Любовь даэдра

      Этот разговор произошёл уже поздним вечером, когда все слушатели разбрелись по делам, а баян уплетал честно заработанный ужин и отмачивал натруженное горло добрым мёдом.       К сказителю подсел молодой парень из местных:       - Баян, баян, скажи, а что, Няко действительно смогла превратиться в кошку, или нет?       Вытерев рукавом губы, баян мягко улыбнулся и ответил:       - Как знать? Может и смогла.       - И что, они с тем каджитом жили вместе? Долго и счастливо?       Баян пристально посмотрел на собеседника. Это был совсем молодой ещё парень с едва поросшим щетиной подбородком. В глазах его скрывался омут мечтателя, возможно столь же оторванного от своей реальной жизни, сколь была когда-то и сама Няко.       Баян улыбнулся:       - Думаю, да.       - Послушай, баян... - парень отвёл взгляд и как-то внезапно замялся. - А бывало такое... ну, чтобы призывали не животное, а... там... ну... друга, или ну... подругу...       Он совсем засмущался, а баян хитро улыбнулся в ответ:       - Ох, не детскую тему ты поднял, ох, не детскую...       - Но всёж-таки, что? Бывало? - оживился парень.

***

      Как люди понимают, что влюбились? Как ищут и находят того, в кого влюбляются? Умеют ли они это в действительности делать?       Когда-то давно-давно, задолго до рождения Няко, жил-был в далёком, но не таком уж далёком отсюда, Морровинде некий телваннийский волшебник.       Ты когда-нибудь слышал о доме Телванни? Волшебники этого дома очень не любят вторжений в своё "личное пространство". Они живут в высоких башнях, в которые нельзя просто так попасть. Нужно уметь летать, представляешь? Вот ты умеешь летать? И я не умею. Нам с тобой в телваннийскую башню было бы не попасть... Ну да неважно.       Телваннийские волшебники окружали себя только самыми приближёнными слугами, родственниками, или вовсе жили в одиночестве, как наш герой. Говорят, телваннийцы нередко выживали из ума по этой причине. Становились эксцентричными, или просто сумасшедшими. Как знать, может и нашего героя постигла, в действительности, та же участь.       Так или иначе, он жил в заброшенной велотийской башне где-то посреди дикого Эшланда, в полном и абсолютном одиночестве. Он был мастером школы колдовства, разбирался в даэдра и атронахах лучше, чем ты в посевных заготовках. Его покой сторожили алчущие и даэдроты; если нужно было сдвинуть шкаф, он призывал огрима; в общем, все его бытовые потребности обеспечивали призываемые им существа. Говорят, он даже кушал призванной даэдрической вилкой.       Все бытовые потребности, кроме одной...       Он долго готовил это заклинание. Он знал, что если ошибётся, то наверняка умрёт. Важно было всё: и срок действия заклинания, и характер повиновения призванного существа. Неважных мелочей в этом деле не было.       И он сделал это. Одним вечером он совершил таинство, призвав венец своего искусства. Посреди спальни возникла золотая святоша - самая могущественная младшая даэдра под личиной... женщины.       Она смотрела пустым взглядом сквозь своего временного господина. Казалось, даже лёгкое движение её позолоченного тела порождало едва уловимый скрежет металла. Она дышала чистой, великолепной силой - могуществом за гранью понимания смертных. Она ждала, как неминуемая кара. Ждала, когда господин прикажет кого-то уничтожить. Но господин ничего не приказывал, и она просто стояла.       Он шагнул к ней. Поступь его была неловкой, трепетной. Не знаю, сколько ему было тогда лет, но он краснел как молодой неопытный отрок. А она совершенно не понимала, чего он от неё хочет. Характер заклинания, как он и предполагал, позволил ему прикоснуться к ней. Она не сопротивлялась. Её прекрасно сделанные доспехи не скрывали только часть плеча ниже полудрона и зону декольте. Он прикоснулся сперва к плечу. Её кожа была холодной как металл, но мягкой, как живая плоть. Он обошёл вокруг неё и к некоторому удивлению обнаружил ремни, которыми кираса крепилась на её статном теле. Он начал расстёгивать ремни.       Она не сопротивлялась.       