Я выбираю...

-Единственное, что тебе нужно знать о Бонни, это то, что она просто яростно верная. Она сделает всё ради тех, кого любит. -Правда? Вот с этим мы уже можем работать. Значит, ты сделаешь ради Деймона и Энзо всё? Вот совсем прямо всё? Как далеко ты готова зайти? Что если бы нужно было выбрать между ними? Именно этот момент становится точкой невозврата в сознании Бонни. Той гранью, к которой она смогла подойти, не в силах решиться и перешагнуть. Действительно гранью, пропастью в неизбежное, толчком в тартарары, когда твоя прежняя жизнь рушится под натиском настоящего, и всё, что ты можешь сделать, это смириться, расправить руки и ожидать этого разрушительного финала, что расставит всё по своим местам. Финала, почти с предопределённым концом. И всему тому виною выбор. Маленькое, сокрушительное решение, априори жестокое и несправедливое. Гадкое, от которого, она уверенна, вина в любом случае обоснуется на душе тяжким камнем, почти непосильным. Потому что нужно придать, потому что нужно убить, практически самой, практически своими руками воткнуть нож в спину и прокрутить его по часовой стрелке, так, чтобы было как можно больнее. И от этого не убежать и не отказаться, не остаться в стороне и не придумать никакого грандиозного плана, как и всегда, чтобы обойтись наименьшими потерями. Ведь наименьшие потери, это и есть этот сраный выбор. Сибил смотрит Бонни прямо в глаза и ухмыляется так ядовито, как только возможно, губы кривятся и всё, что читается на лице - это победа, это триумф. А на самом дне её зрачков, прямо за радужкой глаз читается безумие, предвкушение. Там пляшут черти. Прямо там, в черноте бездонной, они устроили шабаш. Тогда ведьма и понимает, что надежды нет. Всё будет именно так, как сирена и задумала. Ей слишком привлекательна эта игра в кукловода, чтобы отказываться от такого номера на авансцене. Осталось только подчиниться и сыграть свою роль. Но хватит ли сил? Нет. Это она знает точно, как и то, что небо голубое. Чтобы не произошло дальше, это погубит её, растопчет, сделает своё дело - а именно то, что и задумала Сибил. Потому что Бонни придётся выбирать. Встать напротив самых дорогих её сердцу людей, и ткнуть пальцем, дарующим спасение, в одного из них, как если бы она была Богом, способным вершить судьбы. Один останется жить, другой умрёт. И убьёт его ни Сибил, ни судьба и никто либо другой, а именно она. Верная Бонни Беннет, способная на слишком многое, ради любимых. Всё было куда проще, когда приходилось просто жертвовать собой. В глазах Деймона немая обречённость, смиренность со своим положением и просто шкурное желание выжить. Есть и ещё что-то, смутно напоминающее прежнего Деймона, но это что-то так мало и запрятано так чертовски глубоко, что приходится просто сомневаться так оно и есть, или всё это просто игра воображения. В любом случае он смотрит на неё непростительно мало, чтобы понять и определиться. А Энзо? Ох, её милый, любимый Энзо. У него глаза щенячье преданные, тёплые и слишком осмысленные для человека, которого подчинили своей воле. Его взгляд почти обожающий и твёрдый, как у того, кто борется со своей судьбой, (а это так и есть в отличии от Сальваторе, который опустил руки). И нет ни в одном, ни в другом ничего, что могло бы поспособствовать её выбору. Разве что в Энзо читается немного уверенности, как если бы он знал, что в живых оставаться в итоге ему. В Деймоне этой уверенности нет. Только маниакальное желание обойти злодейку смерть и ад с тем, что его там ожидает. -Один умрёт, другой будет вечность жить во мраке и боли, так что выбирай, Бонни, выбирай, - слова, сказанные напоследок сиреной окончательно выбивают почву из-под её ног, так, что если бы она могла, то обязательно бы рухнула на пол и разрыдалась бы. Вместо этого густой комок в горле, гулко колотящееся сердце и вспотевшие ладони, как доказательство невозможности решения. Как? Ну как она должна выбрать? С одной стороны лучший друг с целым чемоданом совместных радостей и горестей, тёплых и не очень воспоминаний, с другой возлюбленный и три года лучших в её жизни отношений со всеми прилагающимися. С одной стороны человек, бросивший её, с другой всегда близкий и нужный, неизменный, чтобы не произошло. Один