригодиться в противостоянии с Трискелионом и Нэзой, ведь в противном случае недоброжелатели бы и сами нашли себе людей со способностями, а не цеплялись за тех немногих, что уже были им известны. Трискелион намеревался с помощью микрочипов промыть мозги всем колонистам, а изначальные планы Нэзы до сих пор во многом оставались загадкой, однако даже то, что она целенаправленно собиралась сбросить на Землю целую станцию, уже превращало её в угрозу номер один для всего человечества. Трагедия, после который уже ничего не было бы как прежде. Вмешиваться самостоятельно Карлхайнц не мог, но при этом активно помогал на протяжении всего пути в амплуа Рихтера Вольфа, и тем не менее у Августа всё равно оставались неразрешённые вопросы, словно… словно что-то не совсем сходилось.       — Принуждаешь, не принуждаешь, мне всё равно, — честно сознался Эзра, вновь обведя витражи вдумчивым взглядом. — Но ты возложил спасение человечества на плечи детей. Твой обелиск должен быть измельчён в труху только по одной этой причине, после чего ты собираешь эту горсточку праха в ладошку и начинаешь всё с самого начала.       Многие на месте Августа, вероятно, побоялись бы говорить нечто подобное всесильному божеству, но загвоздка в том, что они-то как раз не были на его месте и никогда не будут. Карлхайнц читал мысли, предсказывал будущее и знал наперёд всё ещё до того, как оно будет сказано вслух, а если предпочтёшь обманывать, увиливать или отвечать неуместным заискиванием, то выставишь себя исключительно кем-то трусливым и недалёким. Эзра не понимал ровным счётом ничего о том, как была устроена Вселенная и каким правилам она подчинялась, не знал ничего о Всематери и её принципах, и уж тем более не разбирался в богах и связывающем их долге, но оно ему и не нужно. Август здесь для того, чтобы честно высказать своё мнение, и оно не обязано быть сдержанным и вежливым, и уж тем более не обязано нравиться Карлхайнцу. Реакция могла последовать любая, однако услышал Эзра лишь приглушённый, бархатный смех, не надменный, скорее наоборот, будто бы улавливающий возмущение Августа и способный даже отчасти его разделить.       — Вот поэтому я так люблю людей, — простодушно, без притворства изрёк Карлхайнц, но почти сразу перешёл к чуть более серьёзному тону, чтобы ответить Эзре с той же прямотой и чистосердечностью. — Собрать самых необычных молодых людей, найденных на просторах освоенного человечеством околоземного космического пространства, и попросить их спасти мир? Не то чтобы в голове этот план звучал лучше, но… я верил в этих четверых.       Изначально Августа смутили чужие слова, потому что он определённо уже где-то слышал их до этого, однако следом он мысленно зацепился за последнюю часть, и всё сразу встало на свои места. Всё началось с покровителей и на них же закончилось. Именно из них Рихтер самолично, с щепетильной, неотвратимой любовью и создавал идеальную команду, которая, несмотря на разногласия и годы разлуки, всё равно будет доверять друг другу и работать сообща ради достижения общей цели. И это, на самом-то деле, было весьма впечатляюще, поскольку, смотря на свою команду, у Эзры не было никакой уверенности в том, что они смогли бы так же. Многое зависело от решений покровителей, от их умений предвидеть, от их влияния на окружающих людей и, как ни прозаично, от их человечности, к потере которой они всё же успели пару раз приблизиться. Свою главную ставку Рихтер сделал на них, а Август и его напарники… и впрямь оказались простыми пешками в чужих руках, которым, судя по всему, следовало радоваться хотя бы тому, что они вышли из этого конфликта живыми. Опустошённым себя Эзра не чувствовал, эта стадия уже давно прошла, однако неприятное послевкусие всё-таки ощущалось.       Он небрежно запустил пальцы в свои отросшие пряди, чтобы отвлечься, и только сейчас, дойдя до конца коридора, приметил ещё один витраж. Силуэт был недостаточно чётким, но он точно принадлежал ни ребёнку, ни подростку, а взрослому человеку. Лицо будто бы показалось знакомым, причёска уж точно, однако подойти поближе Август так и не успел, поскольку вновь перенёсся в другое место. И в этот раз было… высоко, верхушка одной из башен под открытым небом, если в подобном антураже такое определение было уместно, хотя, скорее всего, нет. Отсюда открывался вид почти на весь этот парящий в неизвестности островок, как на хрустальные сады, омываемые тёмно-фиолетовыми водами, так и на величественные крепости со скрытыми под кристальными витражами залами, но серебристое, окутанное звёздной пылью древо жизни, с уносящимися в космические дали ветвями, всё ещё завораживало сильнее всего, неустанно притягивая взгляд. А следом Эзра повернул голову и оглядел возникшего рядом Рихтера, которому, по-видимому, очень уж приглянулось это обличье. Визуально более взрослое, статное и будто бы подходящее Карлхайнцу куда больше, чем бледный недо-вампир с накидкой. Откуда вообще это взялось? Однако именно внешность Рихтера, его лицо и другие отличительные черты поднимали ещё один немаловажный вопрос.       — Зачем… Для каких целей тебе нужен сын?       Прозвучало не совсем тактично, но Август не знал, как сформулировать лучше. Вряд ли Карлхайнц преследовал циничные, гнусные цели, хотя и верить в спонтанный родительский порыв бессмертного божества тоже было сомнительно. И тем не менее Котас родился на свет, провёл всю свою осознанную жизнь в борьбе с болезнью, которую проиграл, из-за чего и был вынужден оцифровать сознание и исказить свою природу. И всё это как-то плоховато вязалось со всем, что успел рассказать Карлхайнц, делающий такой большой упор на человечность и осознанность. Лицо Рихтера приняло задумчивое, безрадостное выражение, давая понять, что ответить на этот вопрос будет не так уж просто даже для него.       — Расставание — это всегда трудно. Я проводил тысячи и десятки тысяч лет среди самых поразительных рас, помогал им, направлял, оберегал, прививал благодеяние, однако рано или поздно всё равно наступал момент, когда я был вынужден покинуть их, оставить позади, без былой защиты и опоры. Расы обязаны выживать самостоятельно, иначе они закономерно погибали, так уж всё было устроено, но… Я подвёл стольких на своём пути и мог подвести ещё столько же. И если у меня была возможность хоть как-то на это повлиять, то я решил ею воспользоваться. Ещё одна из тех вещей, которую моя семья совсем не жаловала, по всё тем же причинам, но… мне казалось, что так будет лучше.       — И… это физиологически возможно? — невзначай уточнил Эзра, уловив общую суть того, к чему клонил Рихтер.       — Ну, где-то когда-то определённо существовал человек с таким набором генов, — Рихтер ответил весьма расплывчато и вместе с этим мимолётно обвёл себя рукой, а Августу оставалось лишь гадать, перенял ли он чей-то облик со всем вытекающим или просто… забрал чужое тело? Забрал после смерти и сохранил в таком виде, по причине чего оно и не стареет? Рихтер, ожидаемо, эти мысли прочитал, ограничился усмешкой и, снова убрав руки за спину, направился вдоль ведущего к следующей башне висячего моста, полуразрушенного и состоящего из раздробленных фрагментов, неизменно парящих рядом. И если Рихтер ступал уверенно и плавно, словно и не было всех этих трещин и отломившихся плит, то Эзра осторожничал с каждым шагом и особенно на парящих участках, которые чуть проседали вниз под его весом, но всё равно оставались крайне устойчивыми. Упасть Августу не дадут, разумеется, но это не повод ослаблять бдительность. — Если не могу остаться сам, то оставлю после себя хотя бы преемника. Наполовину божество, наполовину существо той расы, о которой он будет заботиться вместо меня, ведь поймёт её как никто другой.       — И они такие же бессмертные?       — Не бессмертные, нет, однако мало кому хватит сил их убить, что делает ответ на твой вопрос скорее положительным. Но и силой я их одариваю весьма аккуратно, отдавая предпочтение тому, что может понадобиться каждой расе в отдельности. Взращиваю их, как своих детей, прививаю свои взгляды, своё виденье этого мира, но всегда оставляю место самовыражению, ведь я не вправе заставлять их думать так же, как и я, рискуя подвести их к повторению моих ошибок. Но даже так преемников я оставляю далеко не всегда, а лишь тогда, как чувствую, что это действительно необходимо. И люди, несомненно, входили в это число.       — Однако в этот раз что-то пошло не так, верно? — мягко уточнил Эзра, из вежливости, потому что тема действительно деликатная. Декабрь не вдавался в подробности, да и Нэйро был не из болтливых, и тем не менее Август знал, насколько тяжело всё это далось маме Котаса, что в итоге затронуло и самого Эзру с братом. Лично он не держал зла на Лорелею, обезумевшую от горя мать, но она сделала много плохого и другим людям и в особенности детям, тогда как истинным виновником в этой ситуации будто бы выступал непосредственно Рихтер. Август просто хотел разобраться.       — Зачастую в своих странствиях я проявляю себя куда более явно, не скрываясь, понимаешь? Однако люди, скажем так, довольно чувствительные и полны фантазии, поэтому я принял решение жить среди вас более… обособленно, не становясь единоличной ключевой фигурой вашей мировой истории, — Рихтер пытался изъясняться тактично, и Эзра прекрасно понимал, на что конкретно он намекал. — Так что и мать для преемника пришлось выбирать более щепетильно. Найти ту, которой можно доверить свои тайны, которая в полной мере осознает значимость преемника для всего человечества и которая сможет смиренно принять всё, что последует после рождения этого ребёнка. Лорелея всегда была очень амбициозной, гордой, не пасующей перед трудностями, и она обладала светлым, подвижным, пытливым умом, возможно, даже чересчур пытливым, но я не считал это недостатком. Она казалась идеальным кандидатом, и я не прогадал. Её глаза горели идеей, и по началу всё действительно шло хорошо, но… Видимо, я просил слишком многого.       Рихтер резко затих, отчего Августу даже пришлось ненадолго оторвать глаза от плит под ногами. Позади остался первый мост, с возвышающимися над ним арками и айванами, обвитыми серебристыми лозами, а впереди ещё множество таких же, что на разных ярусах соединяли башни друг с другом, переплетались с лестницами и проходили сквозь строения, словно бесконечный лабиринт, оплетающий собой почти весь остров.       — Ребёнок рождается смертным, после чего ему суждено умереть и переродиться в новую сущность. Это естественный, необратимый процесс, он происходит со всеми преемниками. Запускается он не сразу, обычно проходит много времени, десятки, сотни лет, однако вы, люди, живёте очень мало, поэтому срок Котаса был отмерен с самого его рождения. Казалось бы, так тому и быть, но всё изменилось в тот день, когда Котас, мой ненаглядный ангел, сказал, что не хочет становиться моим преемником. Я желал, чтобы он проникся любовью к людям, к их противоречивой сути, к их слабостям, к их стремлению защищать и оберегать. Чтобы увидел всё теми же глазами, какими видел это я, и он увидел, поэтому захотел остаться среди людей, быть частью них, частью их истории, а не возвышаться над ними, вершить их судьбы и единолично нести это бремя на своих плечах.       Рихтер говорил с изумлением и замешательством, он не был рассержен выбором Декабря, своего сына, скорее пребывал в смятении, ведь такого, судя по всему, раньше не происходило. И именно в это мгновение Рихтер и Лорелея осознали, на что обрекли своего ребёнка. Всё же Котас не был болен в привычном понимании, как думали все, но последствия так или иначе стали бы неотвратимыми, и сопротивляться им стало его главной целью. И, если честно, это было очень даже похоже на Декабря, всегда приземлённого, доброжелательного, бескорыстного и стремящегося помочь в любой ситуации, но не готового принудительно решать за людей и выбирать между двух зол, рискуя причинить кому-то вред. Котас — это вода, нежный ручей, покорная морская гладь и бушующий океан, а не необъятный, непокорный каменный утёс, разводящий воду в разные русла и течения. Это и подразумевала Пеоль, вручая ему фенечку с соответствующим символом. Но даже так могло показаться, что никто всё равно не подойдёт на эту роль лучше Декабря, ведь, несмотря на отсутствие жизненного опыта, его суждениям и взглядам можно было довериться, и тем не менее… он принял своё решение, и у его родителей совсем не оставалось времени на то, чтобы не позволить ему переродиться.       — Я говорил Лорелее, что это невозможно вылечить, но она меня уже не слушала. С каждым днём её всё больше пожирала совесть, груз содеянного не давал ей покоя, а огонь в глазах превратился в стылый лёд. В погоне за собственной тенью она зашла слишком далеко, поэтому ей нужно было уйти, не оглядываясь назад. А я, в свою очередь, мог не вмешиваться и продолжить убеждать себя в том, что это мой сын, что рано или поздно он смирится со своей судьбой и обязательно выполнит возложенный на него долг, но… я люблю его и хочу видеть его счастливым, а не страдающим от непосильной ноши. И моим единственным выходом было решить проблему на том уровне, на котором решил бы её ваш вид.       — Оцифровка сознания, — закономерно закончил Эзра, потому что ничего другого человечество пока что не изобрело. Таким образом Котас смог избежать смерти в человеческой ипостаси, и перерождение ему больше не грозило. Отчасти Декабрь всё равно заполучил некое отдалённое подобие бессмертия, но оно всё ещё позволяло ему оставаться среди людей, испытывать искренние эмоции и проживать эту жизнь так же, как и все вокруг, допуская ошибки и каждый день открывая для себя что-то новое. А зная Котаса и его пристрастие к технологиям и науке, идея с оцифровкой ему понравилась и, вероятно, даже была его заветной мечтой. Только время расставит всё по своим местам и даст понять, было ли это правильным решением, однако назревала иная проблема.       Если Карлхайнц озаботился рождением преемника, то это означало, что… он собирался покинуть людей, давая им возможность творить свою историю дальше самостоятельно. Он надеялся успеть воспитать Декабря, но тот отказался от этой роли, и вряд ли это станет уважительной причиной задержаться и попробовать снова. У людей не останется никакой защиты, и особенно тревожно становилось от того, что единственный, кому было под силу помочь предотвратить надвигающуюся угрозу, мог испариться в любой момент и больше не вернуться. Август надеялся, что Рихтер прочитает и эти мысли и обнадёжит, хотя бы намекнёт, но в ответ была слышна лишь тишина.       — Но для того, чтобы получить доступ к технологии, тебе нужно было договориться с Нэзой, — как ни в чём не бывало продолжил Эзра, стараясь подавить взволнованность в голосе.       — Верно, дорогой Эзра. Я не собирался заставлять её, даже ради собственного сына, поэтому пришлось пойти на уступки. В конце концов, я был лидером Центрального Кластера, а ей нужна была должность министра безопасности и разрешение на создание спецслужбы. Мы как находились по разные стороны баррикад, так там и остались, но в таких делах временные союзы не редкость, история не даст соврать, — доходчиво разъяснил Рихтер, пожав плечами, но Август и не собирался предъявлять ему за договорённости с врагом в попытке спасти своего ребёнка. Кто бы так не поступил? Тем более уцепился он сейчас совершенно за другое. Рихтер Вольф развёлся с Сарисой, полностью отошёл от управления компанией «МундоЭкс» и в начале следующего года он перестанет быть лидером кластера, и всё это чётко давало понять, что Рихтер будет постепенно растворяться в истории, пока и вовсе из неё не исчезнет.       И ведь со стороны это даже не покажется странным. Несмотря на молодую внешность, официально Рихтеру было под семьдесят, весьма преклонный возраст для того, чтобы закончить карьеру и провести тихую старость в особняке на частной колонии. Эзра, да и не только он, часто ломал голову над тем, почему никого не смущал этот загадочный, возникший из ниоткуда и отказывающийся стареть Рихтер Вольф? То есть смущало это многих, но дальше этого почему-то никогда ничего не уходило, будто беспокойства и сомнения просто рассеивались в головах людей. И лишь относительно недавно Август понял, что ответ всё это время был перед носом, причём буквально. Запах, ненавязчивый, приятный, словно лёгкий парфюм, следующий за Рихтером по пятам, и он же наполнял собой тот самый храм. Ещё одна способность, проникающая в мысли и выветривающая оттуда всё «лишнее». И это необязательно было чем-то плохим и манипулятивным, Рихтер ведь исходил из благих целей, а настойчивые подозрения могли испортить всё прикрытие, ведь на улицах уже давно не средневековье, когда мало кто уделял внимание проверке всех фактов. Только вот нацелена была эта способность преимущественно на людей, а не на тех, кто являлся хотя бы на какую-то часть инопланетянином, и если Эзра носил догадки в себе, то на мистера Андэса, озвучивающего все несостыковки вслух, в своё время небось смотрели как на сумасшедшего конспиролога.       — И тем не менее ты всё равно объединился с президентом для того, чтобы подставить Нэзу, — резонно подметил Август, начиная вспоминать весь тот разговор, который застал на старой станции. Нэза умирала, не имея возможности сменить разрушающуюся «оболочку», и руку к этому Рихтер явно приложил, что… опять-таки противоречило его высокопарным речам, однако Эзра уже успел понять, что, в случае с Карлхайнцем, всё не то, чем казалось на первый взгляд. — За все триста лет ты ни разу не вмешался? Почему ты позволил ей зайти так далеко?       — Я люблю людей и люблю Землю, и мне бы тоже не хотелось, чтобы они её покидали, однако прогресс — это неотъемлемая часть любой цивилизации, и я не вправе его замедлять или останавливать, пусть мне и казалось, что человечество пока что не было готово к таким стремительным скачкам, — Рихтер сделал ощутимый акцент на последней части, подразумевая морально-этические качества. — Но также каждая эпоха известна отдельными, исключительными личностями, которые неуёмно двигали науку вперёд, совершая немыслимые для их современников открытия. Не всегда полученные гуманным путём и не всегда работающие на благо общества, но это всё ещё шаг вперёд, хотим мы того или нет. И Кроника была одной из них, создав технологию, позволяющую преобразить человеческую природу и при этом сохранить то, что наполняло её жизнью. Вы далеко не первая раса, сделавшая нечто подобное, однако за этим всегда занятно наблюдать. Как человечество распорядится этой возможностью? Станет ли это толчком к благим изменениям или же их, наоборот, ещё больше затянет в пучину раздора? И не забудут ли люди, в погоне за вечностью, о том, какого это быть обычным человеком? Иными словами, у меня был личный интерес, который требовалось удовлетворить прежде, чем я покину вас.       Очередной мост привёл на скрытую под полуарками и аркбутанами галерею, где и остановился Рихтер, устремив задумчивый взгляд вдаль, туда, где в бескрайних просторах Вселенной мерцали звёзды. А Августу оставалось лишь остановиться следом и бесшумно вздохнуть от осознания, что его опасения подтвердились. Сколько же времени у них осталось?       — Кроника стала первым человеком, который действительно осознанно прожил три столетия, и на протяжении всего этого времени я наблюдал за ней. Смотрел на то, с каким усердием она скрывалась от отца, скитаясь по полузаброшенным колониям и пугливо озираясь по сторонам. С каким паническим страхом она прятала эту технологию ото всех, боясь потерять свой единственный шанс на спасение. С каким проницательным хладнокровием она выбирала себе следующие тела, выслеживая их под покровом ночи. И с каким одержимым азартом она вынашивала планы о том, как навсегда изменить мир. Я бы не назвал её чудовищем, ведь глубоко внутри это всё ещё человек, который прожил достаточно долго для того, чтобы увидеть все несовершенства этого мира, и который искренне уверовал в то, что только он сможет всё исправить.       Рихтер не оправдывал Нэзу, но и неприязни к ней он явно не испытывал, раз использовал её настоящее, данное при рождении имя. В конце концов, историю её жизни он воспринимал совершенно иначе, с одного только ему понятного угла, где восхищение тесно граничило с порицанием и где не было места человеческим представлениям о морали. И тем не менее это не помешало Рихтеру постепенно измениться в лице, что стало куда более мрачным и отрешённым.       — Однако ни у одного смертного нет такой власти. И если ты возомнил себя Богом, то будь готов встретиться с настоящим Богом и будь готов к тому, что ты эту схватку проиграешь. Всемать безупречна, она не допускает ошибок, и она создала людей такими, какими им должно быть. Вы можете сбегать со своей планеты, можете продлевать жизнь наноботами, можете искажать свою сущность, но внутри вы всё равно останетесь людьми. Ни одному из вас не предначертано жить вечно, поскольку вы банально не способны воспринять весь тот бесконечный цикл рождения и смерти, счастья и отчаяния, надежды и агонии, что будет преследовать вас каждую секунду вашей жизни, скрываясь в тенях и дыша вам в затылок. Невозможно бесконечно копить все эти воспоминания и надеяться при этом сохранить ясность ума. Именно об это Кроника и обожглась, потеряв себя и смысл того, к чему так долго стремилась, и окончательно это стало понятно тогда, когда она решила обзавестись сыном.       — У неё есть сын? — едва слышно переспросил Эзра, на что получил мимолётный взгляд через плечо и ироничную полуулыбку, намекающую на то, что Август упускал что-то очевидное и маячащее прямо у него перед носом. И ведь действительно, на старой станции Нэза случайно обмолвилась о ком-то, якобы «решившим всё за неё», но тогда, в силу обстоятельств, Эзра не придал этому значения, однако если задуматься об этом сейчас, то… образ всё равно вырисовывался довольно размытый. Август не успел узнать Нэзу достаточно хорошо для того, чтобы даже предположить, какого человека она могла воспитать и… стоило ли волноваться на этот счёт?       — Ты можешь столетиями ходить по головам, ставить себя выше обычных людей и мнить себя их спасителем, но как только твой взгляд смягчается от одной детской улыбки, и когда ты впервые в жизни готов отдать частичку себя, не потребовав ничего взамен, то для тебя всё кончено. В то мгновение я понял, что Кроника хочет умереть. Однако она зашла уже слишком далеко для того, чтобы сознаться себе в этом, и уж тем более для того, чтобы остановиться и признать, насколько бесцельным был весь пройденный ею путь. Трискелион — это лишь плод её безумия, и избавиться от него нужно было в первую очередь. Однако ей самой я великодушно сделал одолжение и оставил право выбора: прожить жизнь в этом теле как свою последнюю и смиренно принять смерть или же до последнего сражаться за любую крохотную возможность выжить и доказать самой себе, что всё было не напрасно. А поскольку я не вправе вмешиваться лично, то президент Димьян стал моим посредником.       Картина в голове Эзры всё больше прояснялась, стремительно обрастая деталями, и не согласиться с Рихтером он не мог. Вечная жизнь и вправду предназначена лишь для избранных, и попытки обмануть законы природы не приведут ни к чему хорошему. Поэтому и преемником мог стать только ребёнок Рихтера, который унаследует его божественную сущность, неподвластную терзаниям простых смертных. Нэза же перешла черту дозволенного, за что и поплатилась. Август по-прежнему не испытывал к ней ни капли сочувствия, однако на каком-то подсознательном уровне он мог пропустить через себя её переживания и прочувствовать всю ту безысходность, когда тебе не под силу повлиять на что-либо, как бы ты ни старался. В определённый период времени Эзра определённо ощущал себя так же.       — Одна крохотная неисправность, что привяжет оцифрованное сознание к живой оболочке, превратив их в единую, неразрывную цепь. Если умрёт одно, то умрёт и второе. Так заведено у людей, которые не могут поменять своё тело на другое и которые вынуждены каждый день неосознанно бояться за свою хрупкую жизнь. Кроника успела позабыть это чувство страха, чувство уязвимости и недолговечности, а я всего лишь напомнил ей об этом, напомнил о том, что означало «быть живой». И она не на шутку испугалась, сошла с главной сцены и спряталась за кулисами, что и позволило Трискелиону окрепнуть и выйти из-под её контроля. Кроника могла помочь уничтожить их намного раньше, и тогда Иолан, вполне возможно, решил бы её проблему, и я бы даже не стал этому препятствовать. Однако «возможно» её не устраивало, поэтому она положилась на Трискелион, которые заставили бы его сделать это с помощью микрочипов, пока сама охотилась за дорогой Сарисой, в надежде успеть всё изменить и заново склеить то, что было разбито уже давно, — Рихтер вздохнул тихо, даже как-то разочаровано, будто бы надеялся на совсем другой исход, и Август уже начал догадываться о том, какой именно.       — Сариса ведь… никак бы ей не помогла, верно? Всё это было бессмысленно?       — Так же бессмысленно, как и её стремление жить вечно. У неё был шанс исправиться, наконец-то сделать что-то правильное и помочь защитить человечество, как она того и хотела, или же не вмешиваться, провести остаток жизни в тишине и спокойствие и достойно покинуть этот мир. Но она решила слепо гоняться за призраками, за несбыточными мечтами, за великими идеями, чтобы продолжать и дальше отравлять ваш вид своим помешательством. Это не путь к спасению и никогда им не станет.       — Но президент ведь всё равно использовал свою родную дочь как приманку, это жестоко, — огорчённо подметил Эзра. Президент Димьян убедил всех вокруг, да и саму Сарису в том, что она представляла уникальную ценность. Хотел пустить злоумышленников по ложному следу, спутать им планы, выиграть время, но в итоге превратил жизнь своей дочери в сущий кошмар, из-за чего даже самому Рихтеру пришлось вмешаться. Август не ждал от политиков подобного уровня сострадания и милосердия, но такая степень цинизма была ему совершенно непонятна. — Вы с президентом активно сотрудничали. Зачем ты приказал его убить?       — Он и сам понимал, что уже не жилец, поэтому попросил меня организовать всё как можно скорее, пока до него не добрались другие, превратив в свою послушную марионетку или чего похуже. Тем более он знал кое-какие мои секреты и не хотел, чтобы они попали не в те руки. Президент Димьян был человеком своеобразным, довольно бессердечным, местами самодуром, но определённо точно не лицемерным глупцом. Он всегда здраво оценивал ситуацию, умел принимать волевые решения и брать на себя ответственность, что и отличало его от Дэмингов. И он же попросил меня приглядывать за оставшимися тремя биороидам, хотя я и так намеревался это сделать. Президент предлагал вырастить из них оружие и использовать в своих целях, но… они ведь были такими очаровательными. Разве бы я посмел?       Вопрос явно был риторическим, однако Эзра всё равно не смог сдержать сомнительно выгнутой брови. Нет, само собой, Март действительно был очаровательным, зачастую непреднамеренно, но относительно двух других схожей уверенности Август не разделял. Рихтер смотрел искоса, рассчитывая сыскать поддержку, но в итоге справедливо кивнул, принимая встречные доводы.       — Разумеется, они все немного избалованные, вспыльчивые, самую малость конфликтные, да и манеры не их сильная сторона, но им выпала нелёгкая судьба, не оставившая им иного выбора. Ранимый, трепетный Юрэн, мой нежный цветок, который никак не может распуститься, потому что привык скрывать свои слабости и выпускать лишь острые шипы. Дафна, моя маленькая балерина, которая пытается тянуться к свету и теплу, но полный упрямого своенравия танец всегда уводит её в другую сторону. И Кёль, мой отважный, доблестный рыцарь, который посвятил всего себя защите близких, стал их щитом, растворился в этом и в итоге заплутал во тьме. Я надеялся, что внимания и любви хватит для того, чтобы исцелить их души, однако… я всё-таки не человек, и не их родитель. Я не могу воспитать их должным образом, не могу заставить их измениться, но могу помочь им избрать свой путь и отпустить в свободное плавание в надежде, что однажды они обязательно обретут счастье и найдут своё место в этом мире, — с искренней улыбкой произнёс Рихтер, и говорил он про этих троих с той же мягкостью и лаской в голосе, с которой говорил и о Котасе.       Они ему не родные, но он по-своему ими дорожил, да и Юрэн всегда относился к Рихтеру уважительно и говорил о нём только хорошее, ведь лишь он один все эти годы заботился о них, терпел их выходки и не смотрел на них как на безжалостных монстров. И именно поэтому они всё равно решили преданно работать на него, потому что не чувствовали, что нужны кому-либо ещё в этом мире. Кому-то и вправду могло хватить веры всего одного человека для того, чтобы начать меняться, но путь этих троих всё-таки оказался куда сложнее. Да и, говоря откровенно, Рихтер позволял им слишком многое и не пресекал их проблематичное поведение, раз уж даже Декабрь, знающий всю подноготную, всё равно без раздумий напал на Заката, которому не доверял и в ком видел, в первую очередь, угрозу, а не своего «несчастного, непонятого брата». И всё же стоило отметить, что Кёль, несмотря ни на что, защитил Котаса, так что даже ему всё человеческое могло быть не чуждо. И, с одной стороны, Эзре бы тоже хотелось, чтобы эти трое воссоединились, и чтобы у них всё в жизни сложилось хорошо, хотя с другой… Надо было понимать, что надвигалось. Эти трое могли и не оказаться на одной стороне истории, из-за чего Август невольно пропустил мысль о том, чтобы и вовсе не искать Заката, а оставить его в покое. Но разве кто-то станет слушать?       Хотелось посмотреть на Рихтера, хотелось спросить и наконец узнать о том, как поступить, ведь прелюдия и без того слишком затянулась. Однако единственное, что мог сейчас Эзра, это опустить голову и молча смотреть себе под ноги. Он и до этого был полон сомнений, а теперь же окончательно заплутал в дебрях. Август бережно поймал рукой пролетающую рядом звёздную пылинку, что согревала своим мерцанием и игриво металась по ладони, будто пытаясь что-то поведать на одном только ей понятном языке. Странно было ловить себя на подобных ассоциациях, хотя это место и не навивало ничего другого. Непостижимо-загадочное, оно проникало глубоко в мысли и пронизывало тело насквозь, на что всё охотнее откликались узоры на коже Эзры, которые впитывали в себя здешнюю энергию, превращаясь из белёсых в перламутрово-сиреневые. Это немного пугало, но и остановить это Август никак не мог, поскольку не знал ровным счётом ничего ни о своей расе, ни о её особенностях, из-за чего им с братом и приходилось узнавать всё самостоятельно, методом проб и ошибок, прислушиваясь к внутренним инстинктам. Но, возможно, пришла пора пролить хотя бы немного света и на эти тайны?       Эзра отпустил пылинку, пусть та и всё равно предпочла остаться в его волосах, после чего оглядел возникшую перед собой лестницу, что вела к самой высокой на этом острове башне. Август оставил позади потрескавшиеся, ребристые ступеньки и поднялся на балкон, окружённый, подобно ротонде, обсидиановыми колоннами, по которым струились серебристые и кристальные лозы, а в самом центре расположилась круглая ниша, полностью залитая блестящей, вязкой жидкостью. Эзра осторожно обошёл этот необычный водоём и остановился неподалёку от Карлхайнца, вернувшего себе изначальный облик. Он меланхолично оглядывал простилающийся внизу остров, словно придавался воспоминаниям, и вместе с этим приложил к ближайшей колонне руку, к которой сразу же робко потянулись лозы, а следом и цветы на них начали распускаться один за другим. Кристальные лепестки разрастались постепенно, превращаясь в крупные, пышные бутоны, а серебро принимало более жидкую, подвижную форму, становясь небольшими, аккуратными, но изящными соцветиями. Дэмиар всегда говорил, что это очень тонкая работа, и Августу правда нравилось наблюдать за тем, с каким усердием напарник вылепливал детали, продумывая всё до мелочей. Хотел бы и сам Эзра быть таким же изобретательным, творческим и полным идей, но, видимо, кому-то просто было не дано…       — Когда-то это место выглядело совсем иначе, утопало в цветах, красках и живности, а теперь стало лишь зыбким, блёклым напоминанием о былых временах, — с лёгкой тоской протянул Карлхайнц, но, мельком глянув на Августа, тут же приободрился. — Впрочем, тебе оно представляется немного иначе. Каждая раса видит этот остров по-своему. Удивительно, не правда ли?       Эзра озадаченно наклонил голову, после чего заново оглядел сначала балкон, который начал ощутимо преображаться с появлением Карлхайнца, а затем и саму крепость. Место необычное, но при этом в нём всё равно ощущалось что-то… человеческое? Потому что Август воспринимал мир именно так? Отдалённо знакомые ему текстуры, материалы, цвета и конструкции, тогда как существо с другого уголка Вселенной явно будет видеть окружение иначе, с более привычными лично для него очертаниями. Правда одна, но сколько глаз — столько и её отражений. К тому же кто сказал, что у всех в этой Вселенной в принципе были глаза или их аналоги? Познавать этот мир можно было разными путями, и, вероятно, никакой фантазии не хватит для того, чтобы представить всё многообразие разумной жизни, и эта мысль, как ни странно, наталкивала на рассуждения.       — Если во Вселенной существует столько рас, то почему никто из них не посещал Землю раньше? — Эзра задался, как ему казалось, логичным вопросом, ведь если всё и вправду ограничивалось лишь двумя инопланетными расами, появившимися среди людей относительно недавно, то это было довольно странно.       — Думаешь, не посещали? — с коварной усмешкой на бледных губах уточнил Карлхайнц, приподняв бровь. — Мифы, фольклор, городские легенды и детские страшилки берутся не с пустого места, знаешь ли. Подавляющая часть из них это, конечно, обычные сказки, не более, но некоторые… вполне реальны. Ну, например, ох, как вы их называете? Хибагон? Сасквоч? — принялся перечислять Карлхайнц, вяло взмахнув рукой в перчатке, и у Августа ушло всего пару секунд на то, чтобы уловить суть и вместе с этим напряжённо повести плечами.       — Снежный человек?       — Да, да, он самый! Они все из одной звёздной системы и у них там, на самом деле, много культурных ответвлений, но для чужаков они известны как «хан’о’хорхи». В целом они расположены довольно далеко от вас, однако в какой-то период времени их транспортные пути пролегали рядом, поэтому они периодически заглядывали, чтобы позаимствовать природный газ в горных кратерах. Но корабли у них всегда такие большие, неповоротливые, посадить негде, поэтому шли налегке, а потом валили деревья, чтобы сделать прямой проход на корабль, и никогда ничего за собой не убирали. Очень неосторожные и очень невоспитанные, — причитал Карлхайнц, сохраняя тривиальный тон, тогда как сам Эзра ещё и первую половину сказанного не до конца обработал в своей голове. — И если говорить про плохие манеры, то это, по секрету, нибьюллы. Залетают, шалят, ломают вещи, технику, пугают людей и уносятся дальше по своим делам. Ужас, одним словом. Хотя их тоже уже давненько не было на Земле.       Пусть и с сильным запозданием, но Август сообразил, что речь шла про так называемую «шаровую молнию» или же любые другие мистические «огни в небе». В области паранормальных явлений у Эзры тоже присутствовали большие пробелы, ведь любителем совсем уж абсурдных выдумок он не являлся, хотя иногда в единой сети попадались сомнительные статьи про «неразрешённые загадки человечества», по которым возникало желание разве что быстро пробежаться глазами, что Август и делал, а раз уж память у него отменная, то какие-то моменты можно было и прояснить.       — То есть… Лох-несское чудовище тоже реально?       — Посетило вас всего один раз, да и то по ошибке, но сколько наделало шуму, — Карлхайнц будто бы и сам недоумевал от того, насколько слепыми могли быть люди относительно очевидных вещей, но при этом превращались в пытливых учёных в отношении чего-то столь несущественного и посвящали этому целые жизни, которые явно следовало потратить на что-то куда более полезное и продуктивное. — И вендиго, и каппы, и мантикоры. Вы всем придумали имена, и способности, и даже предыстории, не перестаю восхищаться.       — А что насчёт привидений? Белая дама?       — Ох, это был я. Долгая история, к тому же люди всё переврали. Но в остальном нет, привидений не существует, и Ктулху тоже, не нужно бросаться в крайности, — предельно вежливо попросил Карлхайнц, предугадав следующий вопрос Эзры. И не то чтобы для Августа всё услышанное стало таким уж шокирующим открытием, однако что-то по-прежнему не сходилось.       — Если другие расы всё же бывали на планете, то почему они не пытались выйти на контакт? Почему они в итоге перестали появляться? И почему… мой вид стал исключением? — последний вопрос дался Эзре с особым трудом, вплоть до чуть дрогнувшего голоса, после чего он пристально посмотрел на Карлхайнца, с мольбой в глазах. Всё это определённо было как-то связано, и Августу нужно было узнать больше, чтобы попытаться спасти не только людей, но и, возможно, их с братом второй дом.       