Один за другим он освободил все крепления и, нежно придерживаемая его руками, кираса с бордовой бархатной подбивкой распалась на два сегмента, обнажив её божественной красоты тело. Чёткие, будто нарисованные линии мышц на её животе, на её крепкой спине выражали удивительную гармонию силы и женственности. Будто отлитые из чистого золота плавные линии её талии плавно перетекали в бёдра, а затем игриво скрывались в латных пластинах нижней части доспеха. Полудроны, крепившиеся к кирасе, обнажили её могучие и в тоже время изящные плечи, одно легчайшее движение которых уже поражало воображение своей необъяснимой красотой. Он снова обошёл вкруг неё, ведя пальцами по её телу, как по мраморному изваянию богини. Её грудь оказалась неожиданно пропорциональной её телу: была не слишком большой, чтобы мешать в бою, но и не "отсутствовала", как он готов был предположить.       Он замешкался на секунду, но она не шелохнулась. Тогда он рискнул дотронуться до её груди рукой. Она прекрасно помещалась в его ладони и доставляла то самое, первобытное, непонятное даже великому волшебнику удовольствие.       Она не шелохнулась.       Он начал массировать её грудь, затем коснулся её талии, провёл ладонью, уже без стеснения, по животу, по плечам, коснулся спины. Мышцы её безупречного тела играли под его пальцами.       Она не шелохнулась.       Только тогда он набрался мужества посмотреть ей в лицо.       Она была холодна, как бесчувственный металл. Её взор как и прежде смотрел сквозь него. Она ждала команды к бою, и даже сейчас, с обнажённой грудью и лишённая кирасы, готова была броситься в драку и разорвать врагов господина на части... Но только до тех пор, пока действует заклинание...       Он снова опустил взор...       Нашлись ремни и на поножах, на гульфике и кольчужных шоссах. Как и кираса, все её доспехи, хоть и подбитые бархатом, были одеты на голое тело. Он чуть не потерял сознание от удовольствия, когда обнажил её бёдра. Ему не приходилось видеть ничего столь идеального за всё свою, возможно очень не короткую, жизнь. Талия, линии умеренно широких бёдер, плотные мышцы ягодиц и волшебные ноги. Истинно волшебные ноги, будто лично выточенные богами для своего совершеннейшего оружия.       Она оказалась... анатомически корректной с "человеческой" точки зрения, чего он тоже, в общем-то, не ожидал. Он продолжал прикасаться к ней во всех местах, каких счёл нужным (то есть, во ВСЕХ), меж тем наблюдая за её реакцией и насыщая собственную похоть.       Она... вздрогнула в какой-то момент. Волна того, что он счёл "удовольствием", прокатилось по её телу. Анатомическая реакция, которой он цинично ждал, последовала за этой волной. Он улыбнулся. Значит всё, что он задумал, получится, хоть он и не верил в это до последнего.       Можно ли назвать его бессердечным насильником, положившим неспособную сопротивляться "куклу" в свою кровать?       Да, наверно, можно.       Считал ли он себя таковым?       Не знаю. Может и нет. Может в его уставшем разуме всё это виделось немного иначе.       Меня, если честно, и как это ни странно, больше интересует, о чём в тот момент думала она. Но этого нам узнать не дано.       Неприлично, наверно, рассказывать об этом, но насколько я знаю, он получил в ту ночь такое удовольствие, о каком большинство мужчин не имеют даже представления. В какой-то момент ему даже показалось, что тепло его собственного тела согрело металл её холодной плоти, и она стала отвечать ему своим теплом. Он готов был ручаться, что и она получала удовольствие, хотя она этого не показывала, да и откуда ему было знать?       Он умудрился уложиться в срок и, повинуясь какому-то своему непонятному наитию, одел её обратно во все доспехи, что снял своей рукой, с той же тщательностью, с какой они изначально были надеты.       Она не шелохнулась.       Он успел взглянуть в её безучастные глаза и запомнить её, вообще-то, очень красивое лицо, хоть и лишённое каких-либо эмоций, хоть и не отличимое смертным от лица любой другой золотой святоши.       В следующее мгновение заклинание завершило свое действие, и она растаяла в воздухе, вернувшись в свой план бытия. А он остался в своём. Печально вздохнув, он направился заниматься своими повседневными делами, ведь уже наступило утро.       