эгоистичный, второй преданный. Смирившийся и продолжающий бороться за неё. Выбор должен быть очевидным. -Милая, не делай этого. Тебе не обязательно играть по её правилам, она всё равно сделает так, как она сама задумала, в твоих руках только иллюзия выбора... -Не стоит, Лоренсо, её выбор никакая не иллюзия - Бонни решит кто из вас ей дороже всего, того я и пощажу. Если же не сможет, умрёте оба. Всё просто, - от того, как у Сибил смешинки танцуют в глазах, становится не по себе. Ей придётся потерять либо одного, либо обоих. Либо одного, либо обоих. А ежели одного, то второго придётся самой столкнуть с парапета. И кого, она должна решить в течении пяти минут. Самых судьбоносных пяти минут в её жизни, которые неумолимо утекают от неё секунда за секундой, прямо меж пальцев так, что она не может ухватиться за них и остановить. Только нелепо втягивать носом воздух часто и судорожно, как если бы она задыхалась, сжимать и разжимая кулаки до боли вдавливая ногти в нежную кожу ладони. Метаться взглядом от одного к другому и кусать обратную сторону щеки до металлического привкуса на кончике языка, до тех пор, пока их силуэты не смажутся мутной пеленой слёз перед глазами, готовых скатиться в следующий момент. И никто не в силах остановить это безумие, никто не возьмёт вину на себя. Ни Стефан, ни Кэролайн, затаившие дыхание в стороне, и никто-либо другой. Только она. Одна наедине со своими мыслями и чувствами, желаниями и страхами. Ну как? Никто больше не говорит ничего, позволяя почти гнетущей тишине опуститься на плечи Бонни, думая, что именно молчание поможет определиться. Это даже как-то слишком милосердно со стороны сирены - не мешать, а не нагнетать обстановку своими гадкими речами. Деймон тоже молчит, как и Энзо, смиренно принимая свою судьбу, и на мгновение в голове её проскакивает мысль, что будь Сальваторе в своём и уме и памяти, то непременно решил бы облегчить ей выбор. В этом ведь его натура - геройствовать по-тихому. Извращённо, по-своему, не боясь натолкнуться на ненависть. Наговорил бы ей гадостей, разозлил, расшатал бы нервы, чтобы раздумывать больше и не пришлось бы, чтобы выбор казался простым, пусть и не в его пользу. Она разожглась бы, как спичка в своём праведном гневе, а потом стыдливо бы потухла, потому что поняла бы в чём дело. И тогда груз жалости и невозможности придавил бы её к полу, и предстоящий выбор бы точно выбил весь ведьменский дух и стержень Беннет. Она бы сломалась и сломанной куклой упала бы к их ногам, потому что совесть свела бы её с ума. Так кажется и говорил Деймон её старому заслушанному автоответчику, где-то между обвиняющими сообщениями Джереми. Она прослушала почти каждое от вампира и ни одно от малыша Гилберта. Прослушала и не сказала никому, и даже себе признаться так и не смогла, как слова его мёдом разливались по душе, согревая её в самые несносные дни. И ещё она никому и никогда не признается, что делала так же, когда этот сукин сын оставил её, захоронившись в гробу до возвращения Елены. Нечасто, всего пару раз, чтобы услышать его голос, всегда наорать, выплеснуть свою обиду и злость, обвинить неслушающимся голосом во всех его и так известных ошибках и никогда сказать, что скучает. А потом появился Энзо. Так же нахально и с размахом, как когда-то другой очень несносный вампир. Расположился в её сердце, развалился так широко, что занял чью-то ещё немалую часть и просто остался. Без вечных требований и придирок, без сложностей и упрёков, без ярких ссор, от которых летели бы искры, без противостояния и цинизма и пришедших с ними плохих привычек, без "Бонни ты должна, чтобы Елена...", "для Елены..." и ещё много таких "Елена, Елена, Елена...", без наплевательского отношения и сарказма, без ... хриплого Бон-Бон... и блинчиков. Да. Энзо любить было легче. И так, мало по малу, день за днём, он перебирался к ней в душу всё дальше и дальше, закрывая собой оставленную в ней дыру, баюкая своими тёплыми руками её чувства и тоску, перекрывая дорогим одеколоном запах бурбона и крови, рассказами о своей жизни плоские саркастичные шутки, а привычку блинчиков на завтрак, уроками гитары по вечерам. Он целовал её нежно и бережно, посвящал ей свои песни, исполненные подшоффе, укрывал