Песнь безмолвия

      Чуть только снадобье остыло, он аккуратно взял котелок за ручку, проверив предварительно, хорошо ли она держится на медных ушках. Ступал он быстро, но осмотрительно — ни за что нельзя спотыкаться и падать, бежать тоже: он может потерять капли драгоценного снадобья, а это непоправимо.       Лар лежал на его постели, тяжело дыша, бедный, загнанный, обессиленный. Лоб Лара был холодным, точно каменный, хотя каждый выдох дышал жаром. Поставив котелок, он осторожно прошёл к шкафчику, взял гранёный стаканчик, поставив свечу на выступ в стене. Присев на край постели, аккуратно зачерпнул из котелка, стараясь не пролить ни капельки, а потом поднёс стаканчик к приоткрытым губам Лара. Приподнял ему голову, наклоняя стаканчик, чтобы совсем чуть-чуть, буквально две-три капли попали в рот Лара. Он не знал, каково снадобье на вкус, но Лар непроизвольно сглотнул, не морщась — значит, оно не горькое. Или не почувствовал...       Он снова наклонил стаканчик, на этот раз чуть сильнее, но так, чтобы не лилось слишком много, тщательно следя за тем, чтобы ничего не пролилось.       Так, медленно, по капле, вливал он Лару в рот ценный состав, пахнущий цинной и древностью. Тот глотал драгоценную влагу, но глаза его по-прежнему были закрыты. Лар был всё ещё в беспамятстве, но постепенно оно переходило в сон — крепкий и спокойный, окончательно забравший Лара в свою власть с последней каплей снадобья, призванного из глубины мира, чтобы спасти его. Теперь Лар спал. Лишь иногда его спокойно-отстранённое лицо хмурилось немного, словно он видел что-то неприятное. Этот сон, он точно знал, будет очень долог — Лар будет ждать в этом сне, как ждёт семя в земле, чтобы прорасти однажды, потянуться к свету и явить миру силу сокрытой в нём жизни. Но семя ждёт год, а Лар прождёт очень долго...       Он вздохнул. Без Лара будет немного грустно, но это ничего. Он ведь знает, что это правильно — а правильное никогда не делает больно. Ведь так нужно, так вращается мир.       Самым трудным оказалось устроить Лара в его новой колыбели — той самой, в Шестерённой (он улыбнулся новому названию, заходя внутрь). Он отдал Лару своё одеяло, чтобы лежать было мягко и хорошо. Вложил в руку ножик-найдёныш — пусть будет рядом. Вздохнул, глядя в спокойное лицо, и один раз коротко прикоснулся губами ко лбу Лара. А потом повернул рычаг.       Мягко покачиваясь, колыбель медленно поплыла вверх под тихий звон металла, среди вращающихся шестерней, пока не остановилась где-то вверху, укрытая нежным шёлком темноты и укутанная в вековую тишину. Он ласково улыбнулся ей вслед и вышел из Шестерённой, прикрыв за собой дверь. Постоял немного, приложив к ней ладонь и глядя в темноту.       Всё будет хорошо. Всё будет правильно.       Этой ночью у него было ещё дело. В тёмный час перед рассветом он вышел наружу, неся с собой кое-что очень важное. В ту ночь многие удивились бы, увидев в ветвях старого лавра тонкую фигуру в облаке летучих рыжих волос — если бы потрудились взглянуть. А если прислушались бы — услышали древний напев, полный нежности и мудрого спокойствия. Он пел дереву, небу, травам и луне, дремавшей в тучах. Он пел для ещё не взошедшего солнца, для семян в земле и капель дождя в небесах.       Обняв старый лавр, он спустился вниз. Вскоре под лавровым деревом, которое так помогло ему, в маленькой земляной ямке недалеко от корней пылал крохотный костерок, возле которого он сидел, пробираемый счастливым ночным холодком.       В костерке догорала чёрная рубашка.