Кемосабе

С тихим звоном чего-то металлического на кухне ускользавший всю ночь от Дани сон окончательно растворился, на прощание даже не махнув ручкой. Он потёр заспанные глаза, прислушиваясь, но квартира вновь погрузилась в относительное спокойствие раннего московского утра, такого же тихого, как и ночь, если не считать того едва уловимого, будто колыхнувший занавески ветерок, стона, лишившего его сна. Может быть ему и правда тогда показалось? Старший Чалов поднялся с кровати. Костя и Федя всегда старались вести себя максимально тихо, производя больше шума в процессе игры FIFA, нежели в процессе… ином. И всё же, если стон и был приснившимся ему фантомом, это наводило лишь на одну мысль — находиться с Кучаевым в одном помещении становилось всё сложнее. Он вышел из спальни, неслышно притворив за собой дверь, и вновь до него донеслись звуки с кухни — позвякивание закипающего на плите чайника, шуршание деревянной коробки, в которой они хранили разномастные пакетики с заключённым в них напитком, ароматизированным на любой вкус. Даня без задней мысли заглянул на кухню, первым делом замечая подымающийся пар из кипящего чайника и кастрюльки на плите, а потом… а потом, на мгновение, а может быть и на пару минут, лишившись способности пошевелиться, сделать нормальный вдох, или хотя бы отвести взгляд от выглянувших из-под фединой футболки поясницы и натренированных ягодиц, обтянутых серыми боксерами, когда орудующий на их кухне, похожий на встрёпанного воробья, Кучаев потянулся к верхней полке, доставая с неё сахар. Мда, теперь ему уж точно не избавиться от навязчивых фантазий, в которых Костя обвивает его этими длинными ногами за талию… Парень обернулся, чуть вздрогнув от неожиданности и тут же улыбнулся. — Доброе утро, разбудил? — Утра… — Как-то сипло прошелестел Даня и наконец-то обнаружил в себе способность шевелиться (не исключено, что лишь потому, что футболка вновь скользнула на законное место, прикрыв Косте хотя бы поясницу) и, мотнув для верности головой, добавил. — Нет, сам проснулся. — Хочешь, тебе тоже чай сделаю? Полузащитник не стал дожидаться согласия, быстро сняв с подставки ещё одну кружку и принимаясь разливать по чашкам кипяток. Он поставил одну из кружек перед Даней, и вновь засуетился, шлёпая босыми ступнями по полу, перетаскивая на стол недавно добытый им сахар, ещё две кружки, вазочку с найденным овсяным печеньем и пустые тарелки для завтрака, вероятно, для закипающей на плите каши — завтрак чемпионов. И эта суета… Старшему Чалову хотелось продлить это мгновение до бесконечности, чтобы он ещё не раз приходил с утра на кухню, и Костя предлагал ему чай, разгоняя застоявшийся холод ночи движениями горячего тела, и на нём была бы вовсе не федина, а его футболка, и вместо медленно подтачивающих его здоровье образов полузащитника в этой задравшейся футболке на его кровати, память ещё хранила бы ту реальность, что заставила Костю ночь издать тот самый стон, лишивший его сна. Кучаев неожиданно замер посреди кухни, глядя вниз, на собственную ногу и, оглянувшись назад и убедившись, что не промахнётся мимо стула, опустился на него, сосредоточенно нахмурившись и принявшись ковырять пальцем частично отвалившийся тейп на коленке. — Что такое? — А? — Костя резко вскинул голову, словно тот самый встрепенувшийся воробей, хмурость ушла с его лица, на мгновение сменившись каким-то не то удивлением, не то настороженностью, но растерянность быстро прошла, и лицо тут же озарилось новой улыбкой. — А, да ничего, я с ним спать вчера лёг, теперь вот отклеился… Даня соскользнул со стула, опускаясь перед Кучаевым на одно колено, и, всем своим видом попытавшись выразить лишь невинную заинтересованность, тоже попробовал подцепить пальцем краешек липкой ленты, потянув её на себя. Лента приклеилась намертво, нехотя отдираясь вместе со светлыми волосками. — Ай! — Костя издал шипящее цыканье. Он нахмурился, резко дёрнулся, убирая подальше ногу и потёр пальцами кожу поверх тейпа. — Больно, блин! — Тогда лучше размочить в ванной. — Ответил старший Чалов, и вернулся на свой стул, уверенный в том, что есть средство куда лучше воды и что если бы Костя позволил ему бесконечно целовать свое травмированное колено, то даже не почувствовал боли. Скоро появился Федя, заспанный и лохматый, разбуженный то ли их голосами, то ли сладковатым запахом распаренного изюма