пледом, сидя на террасе, заваривал чай, когда на душе становилось тоскливо и просто любил. Любил, как никто до этого. Её милый, драгоценный Энзо, такой доступный и близкий, только протяни руку, с его игрой на гитаре и чёрной кожаной курткой, напоминающей что-то совершенно далёкое. И она тоже любила его... Как никого до этого. Ведь так? Значит... Думать больше нечего? В её голове это звучит больше как вопрос, чем утверждение, от чего совесть грызёт её своими острыми зубами настойчиво и болезненно. -Советую поторопиться, Бонни, у тебя осталось меньше минуты, - Сибил вперивается в неё своим взглядом цепко, словно пойманный где-то репейник, а Кэролайн хватается за руку Стефана крепче обычного, но тот даже не замечает этого. Только смотрит и смотрит на брата, будто не может насмотреться. Видимо прощается. Все в этой комнате знают, что он, старший, не жилец. Даже сама Бонни. От того слёзы, стоящие в глазах, всё-таки скатываются обжигающим потоком, крупными каплями прямо к подбородку и дальше по шее. Нет сил их даже стереть. А эмоции всё рвутся и рвутся наружу, припирая лавиной к до нелепости хлипкой преграде из собственного самоконтроля. "Что ж, Деймон Сальваторе, прощай, мой верный друг..." -Я выбираю... - собственный голос неузнаваем в подступающей истерике. Она не может, не хочет, не должна. Стоит там, и захлёбывается в будущих рыданиях, до неузнаваемости коверкая слова, обнимает себя за плечи и плачет, плачет, плачет. Собственноручно заряжает пистолет, наводит на цель и опускает дрожащий палец на курок. И падает таки на колени, закрывая рот рукой, чтобы не взвыть. Кэролайн делает к ней широкий порывистый шаг, но так и не доходит, пойманная Стефаном. Сибил улыбается. -Тик так, Бонни. Тик так. Тик так. Тик так. В ушах звенит, а в горле становится нестерпимо сухо. Она открывает рот, но так и не может сказать ни слово. Мистер обнимашки, блинчики, гитара, плед, домик в глуши, кроссворды, песни про любовь. Мистер обнимашки, блинчики, гитара, плед, домик в глуши, кроссворды, песни про любовь. Мистер обнимашки, блинчики, гитара, плед, домик в глуши, кроссворды, песни про любовь. И так по кругу, по кругу, по кругу, пока всё это зудом не отбивает в виски. Бонни плачет так, что даже не видит, как выглядит Сальваторе, когда она поворачивается в его сторону и говорит одно единственное: -Прости... А потом снова, хоть это и так очевидно: -Я выбираю... Но никто уже не слушает. Сибил хлопает в ладоши на показанное представление, Энзо обнимает за плечи и гладит по спине, успокаивая, Деймон что-то говорит про ад и про то, что он туда не хочет. -Я выбираю... - сирена хмурится, настороженная повторением этой фразы в третий раз, Бонни мягко кладёт свои руки поверх рук своего возлюбленного. Ей нужно сказать это. Самой. Вслух. Без намёков и сожалений. Как это сделала бы любая Беннет - сама вынесла бы приговор нахальному Сальваторе. Просто сказать. Энзо. Я выбираю Энзо. Энзо. Энзо. Энзо. Открывает рот, но ни звука, будто бы кто-то лишил её голоса. А потом тихо, совершенно испуганно: -Деймон, - срывается с языка. Ей хочется, чтобы ей послышалось. Чтобы каждый в этой комнате не был бы вампиром или ещё какой сверхъестественной хернёй и не услышал бы её. У неё и у самой глаза удивлённо расширяется от того чьё имя слетает с губ, но вместе с этим именем, на плечи ложится и некое облегчение, будто бы только в этом и была её проблема. И она испытывает стыд за это. Такой стыд. -Подожди, дорогая, что ты имеешь в виду? - переспрашивает сирена назойливо, но в этот раз Бонни берёт себя в руки, расправляет плечи и, нет, не говорит, что ошиблась, что имела ввиду совсем другое имя, что любит Энзо больше жизни, как и он её, как хотела сказать, а только повторяет уверенно: -Я выбрала Деймона, - мысленно прося прощения у другого дорого ей вампира. Она с болью на сердце не поворачивает головы в его сторону, когда он отходит от неё повержено, не видит боль и неверие на его лице, но и так знает об этом. Знает, что растоптала его чувства, разрушила их отношения и всё, что было между ними. Что они так долго строили. Ей бы кинуться к нему в ноги и вымаливать прощение, но она не может и пошевельнуться, поражённая своим решением. Только мягко разжимает пальцы, когда