Если бы этим всё закончилось, возможно этот рассказик просто включили бы в какой-нибудь сборник похабной литературы, и благополучно забыли бы о нём.       Но это был не конец.       Наш волшебник с той ночи потерял покой. Не мог ни делать ничего, ни думать ни о чём, кроме неё... Глупо ли? Ох, ручаюсь, себя он чувствовал волшебнейшим гуаром. Но было уже поздно. Его сердце было околдовано. Я сам не волшебник, нигде не учился, не знаю, может это был злополучный побочный эффект его заклинания, причиной которого стала таки закравшаяся ошибка. Как знать?       Не прошло и семедница, как он повторил призыв.       В точности.       И всё повторилось вновь.       Новая золотая святоша также появилась, была как две капли воды похожа на предыдущую, она также безучастно глядела сквозь него, также не сопротивлялась, была столь же божественно прекрасна и... его ощущения, что ей это тоже нравится, также повторились. А он в тот момент, наконец, понял, что сходит с ума, ибо иного объяснения получаемому удовольствию он найти не смог.       Они провели вместе ночь, и он утонул в своих ощущения, потерял бдительность, как маленький мальчик, как неопытный колдун-ученик, неспособный справиться с собственноручно призванным скампом. Он уснул, забылся, растаял в своём восторге...       Утром он очнулся, и через долю секунду осознал свою ошибку. Потеря бдительности для волшебника - верная смерть.       Она лежала рядом... По-прежнему полностью нагая, золотые волосы нежным хаосом обрамляли её безучастное лицо, руки она сложила на животе, а одна нога была полусогнута в колене. Совсем как человек... Она смотрела куда-то в потолок.       Волшебник шумно выдохнул с облегчением. Если она всё ещё здесь, и его пока не выпотрошили, значит заклинание ещё действует, и он спал не так уж и долго. Повезло.       На автомате, чтобы подтвердить свои и так очевидные выводы, он глянул на песочные часы...       Песка в верхнем сосуде не было... Заклинание перестало действовать и, возможно, давно.       Он весь внутренне сжался, приготовил заклинание изгнания и начал медленно сползать с кровати.       Она повернула голову, и взглянула на него. Именно на него, а не сквозь него как прежде. Он застыл. В принципе, пока она была без оружия, он вполне мог успеть прочесть заклинание изгнания, но с той же вероятностью она могла успеть свернуть ему шею голыми руками.       Ничего не происходило около минуты. Он не решался прочесть заклинание, а она застыла, как изваяние. Он вдруг позволил себе вглядеться в её глаза... Они ничего не выражали, ни ненависти, ни агрессии - привычное ничего, но она совершенно определённо смотрела на него. Он, как дурак, расслабился.       В тот же момент она очень медленно встала с кровати и, повернувшись к нему спиной, пошла к своим доспехам, сваленным, как и в прошлый раз, на полу.       Повинуясь той же прежней придури, он направился за ней, и помог ей, как и прежде, одеться. Как и в прошлый раз, он глянул ей в лицо, и она ответила взглядом, будто вдруг стала понимать, что происходит.       Внезапно она что-то попыталась сказать - губы двинулись - но прозвучал лишь скрежет металла. Тогда она взяла свой меч за лезвие так, чтобы удобней было управлять кончиком клинка, под его трепетным взглядом сдвинула полудрон и, только слегка вздрогнув, вырезала на плече крестик: две простые пересечённые линии. Он не совсем понял, зачем. Она поправила полудрон, вернула клинок в ножны, посмотрела ещё раз ему в глаза, и, как и прежде, растворилась в воздухе.       Весь день он был сам не свой... Перепроверил все свои записи, перечитал старые книги о даэдра, особенно те, в которых описана их жестокая и хитрая месть. Он перепроверил формулы своего заклинания, ища там глупую ошибку, приведшую к неожиданным и, что самое страшно, непонятным последствиям. Он сделал всё, чтобы унять свою тоску, но ничего из этого не помогло.       Прошёл всего день - вот столько он смог вытерпеть - и он снова повторил ритуал призыва.       