Песнь безмолвия

      К походу за едой он подготовился основательно. Он знал, что просто так ничего брать нельзя, нужно непременно что-то оставить вместо того, что взял: так будет честно и правильно. А это означало лишь одно — прежде чем идти, надо запастись меняльными вещами, которые можно оставить.       Этим он и занимался, оглядывая свои сокровища. Может, ключи?... Нет, их нельзя, они ещё могут понадобиться. Нужно что-то полезное, и одновременно такое, с чем он может расстаться. Он задумчиво потрогал камушек с дыркой, кисточки. Нет, не то. Затем, когда он глянул вниз, его осенило — вот оно! Зеркальце, блестящее в свете свечки, ну конечно, как он сразу не подумал. А ещё есть лавандовая бутылочка, чудная, ласково поблёскивающая, ароматная. Но этого всё равно мало.       Он положил вещи в мешочек. Затем, подумав, пересыпал орехи из баночки с крышкой в широкогорлую зелёную бутылку, и взял баночку с собой, уложив так, чтобы в мешке она не звенела, сталкиваясь с вещами. Подобрал упавший орех и задумчиво сунул в рот. На полках поблёскивали ножи, но их отдавать нельзя ни за что. Даже ради еды. И каменного волка нельзя, и... Тут взгляд зацепился за колечко с розовым камнем, маленькое, неуместное тут — кому его носить? Оно тоже отправилось к меняльным вещам.       Этого достаточно, решил он и двинулся ощупью по коридору в Колодки, а оттуда — в Вылет. Вылет был крохотным местечком с решёткой в потолке, которая запиралась изнутри. Туда можно было пробраться через полукруглый лаз в стене, а потом открыть решётку — даже с его ростом это было нетрудно, — и вылезти наверх, в лунную ночь.       Луна смотрела с неба, словно большой добрый глаз. Он закрыл решётку и сел на траву передохнуть, и только тогда холод росы напомнил ему, что он сейчас весь как есть под лучистым взглядом луны. Он поёжился и даже рассмеялся, но решил идти так. До того дома, что он уже видел, было недалеко, и он добежал туда быстро и бесшумно, скрытый деревьями от людей и луны, лишь немного задержавшись возле чудесных кустов черники и наполнив бутылку крупными, тугими ягодами, переполненными соками, блестящих в лунном свете как маленькие чёрные жемчужинки.       Дом спал. Дверь амбара была беспечно приоткрыта, а возле неё дремал большой серый пёс. Услышав шорох, тот приподнял голову, но не залаял, а он смог проскользнуть внутрь. Там было темно, пахло сеном и чем-то прелым. Он почти сразу же увидел то, за чем пришёл — на грубо сколоченном столе, на доске лежала коврига хлеба, разрезанная пополам. Он осторожно отправил половину в мешок, положив взамен колечко. Начало было положено.       В темноте кто-то завозился, зашуршал. Он вздрогнул, но, обернувшись, увидел лишь птиц в клетках. Они беспокойно шевельнули крыльями, но и только. Возле самых дверец клеток лежали яйца, белые и гладенькие, просто загляденье. Он осторожно взял несколько штук и уложил в мешочек, набив его слегка собранным сеном. Вместо яиц он аккуратно уложил в солому зеркальце так, чтобы его было видно.       Последним, что он взял, было настоящее сокровище — большой кусок твёрдого, жёлтого сыра, полузавёрнутый в бумагу. Пах он восхитительно, даже слюнки потекли, запах был пряный и остренький, дразнящий; сыр отправился в мешок, а на его месте воцарилась лавандовая бутылочка. Теперь всё было честно, и можно было уходить.       Серый пёс возле сарая зарычал на него, но негромко. Даже не испугал. Он стоял перед собакой, весь как есть, в облаке своих пушистых волос, залитый светом луны. Не он пятился от пса, а пёс от него.       Это его даже развеселило, и назад он бежал быстро и легко, как оленёнок, дыша ночной свежестью и смеясь от лёгкой силы внутри. Теперь у него есть еда, и он сделал всё так, как надо. А значит, всё будет в порядке.