его ладонь безвольно выпадает из её руки. И молчит. Оглушительно молчит. Нечего больше говорить. Ведь всё, что она могла сделать - это смириться, расправить руки и ожидать этого разрушительного финала, что расставит всё по своим местам. Финала, почти с предопределённым концом. Её жизнь складывается, как карточный домик, поломанный порывистым осенним ветром, холодным, как сам лёд, под названием "Деймон". Боже, как он это делает? Как умудряется крушить её жизнь из раза в раз? Удивляются все без исключения. Керолайн закрывает рот рукой, несогласная принимать решение подруги, как истину, всё смотря на Стефана, как бы спрашивая "Правда?", "Мои глаза и уши не врут мне?". Он кивает. "Правда". Лишь старший Сальваторе не в силах чувствовать больше положенного реагирует блёкло, как и положено тем, у кого проблемы с силой волей и посторонним влиянием на их сознание. Всё, что выдаёт его удивление это недоверчиво поднятые брови. А ведь ему так и служить ей, Сибил, что картинно вытирает с щеки несуществующую слезу. Будет служить и вечность жить во мраке и боли, как она и обещала. "Зато хоть живой," - думается Бонни, и сердце пронзает ноющей болью при понимании кто умрёт вместо него. -Это так трогательно, так искренне, аж слезинка навернулась, - сирена наконец решает отыграть своё вступление, и делает несколько шагов вперёд, гримасничая, - Бедный, никому ненужный Энзо. Никто его не выбирает. Любовь всей твой жизни, оказывается, любит совсем не тебя. Какая жалость, правда? Наигранный смешок слетает с её губ, когда она продолжает, поворачиваясь уже к ведьме. -А ты, Бонни, - пальцы теребят в скучающей манере украшение, когда одобряющая ухмылка скрашивает лицо, - Я тебя понимаю. Деймон хорош, ведь все же это знают? Я тоже выбрала бы его. И уговор, есть уговор, он будет и дальше служить мне. Тебя это задевает, Бонни? -Иди к чёрту, - выплёвывает мулатка с таким количеством ненависти, каким только может. -Фу, как грубо, - говорит Сибил, театрально складывая губы в обиде, - Интересно, а Деймон бы выбрал тебя? Ну, знаешь, если бы я заставила выбирать его между тобой и Еленой. Я, кстати, могла бы это устроить. -Иди. К чёрту. -Хорошо, вернёмся к Энзо, - улыбка белоснежная, такая идеальная, что невольно задумываешься, как ей ещё зубы не сводит, - Я же должна тебя убить, так? Бонни сделала свой выбор, но вот незадача, никто не спросил у меня, чего хочу я. Да, Деймон несомненно будет полезным и верным пёсиком, в этом она не прогадала, но видишь ли. Я решила дать тебе ещё один шанс. Та-да, - она снова хихикает слишком наигранно, и разводит руки в стороны, как бы ожидая чего-то, - Что, никто не будет хлопать? -Чего ты хочешь? - голос его звучит сухо и твёрдо, даже излишне твёрдо, нарочито, от чего ведьма вздрагивает. Ей не по себе от его тона и преувеличенной хладнокровности, явно скрывающей осколки их растоптанных отношений, страданий и предательства. -Ничего особенного. Ты отключаешь человечность, и мы продолжаем сотрудничать, ты остаёшься со мной. Ну как? Славно я придумала? У Бонни отлегает от сердца и кажется дышать даже становится легче. Да. Так. Хорошо. Пусть так, лишь бы жил, только бы жил. Оба жили бы. -Либо так, либо смерть. Подумай сам, Лоренсо, никто тебя не ждёт, девушка тебя предала, выходит и друг тоже. Больше у тебя никого нет. А ты ведь так её любил! И чем она тебе отплатила? Тебе незачем человечность. Только представь - никакой боли, страданий и переживаний. Тебе будет наплевать на неё так же, как и ей на тебя. Соглашайся. -Хорошо, - произносит он почти не раздумывая. На выдохе. И ей, Бонни, хочется подойти к нему. Попрощаться, извиниться. Хотя бы просто посмотреть в глаза своего прежнего Энзо, который всегда был рядом, просто взять за руку и сжать, не осмеливаясь претендовать на что-то большее. Сказать в последний раз "я люблю тебя", хоть он и кинул бы эти слова ей обратно в лицо, если бы мог. Но она молчит. Смотрит во все глаза, но не двигается с места. Только смотрит. Как эмоции покидают его лицо, а морщинки в уголках глаз разглаживаются, как он подходит к Деймону, и тот одобряюще хлопает его по плечу, как Сибил смеётся в последний раз, и они вместе уходят. Уходят, возможно навсегда, два самых близких человека.