Песнь безмолвия

      После своей ночной вылазки он проспал довольно долго. Но всё же сон разжал свои мягкие лапы, и, открыв глаза, он увидел привычную темноту Миражей. Улыбнувшись, он легко соскочил с кровати и подбежал к умывальному тазу. Умываясь, он подумал, что неплохо бы помыться целиком, но для этого нужно было спуститься через люк в коридоре Миражей в Тихие Воды, а сейчас не хотелось этого делать, да и холодно вдобавок. Нет, конечно, в подземелье всегда прохладно, но сейчас уж слишком. Потом, когда будет теплее, можно и искупаться...       Опустившись на колени возле своего ящичка, он достал белую рубашку и надел её — не стоит сегодня ходить совсем как есть, не тот день... Рядом с ящичком лежал холщовый мешочек с плодами ночного похода. При воспоминании о еде у него даже слюнки потекли. Пожалуй, сегодня он устроит себе роскошный завтрак!       Путь до Заклада с драгоценной ношей занял совсем немного. Поставив свечку на стеллаж, он аккуратно положил на полки свои сокровища: сначала сыр, восхитительный и твёрдый, с тёплым запахом, потом хлеб, душистый, мягкий, лучше не найдёшь, это уж точно; последними были яйца — гладкие, белые, аппетитные даже сейчас. Больших усилий стоило сдержать воображение, но всё же он справился и занялся утварью. Маленькая сковородочка, которую он нашёл в Колодках, блестящая и приятная на вид, была на месте. Хворост, который он собрал у Вылета, тоже был на месте, в углу. Он знал, как разжечь огонь, чтобы почти не было дыма, и теперь в углублении пола пылал маленький костерок. На разогревшейся сковородке уже шипело растаявшее масло, а секунду спустя он уже наблюдал за шкворчащим яйцом. Но Закладу разнёсся манящий аромат, заставивший сжаться в предвкушении желудок.       Вскоре яйцо было правильно поджарено и выставлено на пол на своей сковородке — остывать. Он резал хлеб подаренным ножом, а золотистый кусок сыра лежал на краю нижней стеллажной полки, будто ожидая его зубов.       Хлеб с маслом, сыр, яйцо... трапеза была просто великолепной. Он ел не торопясь, откусывая небольшие кусочки и тщательно жуя, будто гурман, пусть гурманам и не кажется божественной амброзией хлеб и поджаренное яйцо. Но для него они были полны всего: хлеб — солнечного тепла и мягкости золотой пыли, яйцо — тока жизни, а сыр — спокойствия. Наслаждаясь, он облизывал пальцы — есть приходилось руками, ведь кроме ножа и сковородочки ничего не было, — и это тоже приносило своеобразное удовольствие.       И в тот момент, когда он, согретый едой, нежился с сладкой задумчивости, к которой его всегда располагала сытость, он услышал стук со стороны Вылета...