в каше. Он прошёл за спиной Кости, мимолётно коснувшись пальцами его макушки, тут же подавшейся назад, и Кучаев на мгновение сделался похожим на здоровущего кота, изогнувшегося вслед за лаской, быстро ускользнувшей, когда младший Чалов занял своё место за столом, потерев след от подушки на щеке и сразу пропав в тёмной глубине крепкого напитка. От Дани не укрылся взгляд полузащитника, который тот бросил на Федю, прежде чем и самому вернуть всё свое внимание завтраку. Тёплый, родной, полный обожания… Он знал. А они знали, что он знает, но… Наверное ему повезло, что по какой-то причине, не считая этих мимолётных взглядов или прикосновений, парни никогда не высказывали даже намёка на свои отношения за пределами спальни. Иначе он просто сошёл бы с ума. _____ Вечер обещал быть приятным. Федя ещё вчера улетел в Грозный на матч с Ахматом, а вот Косте пришлось остаться — со своей коленкой он пока даже в заявку не попадал, не то, что в старт, и сейчас вновь наводил ту самую приятную суету, кольнувшую старшего Чалова несколько дней назад на кухне, перетаскивая в комнату к большому экрану тарелки с едой. Натолкнувшись на Даню в дверях, он бесцеремонно затолкал его внутрь комнаты, бросив «включай трансу!» и в очередной раз понёсся на кухню, скользя в носках по полу. Кожа у Дани горела, плавясь в тех местах, где Кучаев его коснулся, но ничего ему не оставалось, как и правда пойти включить телевизор и найти нужный канал, они ведь не могли пропустить этот матч — играл ЦСКА. Играл Федя. Костя почти не шевелился. Он сидел на самом краешке дивана, чуть склонившись вперёд, лишь изредка дотягиваясь до тарелки, чтобы подхватить с неё что-нибудь пальцами и задумчиво отправить в рот, слишком сосредоточенно наблюдая за мечущимися по изумрудному полотну маленькми фигурками. Даню это устраивало. Он вжался в спинку, оказываясь чуть позади, не замечая того, что происходит на экране и отдав всё своё внимание выпирающим птичьим лопаткам, не скрытым скудной тканью майки. Бледная кожа на них натянулась, натягивая точно так же нервы защитника. Слишком близко, и они совсем одни — настоящая пытка. Пальцы сжались на обивке дивана, заглушая желание поднять руку и прикоснуться к острому плечу. Даня заставил себя перевести взгляд на экран с иронической точностью угадав момент, когда его брата показывали крупным планом. Это слегка потушило пожар в штанах. Игра продолжалась. Что-то случилось на поле, что — старший Чалов не мог сказать, упустив момент, видимо в очередной раз засмотревшись на обстриженный затылок. А вот Костя видел. Он дёрнулся, и как раз тогда, когда занёс руку над тарелкой с попкорном, чтобы взять ещё одну порцию воздушной кукурузы. Рука резко метнулась в сторону, опрокидывая стакан, и ярко оранжевые внутренности апельсинов, называемые соком, лужей растеклись по столу, закапав на пол. Чертыхнувшись, Кучаев подскочил с дивана, поднимая стакан, и пулей вылетел из комнаты, бросая на ходу: — Сейчас! Я за тряпкой! — Эй, Куча! Гол пропустишь! — Даня лишь усмехнулся ему вслед, в отсутствии отвлекающего зрелища вновь уставившись на экран, и как в воду глядел. Его младшей брат пушкой заколотил мяч в ворота соперников. Он с криком вскочил с дивана, не в силах сдержать радостный вопль, вторя громыхнувшему из колонок ликованию фан трибуны. — Кость! Федос забил! — Он посмотрел в сторону двери, ожидая увидеть на пороге взволнованного, быть может чуть раздосадованного парня, но его там не было. В квартире, не считая ревущих болельщиков по ту сторону экрана царило нездоровое безмолвие. Он позвал снова. — Костя? Тишина заставила неприятный холодок скользнуть от шеи вниз под правую ключицу. Он обогнул стол, стараясь не наступить в расползающуюся по полу ярко-оранжевую лужу, и выглянул в коридор. Кучаева по прежнему не было видно, проём двери кухни был пуст. И именно туда он и отправился. Стоило ему только переступить порог, как воздух в лёгких заметался стайкой мелких и холодных иголок, безжалостно жалящих его под рёбра — Костя лежал на полу возле открытого шкафчика у раковины, с тряпкой в руках, там, где его свалило с ног… что бы это ни было. Он рванул к парню, приподнимая его голову — крови на полу не было, глаза закрыты, дыхание редкими рваными толчками вырывалось из судорожно подрагивающей груди. Он должно быть заглушил звук падения собственным криком, радуясь голу… Даня