Песнь безмолвия

      Пока они шли к Миражам, Лар болтал без умолку о чём придётся: о погоде, о каких-то своих делах, о том, как долго его искал, все подвалы в округе осмотрел, даже спускался в катакомбы под старым собором... Голос Лара отражался от камней подземелья, дробился и перекатывался в воздухе, как сотня металлических и стеклянных бусинок.       Он молчал. Он почти всегда молчал, когда Лар приходил. Мог произнести пару фраз, но болтать без перерыва... нет, так он никогда не умел. Даже в Клети он не заговорил, только кричал, удивляясь своему срывающемуся звонкому голосу. Но о Клети думать не хотелось, ведь сегодня счастливый день!       Внезапно накатило ощущение тепла и уюта. Он резко развернулся, встав перед удивлённо умолкшим Ларом, поставил на пол свечу, а затем, не давая Лару времени задать вопрос, подступил ближе и обнял его. Лар улыбнулся. Чужие пушистые волосы лезли ему в лицо, но слишком хорошо Лар понимал момент — этого у него было не отнять. Объятие продлилось несколько секунд, может, с минуту. А затем они продолжили путь в Миражи, и Лар, войдя в маленькую потайную комнатку, снова обрёл прежний задор, рассматривая его сокровища. А он сидел на краю своей постели, подсунув ладони под бёдра. Лар рассматривал вещи, иногда аккуратно их трогал. Вечное молчание друга не было для Лара в диковинку, однако он копил в себе вопросы, на которые нельзя было ответить жестом и кивком. Но для них пока было не время.       Ощущение времени в подземелье было странным. Он привык к этому, а вот Лар, солнечное дитя, просто терялся. Он рассказывал о подсолнечном мире тому, кто не видел этого мира при свете дня, и сам сиял как солнце при своих словах. Его рассказ на середине прервал громовой раскат, раздавшийся наверху — казалось, от него содрогнулось всё тёмное нутро подземелий. По Миражам волной прокатился сквозняк, и пламя свечи агонически дёрнулось, но не погасло, только тени бесновато прыгнули на стенах. А потом пришёл шум — словно задышали могучие лёгкие, и на землю, ощутимые даже через толщу камня, хлынули оглушительные потоки дождя...       Это была буря. Сама земная глубина будто спазмически содрогалась от её силы и натиска, и по каменным коридорам вновь полетел сквозняк, заставляя крошечный огонёк, словно в яростном припадке, бешено плясать на фитильке. И тени сплетались на стенах, и по коридорам расплёскивался запах мокрой земли, листьев и бешеного ветра, дыхание которого долетало даже в миражи. Двое, укрытые от первородной ярости стихии, не могли видеть того, что происходило там, наверху, где ураган гнул деревья и раскачивал столетние дубы; не могли они видеть испуганные лица людей за окнами домов, освещённые сполохами молнии, и слышать рёв скотины в сараях; не могли видеть потоки воды, обрушивающиеся на крыши домов и площади, на дороги и погосты, леса и луга. Ураган терзал сады, и тучи в траурных вуалях проливали свои обильные слёзы...       А в разбавленной жёлтым светом темноте подземелий сидели двое, и буря не могла достать их, укрытых каменной толщей и слоем земли, пусть и могла напугать своим безумным хохотом. Может, если он был бы один, ему было бы страшно... но рядом был Лар, а потому, хоть он и боялся, но не так сильно...       Ведь страх, поделенный надвое — в два раза меньше, правда?