К этому моменту лозы с цветами разрослись не только по балкону, но уже и по всей башне, и даже звёздные пылинки всё кучнее скапливались вокруг, словно чувствовали исходящую от гостя жизнь и изо всех сил тянулись к ней. Однако вместе с этим окутывающая до этого Карлхайнца аура, полная покоя и безмятежности, постепенно рассеивалась, а улыбка окончательно пропала с чужого лица. Ответить на всё и сразу, несомненно, было непросто, но и какая-то подозрительная толика вины и отчуждения ощущалась в этих полуприкрытых, карминовых глазах. Прерываемая лишь неизменным гулом тишина затянулась, навскидку минуты на четыре, хотя время здесь протекало совсем иначе, обманывая даже самые смелые ожидания. Но Эзра терпеливо ждал и в конечном итоге последовал за Карлхайнцем, который сначала поманил его рукой, а затем и сам остановился напротив круглой ниши.       Вязкая жидкость стала покрываться рябью, после чего будто бы с самого дна начали всплывать цветные всполохи, растекаясь по поверхности переливающимися красками. И снова постепенно проявляющиеся силуэты, чуть смазанные, но насыщенные, подобно картине из густой гуаши, глянцевого масла и мерцающих отблесков жидкого света. Полный удивительной растительности, жёлто-оранжевый подводный мир, где крупные, прозрачные, светящиеся изнутри и чем-то напоминающие медуз существа собирались в маленькие колонии и отправлялись навстречу бурному течению. Внезапно одни цвета начали сливаться с другими, перемешиваться и создавать новые оттенки, пока в итоге не превратились в абсолютно другой пейзаж. Сразу два чёрных Солнца возвышались над пустыней из голубого песка и кварца, а вдали, на склоне высокого песчаника, виднелись такие же кварцевые постройки. Овальные и собранные в группы подобно сотам, однако рассмотреть в них местных обитателей Август так и не успел, ведь вскоре ему показался следующий, совершенно иной мир. Словно выплавленный из железа и стали, где не было ни неба, ни земли, он полностью состоял из выстроенных в строгой, безупречной последовательности монолитов с прожилками, по которым гуляли похожие на диоды электрические огоньки. Эзра и здесь попытался найти зачатки жизни, но почти сразу его настигло осознание, что эти огоньки и были местными жителями, которые, вероятно, променяли прежние оболочки на нечто эфемерное и неувядающее. Что-то это определённо напоминало…       — Какие-то расы живут уже миллионы, даже миллиарды лет, но твоя, дорогой Эзра, совсем молодая, даже моложе людей. Учёные назвали эту галактику Селеной, и пусть они не могут пока что туда заглянуть или распознать исходящие оттуда вибрации, населяющий её вид — это, можно сказать, ваши ближайшие разумные соседи, — издалека начал Карлхайнц, неотрывно смотря на гладкую поверхность, которую вновь поглотило буйство красок. — Свою планету они называют Лавидиана, а себя лавидианами, с их языка «сияющие в ночи». Поистине необычайная раса, однако изначально ей было не суждено прожить долго.       Карлхайнц говорил неторопливо, мягко, потому что не хотел вываливать на Августа всё и сразу. Но Эзра был готов, готов воспринять любую информацию, какой бы неприятной она ни была. Он слушал, нервно закусывал губы клыками, не сводил взгляда с зарождающегося на глади пейзажа и вместе с этим мысленно, раз за разом, повторял название планеты и расы, надеясь, что они обязательно отзовутся чем-то родным и инстинктивно-знакомым глубоко внутри. И оно отозвалось, как только Август увидел воду, много воды, отчего даже невольно дёрнулся и отшатнулся назад на пару шагов.       — Вся их планета покрыта водой, одним бездонным океаном, из-за чего её немногочисленным жителям приходилось ютиться на крохотных островках, разбросанных на недостижимом друг от друга расстоянии. Никаких полезных ископаемых, никакого многообразия флоры и фауны, никаких плодородных земель, а лишь водные хищники, время от времени выбирающиеся на сушу для охоты. В тот период популяция лавидиан на всей планете не достигала и шести сотен, что для любой другой расы означало бы неизбежное вымирание, — сухо подытожил Карлхайнц, всё же давая возможность уложить услышанное в голове.       Сам же Эзра, переборов страх, подошёл обратно к нише и осторожно опустился перед ней на колено, желая рассмотреть всё получше. Бледно-кремовое небо, даже днём утопающее в звёздах и густых, тягучих словно сахарная вата облаках, пока синяя вода буйными волнами омывала каменистый берег острова, покрытого непроходимыми зарослями джунглей. Сородичей Август не видел, но зато приметил того самого водного хищника, чем-то похожего на огромного, мохнатого крокодила с когтями, и этот образ тоже отозвался на задворках сознания чем-то мимолётно пугающим. И вся эта картина в целом… казалась весьма удручающей. Судя по всему, именно это Карлхайнц и имел в виду, говоря про «гибель всего живого во Вселенной». Бесплодная, непригодная для существования планета, и раса, обречённая исчезнуть, не оставив после себя ни следа. И так будет продолжаться до тех пор, пока последняя звёздная пылинка не угаснет и Вселенная окончательно не опустеет. Теперь же Эзра всё-таки понял переживания Карлхайнца немного лучше, наконец увидев собственными глазами тревожные последствия.       — Однако тела лавидиан обладают уникальным свойством поглощать излучение звёзд, которыми полнится их галактика. Люди ещё называют его «звёздным светом», и именно он является источником сил, преобразующих ваши тела, и способностей, что и помогали выживать все эти столетия и защищать свой народ.       Август вновь оглядел узоры на руках и коснулся пальцами россыпи блёсток на своём лице, которые и вправду всегда «сияли в ночи». Невероятная регенерация, безмолвное общение одним взглядом, чувствительные рога, позволяющие улавливать оставшихся сородичей на другом конце планеты, смена облика, неосязаемость, низкая потребность в еде и отдыхе и многое другое. Всё это действительно было направлено на выживание в жесточайших условиях и борьбу с другими, более крупными хищниками, чем они сами. Долгие годы Эзра думал, что такие способности могли быть использованы лишь во зло, кем-то свирепым и жестоким, и шутки напарников на эту тему лишь укореняли подобные мысли. Август боялся, что встанет перед моральной дилеммой, боялся узнать, что в нём текла кровь безжалостных монстров, поэтому сейчас он, в какой-то степени, испытал неимоверное облегчение. Лавидиане не чудовища, Эзра не чудовище, и Ихва, глубоко внутри, тоже не чудовище, которым он так пытался казаться. И даже источник их сил был таким поэтичным и вдохновляющим, пусть и пользоваться удавалось лишь малой их частью, ведь ближайшие к Земле звёзды располагались довольно далеко, из-за чего никак не получалось поглощать больше. Если бы только Август мог показать брату всё это…       — Но даже этого оказалось недостаточно. Способности помогают выживать, но если твой дом — это увядающая клетка посреди пустоты, то тебе оставалось лишь смириться и ждать конца. Но всё изменилось тогда, когда на Лавидиане случайно оказался мой брат, — продолжил свой рассказ Карлхайнц, но, поймав на себе взволнованный взгляд Эзры, поспешил уточнить. — Не самый трудолюбивый из нас, но он правда старается, иногда, время от времени.       И ведь действительно, в том зале было ещё два почти восстановившихся обелиска и ещё два из тех, которые пусть и находились в плачевном состоянии, но явно принадлежали тем, кто встал на путь исправления. И это, несомненно, вселяло надежду и давало понять, что у Вселенной ещё был шанс на спасение.       — Я предпочитаю более плавный, размеренный подход, но у моего брата… совсем иной темперамент, своё виденье и своё пристрастие делать всё и сразу, — весьма обтекаемо пояснил Карлхайнц, невнятно прожестикулировав руками, и Август хотел было уточнить, но вновь сменившаяся панорама перетянула на себя всё внимание, заставив непроизвольно приоткрыть рот в изумлении.       Высоко в небе, паря в облаках, разместился целый город, раскинувшийся на внушительном куске твёрдой породы. Тонкие, изящные, переплетённые между собой башни, более выпуклые, приземлённые, округлые словно ульи постройки, здания в форме цветов и крон деревьев с раскидистыми ветвями. И все они были выложены из многогранников, сделанных из гладкого материала цвета слоновьей кости, напоминающего кварцит или даже застывший воск. Эзра смог отличить жилые здания, оранжереи, сады, мастерскую, библиотеку и окружённый статуями храм, но назначение многих других построек осталось для него загадкой. Сквозь город пролегали извилистые реки, стекающие водопадом с одной стороны города вниз, а с другой, наоборот, вода из океана, ведомая незримой силой, плавно поднималась вверх, вновь заполняя собой водоёмы. Также в глаза бросалось обилие устилающей столбы, улицы и мосты растительности, как зелёных деревьев, так и бирюзово-пурпурной листвы со светящимися прожилками, что наполняло весь город чарующим освещением.       А ещё Август наконец-то смог разглядеть нескольких лавидиан, облачённых в приталенные, расписанные орнаментом одежды. В большинстве своём высокие, примерно на головы полторы выше самого Эзры, но при эти всё равно стройные, изящные, с роскошными, длинными, переливающимися волосами. Вытянутые лица с заострёнными чертами, выделяющиеся скулы, узкая переносица, широкий разрез глаз. Ничего из этого Август с братом не унаследовали, как и наличие тонкого, недлинного хвоста с пушистым кончиком. У каждого местного жителя были свои уникальные белёсые узоры на нежно-фиолетовой коже и своя форма рогов, начиная от совсем крошечных у детей и заканчивая витиеватыми конструкциями у взрослых. Обычный человек счёл бы этих существ отталкивающими, но по-своему завораживающими. Впрочем, если лавидиане могли успешно переплетать свои гены с людскими, то вполне ожидаемо, что физиологически у этих двух рас было куда больше общего, чем могло показаться на первый взгляд.       Эзра едва слышно вздохнул, наклонился ещё ниже, рискуя свалиться прямо в нишу, и бережно коснулся поверхности пальцами, пустив по водной глади одинокие круги. Он никогда не был в этом городе, однако он казался таким… родным? Даже сквозь размытый пейзаж Август мог уловить порыв ветра, лёгкий океанический бриз и аромат лаванды, смешанный с сандалом и воском. Будто бы хватало только одного взгляда для того, чтобы начать запросто ориентироваться на этом парящем острове, до того правильным и естественным он казался. И ведь где-то на этих улицах, в этих зданиях, в этих башнях ещё мог находиться их с братом отец. Принял бы он их с улыбкой на лице? Или же беременность матери это не более, чем холодный, вынужденный расчёт, за которым не стояло никаких чувств? И самое грустное в этом то, что они уже вряд ли когда-либо пересекутся для того, чтобы узнать ответ на этот вопрос.       — Мой брат сжалился над лавидианами, построил этот парящий в облаках город и собрал всех жителей планеты под одной крышей. Он подарил им новый дом и шанс начать всё сначала. Обучил наукам, вдохновил на творчество и создание своей культуры. Передал свои знания, привил миролюбие и научил пользоваться способностями и звёздным излучением с пользой для каждого, чтобы больше никому из них никогда не пришлось бороться за выживание.       Лично Эзре это казалось чем-то потрясающим, будто бы именно этим и обязаны были заниматься бессмертные божества: протягивать руку нуждающимся и помогать им раскрыть свои сильные стороны, однако интонации в голосе Карлхайнца были больно уж неоднозначными. Он не осуждал, но определённо точно находил содеянное по-своему неприемлемым.       — Думаешь, твой брат совершил ошибку? — тихо поинтересовался Август, убрав руку от воды и бросив на Карлхайнца взгляд через плечо.       — Ты знаешь мою философию: направлять смертных, а не делать всё за них. Однако Вселенная меняется и, к сожалению, в худшую сторону, и конкретно в этой безвыходной ситуации, дорогой Эзра, может и не быть правильного ответа. Мы наказаны Всематерью, но даже в наказание она вкладывает свою мудрость. И некоторые победы, возможно, просто не стоят борьбы. Невозможно спасти всё и всех, — рассудил Карлхайнц, непрозрачно давая понять, что на месте своего брата он бы не поступил так же. Ничего личного к самому Эзре или его сородичам, всего лишь непредвзятая, выверенная временем позиция. — Это не их культура, не их архитектура, даже не их одежда. В чём ценность цивилизации, которая почти ничего не создала сама? Если забрать у людей способности, то они останутся людьми, а если забрать у лавидиан этот город, то что дальше? Они не смогут восстановить и жалкую крупицу, потому что ничего из этого никогда им не принадлежало. Это не помощь, это не спасение, это милостыня, дарующая рыбу вместо удочки.       Карлхайнц смотрел на растекающийся в красках пейзаж прищуренным взглядом, тогда как Август банально не нашёлся с ответом. В конце концов, это не вопрос лавидиан, людей или принципов. Это конфликт семьи, от разрешения которого будет зависеть будущее всей Вселенной. Всемать хотела от своих детей не истины, она хотела единения и понимания. Буквально каждый из них мог заблуждаться, но пока они даже не попытаются прийти к одному виденью, то ничего не изменится. Карлхайнц тоже это понимал, в его глазах была усталость, ведь бесценное время безвозвратно утекало, однако опускать руки он по-прежнему был не готов, так что охотно сменил гнев на милость.       — Во всяком случае, мой брат не из тех, кто любит подолгу засиживаться на одном месте, потому вскоре он покинул Лавидиану с надеждой, что у её жителей всё будет хорошо. Это и вправду спокойная, мирная раса, живущая в гармонии с природой и звёздами. Их по-прежнему очень мало, не больше восьми тысяч, поэтому они стремятся к познанию самих себя и заботе о будущих поколениях. Долгое время у них всё и вправду было замечательно, однако в один момент всё изменилось…       Карлхайнц, ожидаемо, затих, поскольку пришла пора перейти к самой сложной части. К той части, которая и запустила многие последние события, и для её понимания, по-видимому, предстояло зайти с другого угла.       — Я не горжусь своими былыми деяниями, не отрицаю и не бегу от них. Но как бы сильно я ни старался исправиться, ошибки прошлого рано или поздно всё равно бы меня настигли. Только вот расплачиваться за них, увы, будут смертные, — хмуро протянул Карлхайнц, давая понять, что речь сейчас пойдёт о второй расе, умело затерявшейся среди людей, отчего Эзра напрягся сильнее прежнего, выпрямился и поднялся обратно на ноги.       Невооружённым глазом было видно, что в этот раз для Карлхайнца тема была очень личной, отчего становилось как-то по-особенному неуютно.       — Однажды в своих странствиях я наткнулся на планету, поразительно похожую на Землю, которую населяла раса прирождённых воинов. Они были хитрыми стратегами, выносливыми, умелыми бойцами и черпали свои силы от Великого Духа. Популяция была не столь многочисленной, но я видел потенциал, и вместо того, чтобы сражаться друг с другом, я предложил им достичь совершенно иных высот. Столько пролитой крови, столько опустошённых планет, столько пленённых народов. С ними я не знал поражения, и вместе мы построили целую империю, что простилалась далеко за пределами ближайших галактик, — Карлхайнц говорил холодно, чёрство, поскольку действительно не испытывал ни толики удовольствия, рассказывая о своём прошлом. И у Августа, если честно, до сих пор не получалось наложить эти образы друг на друга. Рихтер был вежливым, внимательным, немного подозрительным и чрезмерно приторным, куда без этого, однако от него совсем не исходило угрозы. Карлхайнц же открылся с другой стороны, более прямолинейной и циничной, но даже так трудно было представить его безжалостным тираном. Сколько же времени у него ушло на то, чтобы измениться столь кардинально?       Эзра задумчиво опустил взгляд обратно на водную гладь, краски на которой совсем потухли, становясь всё более тёмными и жадно поглощая последние светлые блики. Силуэты начали проясняться и быстро сменять друг друга, перетекая из одного мрачного пейзажа в другой. Разные планеты, разные миры, но картина везде одинаковая. Поверженные враги самых разных рас, разрушенные города, разорённые селения, тлеющие поля, затопленные космические корабли. Кончики пальцев неприятно онемели, а к горлу резко подступил ком, из-за чего Августу пришлось сглотнуть и замотать головой, чтобы отвлечься от увиденного. Карлхайнц мог и не показывать всё это, Эзра верил ему на слово, но тот хотел быть честным, поведать обо всём без утайки, и Август обязан был вникнуть, ведь… он понимал, к чему всё шло.       А вскоре, на очередном поле боя, Эзра смог разглядеть и самих представителей этой расы, и какого же было его удивление, когда он увидел… людей? Карлхайнц упомянул похожую на Землю планету, верно, однако Август не думал, что сходство будет настолько идентичным. В целом чуть более высокие, поголовно хорошо сложенные, но всё же люди. Мужчины и женщины, с разным цветом кожи, разрезом глаз, текстурой волос и прочими отличительными расовыми особенностями, хотя можно было приметить и совсем уж выбивающихся, которых среди землян и вовсе никогда не водилось. Каждый был одет во внушающую на вид броню, представляющую из себя необычную смесь металлических, будто бы средневековых доспехов с длинным подолом и футуристичной, облегающей экипировки с неоновыми элементами. А тела их были покрыты татуировками, которые в пылу сражения заливались светом и начинали испускать полупрозрачную дымку, и это же происходило с глазами, что полностью растворялись за светящейся пеленой. Эзра несмело предположил, что это многократно усиливало физические показатели, и только позже заметил, что дымка могла превратиться не просто в ручное оружие и щиты, но и принимать форму существ, способных также вступать в бой. Август смог разглядеть лишь огромный силуэт волка, медведя, тигра, ястреба, рептилию с крыльями, отдалённо напоминающую дракона, а также ещё одно невиданное ранее летающие существо, и вряд ли всё ограничивалось только этим.       — Они предпочитают называть себя народом навохаани, — с едва уловимым акцентом неизвестного языка поведал Карлхайнц, сделав ударение на последний слог, и тем самым настойчиво попросив Эзру не обманываться знакомой внешностью и не отожествлять их с людьми. — Их планета в несколько раз больше Земли и, разумеется, имеет свою специфику, но в остальном условия практически во всём схожи с земными. Это и позволило пройти тот же путь эволюции и развития, который значительно позже пройдут и сами люди. Навохаани так и могли остаться слабой, непримечательной расой, однако ещё с момента зарождения их планеты в ядро попал осколок древнего артефакта. Он принадлежал Всематери, но в порыве ярости на нас, своих детей, она его разбила, из-за чего фрагменты разлетелись по всей Вселенной, оседая в чёрных дырах, на астероидах или же одаривая силой таких вот смертных. Даже крохотного осколка хватает для того, чтобы и по сей день напитывать планету своей энергией. Навохаани пили воду из ручьёв, ели плоды деревьев, дышали порывами ветра, долгие годы пропитываясь этой силой, что крепла в их крови с каждым поколением, пока окончательно не пробудилась. Это они и назвали Великим Духом, который был заключён в каждой живой частице на планете. И нашёл я их как раз в тот период, когда их способности только-только начали приобретать форму, и заверил, чтобы смогу научить их пользоваться силой правильно.       Гнетущие пейзажи постепенно затягивал в себя вязкий водоворот, после чего на почерневшей воде стали проступать новые очертания. Ночной город, залитый бледно-голубым светом спутника, чем-то напоминающего Луну. Настоящий мегаполис раскинулся вдоль всего берега необъятного водоёма, и даже масштабы столичных колоний Центрального Кластера не шли ни в какое сравнение с этим. Высокие технологии всё так же тесно переплетались со строгой готикой, позволяя тяжёлому, грубому камню соседствовать с гладким, блестящим металлом. Уносящиеся на сотни этажей вверх здания из чёрного стекла, украшенные острыми шпилями, громоздкие мосты с пинаклями, публичные заведения со стрельчатыми арками, залитыми жидкими неоновыми витражами. И неотъемлемой частью являлись всё те же призрачные образы, что заменяли уличные голограммы, едва различимые рельсы, по которым перемещался летающий транспорт, и даже отдельные здания и постройки парили в небе благодаря этой силе. Как, например, похожее на замок из стекла и стали строение, где, вероятно, заседала местная монархия, или же массивные, возвышающиеся над портом конструкции в форме колец, через которые на планету прибывали корабли. Однако были во всей этой картине будто бы лишние элементы, что, судя по всему, были нагло украдены у захваченных народов, но так и не смогли органично вписаться и найти своё место в этом сумрачном, пропитанном потусторонней магией городе.       Врать Август не станет, увиденное и вправду поражало воображение. Во всём этом чувствовалась человеческая рука, и в то же время всё казалось настолько… чуждым, далёким, инородным. Эзра правда старался не обманываться, но трудно было не обращать внимание на сходства и не искать параллели. С другой же стороны, смотря на этот город, на парящий в неизвестности остров и на архитектуру людей прошлого, определённо можно было понять, к чему конкретно Карлхайнц питал слабость, и сделать вывод, что свои предпочтения он навязывал куда настойчивее, чем ему казалось.       — Кем они были до того, как ты их нашёл?       — Обычными смертными, которые по кирпичикам выстраивали своё будущее и утопали в бесконечных войнах друг с другом. Отважными, находчивыми, обворожительными, но лишёнными чувства прекрасного. Хотя татуировки были их собственной идеей, символ силы, могущественного воина и прирождённого лидера, — не без восхищения ответил Карлхайнц, и услышанное Август счёл занятным. Если Октябрь делал татуировки для того, чтобы насолить отцу и соответствовать своему стилю, то для Май это было чем-то обязательным. Как-то раз она так и сказала, потому что «чувствует, что так нужно», и отчасти это смущало и её саму, но всё же не стало поводом не начать делать татуировки при первой же подвернувшейся возможности. И теперь причина хотя бы немного, но стала яснее. — А ещё глубоко внутри, несмотря на грозный нрав, это трогательные, чуть сентиментальные натуры. Однолюбы, один раз и на всю жизнь, и ничего с этим не поделать. И влюбляются в самого необычного и удивительного навохаани из всех, каких они когда-либо встречали. Очаровательно, не находишь?       — Наверное, — неуверенно отозвался Эзра, снова погрузившись в размышления. «Необычный и удивительный» явно относилось к личности, характеру, взглядам на жизнь, а поскольку все люди… навохаани разные, то и критерии у всех были свои, благодаря чему практически каждый сможет обрести свою вторую половинку, ведь обязательно будет уникальным хотя бы для кого-то. И если перекладывать это на то, что знал или же… о чём втайне догадывался Август, то получалось и вправду интересно. Пеоль, Флэзо и Дрэйпер определённо точно были одними из самых выдающихся и феноменальных людей, которых только можно было встретить, причём каждый по своим причинам, хорошим или не очень. Эзра повернулся к Карлхайнцу, намереваясь кое-что уточнить, но, увидев чужой удручённый взгляд, поспешно осёкся.       — Они не идеальны, но и чудовищами никогда не были. Это я сделал их такими, своими собственными руками сотворил бессердечных, беспощадных монстров, разрушающих всё на своём пути. И делал это на протяжении тысячелетий, из поколения в поколение, сделав боль и жестокость частью их истории, культуры, души, из-за чего они уже никогда не станут прежними. Мы разбили в пух и прах армию моей сестры, империя Наво-Хаани продолжала расти, но уже тогда я окончательно перестал понимать, что делаю. Впрочем, к тому моменту мои наставления были им уже не нужны: своё ремесло они освоили в совершенстве.       — И ты просто покинул их? Не попытался ничего сделать?       — Я допускал мысль о том, чтобы истребить их до того количества, которое перестанет представлять опасность, однако… так бы поступил старый я, — честно сознался Карлхайнц, который правда искал выход из ситуации, но решил не уподобляться прежней версии себя, и для него это уже было огромным шагом вперёд. Возможно, отчасти поэтому он так привязался к людям, в которых увидел отголоски прошлого и шанс не допустить тех же ошибок. — Единственное, что я мог, это оставить им свою первую преемницу. Вырастить её, показать ей истинную красоту мира и научить ценить хрупкую жизнь, какой бы маленькой или незначительной она ни была. Хотя это и казалось рискованным решением, ведь моя дочь могла впитать идеологию навохаани и возглавить их уже самостоятельно, но я надеялся, что она сможет если и не изменить, то хотя бы немного повлиять и стать их лучом света в бесконечной мгле.       — И у неё получилось? — несмело поинтересовался Август, пытаясь визуализировать в голове образ этой загадочной «сестры» Декабря. Если навохаани были так похожи на людей, то, наверное, и у этих двоих нашлось бы что-то общее. Не исключено, что альбинизм. Наверное, она очень красивая.       — Она справилась лучше, чем я когда-либо мог себе вообразить, однако… всё совсем не так просто, — Карлхайнц позволили себе мимолётную улыбку, стоило ему лишь ненадолго вспомнить о дочери, но довольно быстро он вернул прежнее, бесстрастное выражение лица, что не сулило ничего хорошего. — Она моя дочь, но я не требую от своих детей безусловного подчинения. Она смягчила их сердца, стала их проводником к свету, но она, в первую очередь, покровитель этой расы и обязана любой ценой заботиться о её благополучии. Их родная планета, столица империи, по-прежнему процветает благодаря осколку, но всем остальным колониям и захваченным территориям повезло не так сильно. Население империи уже давно перевалило за любые мыслимые и немыслимые границы, ресурсов на всех не хватает, а ближайшие галактики опустошены и выжаты досуха, что заставляет навохаани продвигаться дальше. Вода, продовольствие, плодородная почва, минералы, лекарства, знания, наука, технологии, способности, даже искусство. Они возьмут всё, до чего дотянутся. Если сочтут тебя сильной, достойной расой, то великодушно предложат взаимовыгодное сотрудничество, однако если ты слаб, то тебе останется либо подчиниться, либо погибнуть сражаясь. Продвигаются навохаани не так стремительно, ведь наша Вселенная всё-таки безгранично огромна, но «слава» о них разлается в сотни раз быстрее. И в этом, собственно, и кроются ответы на твои ранние вопросы.       Эзра озадаченно захлопал глазами, но тут же сообразил, что речь шла про другие инопланетные расы, которые отказывались открыто контактировать, а затем и вовсе даже посещать Землю.       — Потому что люди похожи на навохаани?       — Отчасти. Земля и до этого никогда не пользовалась спросом, ведь вы живёте в отдалении, не состоите в союзах, и разбираться во всех ваших языках ни у кого желания нет, — невзначай упрекнул Карлхайнц, словно даже для него в своё время этот нюанс стал головной болью. — Однако затем начали гулять всевозможные слухи, и если поначалу вас ещё получалось принять за бедную колонию, куда можно наведаться по ошибке, по нужде или даже из интереса, то потом люди начали массово набивать татуировки, и уже тогда облетать вас по дуге казалось наиболее разумным решением. А то, что происходит сейчас, это вполне стандартная тактика навохаани: максимально изолировать будущую цель от соседей, чтобы она осталась совсем одна, без возможности сбежать или попросить у кого-либо помощи. Раньше навохаани напали бы сразу, но теперь они выжидают, наблюдают, изучают, назначают встречу своих посланников с местными лидерами, выдвигают условия и дают время на раздумья. Обычно они не спешат, не давят, только вот и водить себя за нос они тоже не позволят. И победить в этой игре практически невозможно.       Одно дело слышать, а совсем другое понимать. Август судорожно прокручивал чужие слова в голове, пытался переплести вместе все нити и при этом ясно ощущал, как его неумолимо поглощала безысходность. Он тонул в ней словно в болоте, потому что и близко не представлял, что делать. Абсолютное бессилие выводило из себя, но всё, что оставалось Эзре, это сжимать руку в кулак до такой степени, пока острые когти не пронзят ладонь, а белая кровь не начнёт стекать вниз, моментально приводя в чувства.       — Они ведь уже посетили Лавидиану? Чем всё закончилось? — тихо спросил Август, кое-как вернув себе самообладание, а затем пристально проследил за тем, как Карлхайнц взял его руку и поднял её вверх ладонью, которую уже вовсю окутывала дымка.       — Твоя раса уникальна, дорогой Эзра, и даже навохаани это понимают, — заверил Карлхайнц, встретившись с Эзрой взглядом, умоляющим не поддаваться эмоциям и не вредить себе. Если бы всё было так просто. — Ваши тела, ваши способности, ваш потенциал. Навохаани найдут этому применение и не станут убивать никого без нужды, но только в том случае, если им подчинятся. Лавидиане сильны, очень сильны, однако их слишком мало для того, чтобы дать отпор. Я не вправе заставлять тебя смириться, но это вопрос выживания, а не гордости. И если мой брат даровал им будущее, то за него нужно держаться.       Август понимал, он всё понимал, хотя менее паршивой от этого ситуация не становилась. Лавидиана не богата на ресурсы, но у неё была вода, огромное количество воды, которую обязательно позаимствуют. А если лавидиане могли заводить детей с людьми, передавая им способности, то и с навохаани, скорее всего, тоже смогут. И Эзра даже не собирался выстраивать дальнейшую цепочку, потому что осознавал, что восемь тысяч особей куда «удобнее» перевезти в другое место и разбросать по всей империи, оторвав от родной планеты и навсегда разлучив семьи. Возможно, Август чересчур нагнетал и додумывал лишнего, но, с учётом всего услышанного, это уже не казалось чем-то безумным. И поэтому лавидиане, несмотря на опасность, всё равно попытались хоть как-то связаться с людьми, и если не получить помощи, то хотя бы предупредить.       — «Они придут за всеми», — одними губами прошептал Эзра, вернув себе руку и опустив поникший взгляд на уже полностью восстановившуюся ладонь. Эти слова он и прочитал в тот день в послании. Август не знал этого языка, но будто бы инстинктивно понимал его, ведь это были не просто символы, а скорее образы, подобно наскальным рисункам, что отпечатались глубоко в сознании поколений. И читать следовало не их, а пространство между ними, что и делало написание от руки таким важным, ведь оно не будет искажено никакими технологиями, благодаря чему даже высокоразвитая раса не сможет ничего прочесть и расшифровать, не имея первоисточника. «Они» могло быть по ошибке воспринято как обращение самой расы в третьем лице, но Эзра чётко понимал, что речь шла по кого-то постороннего, находящегося как бы «за границей событий». Под «придут» подразумевалось агрессивное действие, нападение, атака, как тот самый хищник, который появится из глубин и загонит добычу в угол. «За всеми» же буквально означало целостную группу, живущую на строго очерченной территории, будь то остров, город, планета или галактика. Для Августа всё было предельно ясно, поэтому он слово в слово передал всё стоящему тогда напротив мистеру Андэсу, который для вида сохранил невозмутимость, но его глаза рассказывали совершенно иную историю. Мистер Андэс принял решение уничтожить блокнот, и Эзра не стал возражать. Эти смятые, заляпанные кровью страницы являлись чуть ли не последним напоминанием о матери, но также они являлись последней копией послания, и будет лучше, чтобы его больше никто никогда не обнаружил. И тем не менее кое-что ещё требовало разъяснений. — Как это произошло?       — Некоторые продвинутые расы перемещаются между галактиками с помощью, скажем так, пространственных коридоров. Залетели в одном месте, а вылетели в совершенно другом, и исчезают эти проходы далеко не сразу. Корабль с командой твоей матери случайно угодил в один из таких коридоров, затерялся во времени и оказался вдали от дома. А лавидиане были достаточно добры и гостеприимны для того, чтобы перехватить корабль, спасти то, что осталось от экипажа, приютить у себя, обеспечить всем необходимым для комфортного нахождения на планете и обучить основам своей культуры. Однако планета уже находилась под наблюдением империи, и навохаани не оценили столь внезапный союз, поэтому приняли меры. Лавидиане рискнули многим, чтобы починить корабль и отправить его обратно с посланием, но ваша мама, к сожалению, уже успела увидеть то, что не должна была. Отец любил вас и любит до сих пор. Он бы хотел, чтобы ты знал, — искренне заверил Карлхайнц, пытаясь хоть как-то приободрить Августа, который даже смог выдавить из себя вялую улыбку в ответ.       Всю свою жизнь он провёл в неведении, мучаясь вопросами и даже не мечтая узнать правду, а теперь же на сердце лишь свербящая пустота. Эзра был уверен, что выдержит, что он не зря пошёл на эту встречу, не зря переступил порог храма, но сейчас начинало казаться, что лучше бы он вообще никогда и ничего не узнавал, а продолжал жить глупыми иллюзиями и надеждами. Хотелось сдаться и опустить руки, ведь всё уже предрешено, однако… нужно было оставаться сильным и продолжать идти вперёд. Слишком много было принесено в жертву и слишком многое поставлено на карту. У Августа была уникальная возможность узнать больше, Карлхайнц выбрал его, и этим было необходимо воспользоваться. Ради брата, ради матери, ради напарников, ради людей, ради лавидиан и ради самого себя. Эзра шумно выдохнул, чтобы собраться с мыслями, после чего решил сменить вектор разговора на тот, который в нынешний момент волновал ничуть не меньше.       — Как давно навохаани среди людей? — напрямую спросил Август и тут же перевёл взгляд обратно на нишу, где вновь начали сгущаться краски, становясь более светлыми, мягкими, почти что пастельными.       — Обычно они вынуждены наблюдать издалека, чтобы не выдать себя раньше времени, но люди, как ты уже мог догадаться, особый случай, вызвавший неподдельный интерес, — пояснил Карлхайнц, который явно считал переживания Эзры, поэтому и перешёл к более нейтральному тону, чтобы не «спугнуть» ещё сильнее. На водной глади тем временем показался вид колонии где-то в Западном Кластере, если судить по архитектуре, и среди толпы можно было заметить человека с накинутым на голову капюшоном. Он пристально рассматривал людей, окружение, озирался по сторонам, да и выглядел настолько знакомо, что в первые секунды Август принял его за мистера Андэса и лишь потом заметил незначительные отличия, а после и вовсе увидел полную дату на одной из голографических реклам. Если взять во внимание все цифры, то это должен был быть прадедушка Эстианны, что вызывало ещё больше вопросов. Генетика и наследственность у самих людей, конечно, тоже приблизительно так и работали, но определённо точно не воспроизводили копии друг друга с минимальными изменениями. — Они послали шпиона, смекалистого и одарённого исключительным талантом, но всего одного, потому что ещё не знали, на что способны люди. Однако удача была на их стороне, потому что ему повезло встретить очень добрую девушку, которая приняла его в свою семью и помогла скрыть ото всех его происхождение. Любовь толкает людей на безумные вещи.       Сентябрь частенько заваливала Май вопросами о семье, будто бы тоже чувствовала неладное, тогда как Эзре оставалось лишь ненавязчиво подслушивать. И он слышал историю про ту самую прабабушку, наследницу огромного состояния и семейного бизнеса, которая привела в семью «проходимца». Весьма удачным был и выбор расы самого шпиона, что позволила ему «сойти за своего» в индейской общине, и это вроде как была единственная причина, по которой союз всё-таки одобрили. Судьба, не иначе. Следом на воде показался и сам образ молодой, улыбающейся девушки на больничной койке с двумя младенцами. И даже эта улыбка была знакомой, потому что Эстианна всегда улыбалась с той же согревающей теплотой.       — Не могу сказать, что это было неискренне, однако у него была миссия, ради которой ему требовалось двое детей. Шпионов ведь не посылают просто так, правда?       Вопрос не требовал ответа, но суть Август уловил. Один из этих детей в будущем станет отцом мистера Андэса и Рэймонда, тогда как второй являлся лишь «официальным» отцом последнего, однако умер при загадочных обстоятельствах. Несложно догадаться, что никакой смерти на самом деле не было, он всего-навсего взял всю собранную информацию о людях, их укладе жизни, ресурсах, технологиях и вернулся к сородичам, оставив брата воспитывать следующее поколение, которое по какой-то причине совсем не посвятили в «семейные тайны».       — Почему им ничего не рассказали?       — А это, дорогой Эзра, тоже часть миссии. Люди выглядят и функционируют как навохаани, поэтому было необходимо выяснить, какую выгоду из этого можно получить. А если знать всё про себя заранее, то… эффект, согласись, будет уже совсем не тот, — разъяснил Карлхайнц, и определённый смысл в этом был. Навохаани встретили буквально своих «биологических двойников», и странно было бы не изучить их поподробнее. И в то же время это показалось Эзре таким… несправедливым. Они с братом всю свою жизнь провели взаперти, потому что выглядели иначе, тогда как другие пришельцы спокойно жили среди людей, не привлекая внимания, хотя, как минимум, миз Кален могла что-то да заподозрить, раз уж её способности на них не работали, как и на самом Августе, который так-то и не скрывал причины. Или же то, как долго и упорно Май сопротивлялась микрочипам и распаду личности, их прославленное «предчувствие», врождённая атлетичность, даже отличимая от людей «энергетика», и многие другие признаки, но никто ничего не сопоставил лишь потому, что они выглядели «правильно». Эзра не злился на них, на таких же жертв обстоятельств, но неприятный осадок всё же оставался. — Однако даже мне трудно предположить, понравятся ли навохаани результаты. Всего лишь второе поколение, а человеческая кровь уже подавила не только их воинственный темперамент, но и способности, и вдали от родины Великий Дух их совсем не подпитывает. С другой же стороны, всего лишь второе поколение, а эти двое уже, можно сказать, единолично управляют этой расой даже без способностей. Это весьма впечатляюще.       — Потому что ты им позволил, — несдержанно напомнил Август, ведь именно с подачи Рихтера мистер Андэс и Рэймонд смогли зайти так далеко и заполучить столько власти в свои руки. Эзра не принижал их личностные качества, они бы всё равно достигли больших высот, однако благосклонность на лицо. И относительно «подавленого воинственного темперамента» он бы не был так уверен...       — Раз уж они у вас есть, то пользуйтесь ими. В сложившейся ситуации у человечества было не так много вариантов, а если ещё точнее, то вариантов не было вовсе, — Карлхайнц смиренно развёл руками, прямо намекая на Трискелион и Нэзу, справиться с которыми самостоятельно, без помощи этих двоих, люди бы не смогли. Спорить с этим Август не собирался, но и намерения Нэзы теперь открылись с немного другого угла.       Она так и не прочитала послание, поэтому ошибочно приняла за угрозу именно расу Эзры, однако сами события предсказала правильно. И сбросить станцию на Землю Нэза хотела для того, чтобы сподвигнуть человечество на кардинальные изменения, ведь, как известно, самые большие технологические скачки происходили в тяжёлые, неспокойные времена. Если выжившие колонисты отдадут предпочтение имплантам в медицине, то за ней последуют и остальные сферы, а там и недалеко до продвинутого оружия, которое помогло бы человечеству защититься. Такую изощрённую логику можно было понять, но это абсолютно не стоило смерти стольких землян. Нэзу нужно было остановить, и ради этого Дрэйперу пришлось пожертвовать жизнью, или же не пришлось, поскольку теперь Август уже не был так уверен в его смерти. Во всяком случае, Нэза уж точно не дожила до нынешних событий, но отчего-то… Эзра всё равно задался вопросом о том, как бы она поступила, имея на руках всю эту информацию?       — Думаю, это можно устроить. Нужно лишь оглядеться вокруг, поискать получше, — загадочно протянул Карлхайнц, вновь прочитав мысли Августа, но никакой другой конкретики давать явно не собирался. Нэза не так проста, это верно, и она несомненно многое оставила после себя, однако стала бы она оставлять… свою копию? Не исключено. И если даже Пеоль не располагала чем-то подобным, то оставался только один вариант. Сын Нэзы. Любопытно, только вот Эзра и близко не представлял, в какую сторону копать, а гоняться за призраками у него не было ни времени, ни возможности. Тем более вряд ли этот человек будет приятным в общении и охотно согласится сотрудничать. Если бы хотел, то сделал бы это намного раньше и помог… избежать многих жертв.       — Неужели у неё не было ни единого шанса? — поинтересовался Август, который по-прежнему никак не мог перестать думать об Эстианне, ведь и по сей день винил себя в её смерти. Её конец предопределила Нэза, и предопределила самым жестоким образом, однако всё это можно было предотвратить заранее! — Ты ведь сказал, что навохаани полезны для людей, и способности ты раздавал для того, чтобы переписать судьбы. Так почему нельзя было спасти её?       Теперь же пришла очередь Карлхайнца тяжело вздохнуть и уже привычным жестом убрать руки за спину. И снова на пастельных красках заиграли блики, показывая силуэт совсем маленькой Май, окружённой горой игрушек, тогда как в другой части ниши показался и сам маленький Эзра, которому было разрешено играть только с несколькими подаренными Рихтером, с одними и теми же, из года в год. Он был неприхотлив, но всё же…       — Каждую расу Всемать создавала с любовью и наделяла её уникальными чертами, желая наполнить Вселенную жизнью, что полна красоты и разнообразия. И всё это не для того, чтобы вы… смешивались, — укоризненно подметил Карлхайнц, ненадолго прикрыв глаза. — После смерти оболочки звёздная пыль отправляется наполнять жизнью другую, а ваши души и воспоминания должны слиться воедино с Вселенной, ведь только так Всемать сможет их увековечить, сделать частью себя и заложить в основу чего-то нового. Одно начало — один путь, одна ипостась, один ведущий к воротам мост, охраняемый вашим извечным проводником и никем более. Безупречный порядок, так всё устроено. И именно по этой причине два разных начала, две разные сущности никогда не смогут переплестись в единую дорогу.       — Но если это всё-таки происходит, то… что тогда? — Август и сам не ожидал, что его голос дрогнет, однако чужие слова настораживали, даже пугали. Он ведь не выбирал рождаться таким, и его с Ихвой родители бы никогда так не поступили, не будь на то острой нужды. За что ещё им предстоит расплачиваться?       — Возможность смешиваться возникает нечасто, я бы даже сказал, что это большая редкость, многие факторы должны сойтись, но когда это всё-таки происходит, то после смерти ваши души навечно застревают в бесконечной пустоте. Кто-то наблюдает оттуда за смертными, кто-то находит себе компанию, однако после пары тысяч лет даже самые стойкие начинали угасать и терять остатки рассудка, но их мольбы и крики так и остались неуслышанными, растворяясь в небытие.       — И с этим ничего нельзя сделать?       — В том месте хозяин не я, а Всемать. И если бы я мог с ней поговорить и попросить за всех смертных, попавших туда не по своей воле, то я бы всенепременно это сделал, но такой возможности у меня нет, потому что это тоже часть нашего наказания за содеянное. Мы должны полюбить смертных такими, какие они есть, а не видеть в них лишь оружие, которое можно скрещивать друг с другом в поисках большей силы. Но зато теперь ты в полной мере можешь осознать важность моей миссии. Спасти нужно не только будущее, но и прошлое, — предельно серьёзно заявил Карлхайнц, и это действительно многое проясняло и одновременно усложняло. — Но своим принципам я остаюсь верен: смертные решают за себя сами, я не стану вмешиваться, разлучать их или намеренно прерывать эти пагубные циклы, однако если все перипетии судьбы ведут к плохому исходу, то я предпочту ему последовать, для общего блага.       Эзра растерянно отвернулся, ведь в мыслях сейчас царил полный беспорядок, а представление о мире в очередной раз ощутимо пошатнулось, и ведь привыкнуть к этому ну никак не удавалось. Эстианна с уважением относилась к наследию своей семьи и её культурным особенностям, так что она обязательно бы завела детей самостоятельно. И лучшее, что мог сделать Карлхайнц, это позволить всему идти своим чередом, чтобы помочь хотя бы людям избавиться от этого вынужденного проклятия. Исход трагичный, но иначе эту цепь не оборвать, и всё это вызывало такое противоречивое, гадкое чувство. За себя Август был спокоен: детей он заводить не собирался, да и Ихва вряд ли станет, а провести вечность вместе с братом, возможно, будет даже не так ужасно. Почему бы хоть раз не побыть оптимистом? Однако… на ум сразу пришёл недавний разговор с миз Кален, которая по секрету рассказала, что у неё будет мальчик, и радостно щебетала о том, каким замечательным старшим братом будет Эзра. Тогда он смутился, но глубоко внутри был счастлив, хотя теперь же это воспринималось совсем иначе. Август замешкался, но всё же посмотрел своим самым красноречивым и недвусмысленным взглядом из возможных на Карлхайнца, на что тот лишь поджал губу и утвердительно закивал.       — Да, это было ожидаемо. Впрочем, так уж ли это теперь важно? — он принял это довольно спокойно, отчего Эзра закономерно насторожился только сильнее. — Навохаани могут разглядеть ваш потенциал, пощадить и присоединить вас к своей империи, а могут счесть одно существование людей оскорбительным для своего вида и истребить всех до единого, и тогда всё закончится в любом случае.       Карлхайнц говорил об этом так невозмутимо, но в его интонациях всё равно проскальзывало что-то светлое, обнадёживающее. В конце концов, именно он превратил навохаани в захватчиков, которые распространяли своё влияние подобно инфекции, что заражала планеты и выкашивала народы, он осознавал долю своей вины, но и выступить против них уже не мог. Однако как и раньше стоять в стороне, пуская всё на самотёк, он тоже отказывался, словно люди… и вправду смогли по-особенному повлиять на него. Присутствие Карлхайнца среди людей это, возможно, единственная причина, которая до сих пор сдерживала навохаани, но длиться вечно это не будет. Карлхайнц выигрывал время, давал шанс, и им нужно было воспользоваться для того, чтобы успеть предпринять хоть что-то. Если бы надежды не оставалось, то Август бы не оказался сегодня здесь и не узнал бы всей этой информации. Ответ был, был скрыт между строк, затерян в словах и подтекстах, замурован в стенах и развеян по ветру. И Эзре нужно было отыскать его до того, как станет слишком поздно.       Однажды навохаани придут и направятся они прямиком к мистеру Андэсу и Рэймонду, которые предусмотрительно отрезали от власти как можно больше людей, чтобы никто не посмел вмешаться в переговоры, благополучный исход которых и так будет висеть на волоске. И если бы Дэмиар был здесь, то он бы обязательно разразился тирадой о том, что Рэймонд специально «заделал» миз Кален ребёнка, чтобы перетянуть её саму и её способности на свою сторону, ведь приоритеты в такой ситуации явно сместятся, и непременно бы добавил, что за их ребёнка необходимо «поставить свечку», чтобы это ни значило, но Август по-прежнему был уверен, что всё куда приземлённее. Как минимум, мистеру Андэсу другие покровители доверяли несмотря ни на что, доверяли больше, чем кому-либо, и в любом случае сделают так, как он скажет, однако даже у Эзры не возникало никаких сомнений в том, что главная проблема — это Рэймонд. Он куда более циничный, жестокий, расчётливый и ставящий на первое место исключительно своё благополучие и свои интересы. И если появится возможность торга или обмена на выгодных для него условиях, то он непременно ею воспользуется. Только вот… Рэймонд ведь мог поступить так и раньше, позволив Трискелиону победить, но смерть Май заставила его всё переосмыслить и изменить своё решение. Кто сказал, что нечто подобное не произойдёт и сейчас? И хватит ли этих домыслов для того, чтобы поверить в искренность его намерений?       И в противовес этой туманной неопределённости выступала Сентябрь. Она видела варианты будущего, знала больше, чем кто-либо, поэтому не позволит миру, который она так любила всем сердцем, разрушиться на её глазах. У неё был план, и пусть Август ещё не знал его досконально, но даже упрямому и непреклонному Ихве общих очертаний хватило для того, чтобы довериться Пеоль и пойти за ней. И говорило это в первую очередь о том, что в планы входило не только спасение людей, но и лавидиан, и это, на самом-то деле, отчасти склонило выбор Эзры в этом направлении. Хотя не стоило забывать и о том, что Сентябрь всё ещё была юна и неопытна, из-за чего могла переоценить свои возможности и совершить непоправимую ошибку. И как бы не обернулась ситуация, в одном Август мог быть уверен точно: прямого столкновения двух сторон не избежать.       