сжал зубы, без лишних мыслей подхватив полузащитника на руки. Тот обмяк, будто тряпичная кукла, голова безвольно свесилась вниз, рот приоткрылся, обнажив ряд ровных зубов, также без признаков крови или пены… Он уже видел нечто похожее однажды, на стадионе. Косте стало плохо прямо на трибуне, под громогласный рёв болельщиков, радующихся ведущей в счёте команде. Он не упал в обморок, нет, но что-то, что бы его не подкосило будто бы выдрав из парня кусок жизни, напугало тогда защитника до чёртиков. Оба армейца несли потом какую-то чушь, оправдываясь и успокаивая его, преуменьшая всю серьёзность произошедшего события и взяв с него обещание, что он не станет паниковать и вызывать скорую, если это произойдёт снова. И оно произошло. И паника гейзером чёрной смолянистой дряни била ему из живота откуда-то в голову, вопя, что ни одно обещание не оправдает его, если парню без врача станет хуже. Он отнёс Костю в спальню, уложив на наспех и кривовато убранную постель, поднёс руку к пылающему лбу и чуть не отпрянул, чувствуя, как жар от тела Кучаева просачивается к нему под кожу. Болезненно бледные щёки полузащитника покрылись ярким и пятнистым нездоровым румянцем, сиплое прерывистое дыхание с трудом вырывалось меж приоткрытых, ярко выделяющихся красками на фоне обескровленного лица губ, жар покрыл тело испариной. Дане нужно было прийти в себя. Прийти в себя, отойти, найти телефон и, наверное, не смотря на просьбу всё-таки вызвать скорую, но грохот осознания простого и по сути случайного символизма того, что Костя, в задравшейся на нём промокшей от пота майке лежит в его постели, оглушил его словно рухнувший на голову пыльный мешок. Ему нужно было собраться, а он, как влюблённый до потери разума мальчишка, не мог отвести взгляда от длинной взмокшей шеи и ключиц. Он протянул руку, коснувшись пальцами алеющей скулы, погладил щёку, соскользнув до самых губ и почувствовал дрожь в собственном теле, потому что сдерживать себя становилось всё сложнее, и зашептал про себя, словно мантру, убивающую его виной, любовью к брату и неспособностью изменить собственные чувства, истину: «Костя Федин, Костя Федин»… Кучаев уже дышал спокойнее, грудь больше не желала разверзнуться, выпуская из-за клетки рёбер мечущееся сердце. Он выглядел просто спящим, будто может вот-вот очнуться от очередного прикосновения ладони к своей груди или животу, и Даня было позволил себе немного снизить градус беспокойства за полузащитника, как губы парня приоткрылись выпустив из его тела не сердце, но тихий шёпот: — Федя… — Костя позвал очень тихо, даже не голосом, а чем-то средним между шелестом дыхания проходящим через голосовые связки и хрипом, и тут же как-то совсем по детски жалобно всхлипнул, застонав. — Федя, ты мне нужен… Даня увидел блеснувшие в уголках глаз капли и, резко выдохнув, подался вперёд, успокаивающе погладив полузащитника по волосам… Ответная реакция была подобна взорвавшейся бомбе. Костя резко открыл глаза — затуманенные, незрячие, будто-то бы пьяные, — и, закусив губу, словно это потребовало у него значительных сил, вцепился руками в старшего Чалова, как в свою последнюю надежду вынырнуть из засасывающей его в себя глубокой и беспросветной трясины. Руки требовательно, но так слабо, пугающе слабо, обвились вокруг шеи защитника, притянув его к армейцу, и Дане пришлось обнять в ответ, накрывая ладонями острые птичьи лопатки, не давая Кучаеву упасть обратно на подушку, дурея от прикосновений влажной кожи и сокрушающего его спокойствие запаха Кости, чувствуя его несмелые подрагивающие пальцы в своих волосах и обжигающий шею тихий, сломанный, всхлипывающий шёпот: — Пожалуйста Федя, ты так нужен, мне, сейчас… так страшно, мне страшно, Федь… Даня лишь плотнее прижал к себе разбитого мелкой дрожью парня, не понимая что же с ним происходит, что скрывают от него и он и его брат, и отчего Косте так страшно, и зная лишь одно — что ему хотелось бы просто всю жизнь вот так держать Кучаева в своих объятьях, чувствуя, как в узкой груди под рёбрами колотится его сердце. Он скользнул рукой под майку на пояснице, осторожно и успокаивающе поглаживая ладонью влажную спину, прикоснулся губами к тонкой шее, где-то глубоко внутри опасаясь, что полузащитник может резко очнуться и обнаружить себя в объятиях не того Чалова. Но Костя всё не приходил в себя. А Федя вернётся ещё так не скоро…