Новая золотая святоша появилась. Как и прежде, она смотрела сквозь него, как и прежде, готова была кого-нибудь убить, как и прежде, не двигалась с места...       Он, не медля ни секунду, сдвинул полудрон...       На плече, будто невзрачный каменный цветок, красовался шрам в форме креста.       Сердце сжалось. Он посмотрел ей в глаза, но она была безучастна. Тогда он совершил поступок, который точно свидетельствовал о его сумасшествии: он посадил её за стол, сам сел напротив, поставил рядом песочные часы и разложил книгу, чтобы скоротать время.       Так они провели ещё одну ночь вместе.       Как только последняя песчинка упала, он трепетно поднял глаза на неё. В общем-то, он понимал, что подписывает себе смертный приговор. Заклинание изгнания он, конечно, подготовил, но сейчас и сомневаться не приходилось, что он не успеет его прочесть ни при каком раскладе.       Она улыбалась. Этого он никак не ожидал. Да, это могла быть часть сложного многоходового плана мести за то, что он её изнасиловал, но... она улыбалась, смотрела прямо на него, и ему стало уже на всё наплевать.       В этот раз она сама начала раздеваться, он только помог. В это утро они были особенно страстны, так страстны, что от них можно было амулеты заряжать.       И в следующую ночь тоже.       Потом они сделали перерыв, но ненадолго.       И ещё много ночей они провели без сладостного сна. И причина тому крылась не в животной страсти, и не в заклинании, а в чём-то ином. В чём-то, что волшебник так и не смог объяснить.

***

      Слушатель весь раскраснелся от смущения, но впитал рассказ баяна до самого последнего слова. А когда он закончился, видно было, как тяжело парню возвращаться обратно в таверну из той далёкой велотийской башни.       - Так... и, что? Они, что, тоже, выходит, жили долго и счастливо, да? - спросил парень, придя наконец в себя.       - Куда "дольше", чем ты можешь себе представить. Любовь даэдра, любовь бессмертного существа - вещь сложная. Жизнь смертного для них - тонкий писк, случайно пролетающего мимо комара. Легко ли полюбить комара, скажи? Та золотая святоша видела смерть телваннийского волшебника, затем была с его сыном, увидев и его конец, затем со внуком...       - Стой, стой, стой, стой!!! - запротестовал смущённый сверх всякой меры парень. - Это что, выходит, она потом со своим собственным сыном, что ли? Ну, того...       - Нет. Конечно, нет. Детей она иметь не могла...       - Так что же тогда, он ей, выходит, изменял? И, выходит, что, сын, значит, родился, и у него что, значит, уже "жена" была? Святоша-то?       - Выходит так...       - Фу, бредятина какая-то... Да и противно... - аж скривился парень. - Слуш, баян-товарищ, а ты меня часом не дуришь? Это всё, правда, было?       - Ну, - философски улыбнулся сказитель. - Как знать? Может я это и выдумал...       - Так что? - даже немного рассердился собеседник. - Это всё, выходит, что, враньё было, что ли?!       Тут баян повернулся к нему и уставился прямо в глаза так, что парень вздрогнул и затих.       - Я рассказал правду, - мягко молвил баян. - А вот верить в неё или нет - дело твоё.       Замолчав, сказитель вернулся к созерцанию остатков мёда на дне своей пинты.       Парень очухался секунд через пять, обиженно уставился на носки своих ботинок, а ещё через пару секунд молвил:       - Да ну, враки всё. Помер тот волшебник - разорвала его та святоша... Или нет даже, того, они не смогли вместе, потому что она не человек. Вот, точно! А вы, милостивый баян, обманываете тут добрых деревенских. Мы, конечно, не образованные, но не настолько...       Парень разулыбался, сделав понятный для себя вывод, но заметив, что баян не стремится продолжать спор, замолчал, а ещё через пару секунд и вовсе счёл за лучшее удалиться.       Проводив слушателя краем глаза, баян вполголоса промолвил:       - Как знать, как знать... правда, Кумин?       Он нежно погладил невзрачное кольцо на пальце. Невзрачным оно казалось благодаря налёту, похожему на ржавчину. Однако, под налётом, если хорошенько присмотреться, можно было различить блеск золота.