Эзра находился на распутье. Он мог поставить всё на чёрное, проявить благоразумие и довериться более зрелым, рассудительным покровителям во всём разобраться, не вмешиваясь и не путаясь у них под ногами. Тем более мистер Андэс и Рэймонд и сами на какую-то часть навохаани, игнорировать это преимущество было нельзя, ведь, возможно, только по этой причине их двоих воспримут всерьёз и только их станут слушать, что позволит именно им подобрать правильные слова и обернуть ситуацию в пользу человечества. Или же Август мог поставить всё на красное, рискнуть абсолютно всем, занять сторону Пеоль и помочь ей осуществить задуманное, потому что она точно не предаст, не будет искать личной выгоды и позаботится обо всех, о ком только сможет. Когда-то Карлхайнц положился на покровителей и в особенности на Флэзо, который и сейчас мог внести существенный вклад. С другой же стороны, Карлхайнц даровал Сентябрь столь могущественную способность предвидения явно не просто так, и теперь могло настать её время вершить историю. Эзра откровенно недолюбливал азартные игры, как и связанные с ними аналогии, но сейчас они подходили как нельзя лучше. Общение с Октябрём всё же сказывалось. Хотя благодаря этому Август узнал, что существовал ещё и крохотный шанс попадания на «зеро».       — Неужели нет третьей стороны? — обессиленно прошептал Эзра, почти что в пустоту, ведь не особо рассчитывал на ответ. Карлхайнц не станет помогать в открытую, не назовёт правильный вариант, но, судя по задумчивому выражению его лица, он таки решил дать маленькую подсказку.       — Я бы не назвал это «третьей стороной», потому что она не способна вмешаться самостоятельно, это скорее… союзник, к которому ты сможешь обратиться за советом, — Карлхайнц продолжал говорить загадками, разгадать которые Августу было не под силу. Речь шла всё о том же таинственном сыне Нэзы, но Эзра правда не представлял, как его отыскать. Круг его общения был очень узким, и у Августа не получится резко его расширить, не вызвав подозрений покровителей, которые отслеживали каждый его шаг. Если только… не сделать это через кого-то, кого-то надёжного, кому Эзра доверял, и кто обязательно сможет сохранить всё в секрете.       Через пару дней они всей командой соберутся у Дэмиара, и Ксаю он вполне мог позвать не только с благими намерениями, но и с целью опять втянуть её во что-то. Однако Ксаю Август даже не рассматривал, как и Сарису, которую не хотелось лишний раз тревожить и подвергать стрессу. Джуна он не знал от слова совсем, да и тот в любом случае займёт сторону Ноября и, соответственно, сторону покровителей, а вероятность того, что Март расскажет что-то Рассвет, была довольно высока. Хранить секреты Апрель не умел, а с Октябрём Эзра и без того был слишком близок, поэтому заиметь ещё одну точку соприкосновения будет недальновидно. Если сказать Январю, то узнает Декабрь, а если Июнь, то Февраль, и при любом раскладе правда всплывёт наружу. Иными словами, напарники — не вариант. Ещё Август мог попытаться втайне от всех поговорить с Рафаэлем, поскольку к нему он не испытывал того же негатива, который теперь испытывало большинство остальных. Да, он поступил не лучшим образом и многое недоговаривал, но ведь и сам Эзра не лучше и уже не будет лучше, потому что с этого момента ему тоже придётся врать всем и обо всём. К тому же Рафаэль нередко вставал на сторону подопечных и заступался за них перед покровителями, входил в положение и руководствовался здравым смыслом, а не слепым подчинением. Кто угодно бы мог сказать, что это безумие, и что он обязательно передаст всё покровителям, но всё-таки чутьё подсказывало Августу, что… попробовать стоило.       Ещё один приглушённый вздох, и глаза снова обращены к нише. Мягкие очертания Земли, воздушность окутывающих её облаков, синева её бескрайних океанов, пышная зелень лесов, яркая вереница огней, что всё ещё наполняли крупные города. Эзра вскользь прикоснулся к своему пальто в области груди, где во внутреннем кармане, у самого сердца, лежала перламутровая ракушка, а рядом с ней была та самая подаренная Сентябрь фенечка с символом дикой лошади. Жажда общения, приключений, новых эмоций и желание познать мир вокруг, ведь дикая лошадь рождена быть свободной, а не чахнуть в неволе. Август и вправду слишком долго увядал взаперти, а теперь перед ним открылось столько возможностей, которые он так боялся упустить безвозвратно. Эзра поднял голову и устремил взгляд вдаль, туда, куда утекали ветви дерева, отправляясь навстречу неизвестности, чтобы положить начало стольким удивительным мирам. Каждая планета особенна и неподражаема в своей красоте, как и населяющие её расы, однако испытания на долю каждого выпадали разные. Хотя можно ли было назвать естественный ход вещей «испытаниями»? Карлхайнц просто оказался достаточно неравнодушным для того, чтобы не бросить людей и в особенности своего сына в трудную минуту. И всё же…       — Предопределённость, стечение обстоятельств, предназначение, неотвратимость. Из чего складывается судьба?       — Если бы ты в тот день не сбежал один, а пошёл спасать своего брата, то я бы не стал тебя останавливать. История бы сложилась совершенно иначе, но так, как захотел в тот момент ты, дорогой Эзра. Для одних — конец, а для других — новое начало. Вас могут истребить, всех до единого, однако те частицы звёздной пыли, что вдыхали жизнь в вас, могут вдохнуть её заново в ином месте, создав невиданной ранее силы расу, которая положит конец не только империи Наво-Хаани, но и армиям всех моих братьев и сестёр, благодаря чему навсегда воцарится мир. Не существует однозначно плохих или однозначно хороших исходов. Вселенная стремится к балансу, независимо от наших с тобой желаний, усилий и намерений, — пояснил Карлхайнц, со свойственной ему деликатностью, после чего протянул руку к Августу и бережно пригладил тёмно-синие волосы, тем самым заставляя посмотреть на него. — Делай то, что считаешь правильным, поступай по совести, а не пытайся угодить всем силам во Вселенной, ни у кого ещё это не получилось.       — Сколько нам осталось? — прямо спросил Эзра, неотрывно смотря на чужое лицо, следя за реакцией и ловя каждое движение, словно по-прежнему не оставлял попыток углядеть намёк хоть в чём-то.       — Они не придут ни завтра, ни послезавтра, ни через полгода, ни через год, может быть даже ни через два. Немного времени ещё есть, — отрадно заверил Карлхайнц, путь и сам прекрасно понимал, что это лишь капля в море. Два года — это мало, очень мало, но это всё ещё щедрый подарок судьбы, которым нужно было распорядиться с умом. — И пообещай мне прожить их в радости. Гуляй по красивым местам, паркам, заповедникам, посещай музеи, театры, рестораны, найди хобби, что зажжёт в тебе искру, общайся с замечательными людьми, которые будут делать каждый твой день особенным, и люби того, кто поселится в твоём сердце глубже всех. Жизнь ведь такая потрясающая, разве нет? — с неизменной улыбкой произнёс Карлхайнц, продолжая ласково перебирать пряди, и зачастую Август не находил чужие прикосновения приятными, но сейчас они и вправду действовали успокаивающе, помогая привести мысли в порядок.       Эзра приоткрыл было рот, но… так и не смог действительно пообещать этого. Карлхайнц осознавал, какую ношу возложил на Августа, и не хотел, чтобы тот низвёл всю свою жизнь к спасению чужих, совершенно позабыв о себе и своём благополучии. Вселенная стремилась к балансу во всём, Эзра прекрасно усвоил этот урок, однако его собственное счастье всё же могло немного подождать. Самую малость, совсем чуть-чуть.       Внезапно поднялся прохладный ветер, отчего поверхность воды покрылась неспокойной, дрожащей рябью, а искрящиеся звёздные пылинки закружились вокруг, разлетаясь в разные стороны. Порывы подхватывали плащ Карлхайнца, развеивая как плотную ткань, так и длинные, пепельно-розовые пряди. Августу захотелось отстраниться от чужой руки и поправить собственные растрепавшиеся от ветра волосы, но неведомые силы заставляли его стоять на месте и продолжать смотреть на Карлхайнца.       — Каково твоё желание?       — Я хочу защитить всех, кто мне дорог, — без колебаний ответил Эзра, заглянув прямо в подсветившиеся карминовые глаза напротив, и лишь спустя пару секунд ощутил лёгкое, почти что невесомое прикосновение к своему лбу.       В память один за другим, подобно резким, ослепляющим вспышкам, стали врезаться воспоминания. Расплывчатое лицо матери, первая улыбка брата, маленькая комната в лаборатории, первый эксперимент, первая игрушка, первый тёплый взгляд Рихтера, день побега, первое убийство человека, встреча с миз Кален, первое задание с Мией и Фией, знакомство с напарниками на новой базе, благотворительный вечер, разговор с Ихвой, блокнот с посланием, комната Юрэна, шумный фестиваль, подарок Пеоль, смерть Эстианны, раскрытие перед Мичи, ночь с Дэмиаром, бой с Кёлем, поцелуй с Циантом, последний вечер на Земле, нападение в замке, сражение вместе с командой на старой станции и предательские сомнения перед тем, как поднять руку. Чёткие картинки, смутные образы. Они всплывали спонтанно, сменялись стремительно, пока окончательно не слились в один сплошной белый шум.       Август опомнился, моргнул несколько раз и принялся растерянно оглядываться вокруг. Лестница, лифты, длинный, светлый коридор с дверьми и панорамные окна с видом на вечернюю колонию. Жилой комплекс, обычный жилой комплекс. Эзра медленно подошёл к стеклу и начал пристально разглядывать район, довольно быстро приметив уже знакомый спортивно-развлекательный центр, а среди высоких зданий мельком проглядывались пёстрые голограммы океанариума.       Голову словно окутывал туман, но при этом сознание всё равно постепенно прояснялось, пытаясь восстановить недостающие по какой-то причине фрагменты. И только получше рассмотрев своё отражение в стекле, Август тут же испуганно застыл на месте и, обернувшись, ещё раз оглядел коридор, выискивая глазами камеры, после чего суетливо задрал рукав пальто, вывел проекцию экрана на ладонь и начал искать расположение того самого храма на карте, с целью сопоставить его с нынешним. Эзра специально проверил время, когда переступил порог храма, и хорошо его запомнил, а чтобы добраться до этого жилого комплекса ему потребовалось бы примерно минут двадцать пять. И не менее обескураживающим был факт того, что… столько же и прошло. К тому же пройденный по карте маршрут показывал, что Август проделал этот путь самостоятельно, на своих двоих, но почему же он тогда совсем этого не помнил?       Эзра отключил экран, закусил губу и аккуратно прикоснулся ко лбу чуть дрожащими пальцами. Очередная вспышка мигом расставила всё по своим местам, паника сменилась облегчением, а оно, в свою очередь, нервным смешком, совершенно несвойственным Августу. Он вновь прильнул к стеклу, положив на него руку и уткнувшись в холодную поверхность лбом, растворяясь в находящихся по ту сторону ярких, праздничных огнях. О многом предстояло поразмыслить, однако именно сейчас захотелось отвлечься, выкинуть из головы все переживания и не думать ни о чём, за исключением одной незначительной мелочи. Что Эзра здесь делал? Можно было ещё раз проверить экран и удостовериться наверняка, но что-то подсказывало, что в этом вовсе не было необходимости.       Простояв так ещё какое-то время, Август отстранился от окна, поправил пальто, пригладил свои светлые пряди и не спеша направился вдоль коридора. Было тихо, но острый слух Эзры улавливал голоса, детский смех, лай собаки и мелодичную, заводную музыку с новогодними мотивами. Отовсюду исходила жизнь, которую проходящий мимо Август неумолимо пропускал через себя, сливался с ней воедино и становился полноправной её частью. Очень странное, пробирающее по мурашек чувство, которое Эзре ещё ни разу не доводилось испытывать ранее.       Август остановился напротив последней двери, поднял руку и, немного замешкавшись, всё же дотронулся до сенсорной панели на стене. Приглушённый сигнал, и несколько мучительных секунд. Раздались приближающиеся шаги, а в нос ударил ароматный запах пасты в сливочно-томатном соусе. Дверь плавно отъехала в сторону, отчего кроткая, едва заметная улыбка сама собой появилась на губах Эзры.