Кемосабе

День рождения принято праздновать в кругу семьи, среди родственников и друзей, в атмосфере праздника, оглушающем веселье и заполняющих воздух тостах, радостных возгласах, смехе. И чем веселее, роскошнее удаётся праздник, тем сложнее вернуться в пустую, гудящую тоскливым одиночеством квартиру, где никто не ждёт. Костя отвечает согласием, доставшего его за три дня доставщика, забирая наконец-то заказ, радуясь, что на упаковке с тортом стоит сегодняшняя дата - двадцать первое марта, а не день его рождения, когда он должен был получить его. Свет на кухне кажется слишком электрическим, словно свет мухобойки, бьющий его током и сжигающий крылья, пеплом оседающие на открытку с нежными словами и аккуратно выведенной от руки подписью “Федя”. Нож стучит по тарелке, напоминая звон цепей, которыми он связан, запертый в безликих четырёх стенах оглушающе резко ставшего неродным дома, примотан ими к больничным койкам, раз за разом обманчиво ласково распахивающим перед ним свои объятия. Вкус торта кажется каким-то пластиковым, словно устроенным ему родственниками наигранным праздником, с привкусом тщательно скрываемых мамой, но всё равно замеченных им слёз при виде опирающегося на костыль сына, жгучей неправильности того, что чего-то не хватает. Не хватало на празднике и убивающе не хватает сейчас. Кого-то. Плитка на кухне холодит босые ступни. Костя берёт с собой тарелку, направляясь в комнату, с единственным желанием укутаться в мягкий плед, чтобы хоть на жалкую минуту обмануть себя, почувствовав тёплое ласковое прикосновение к коже, но успевает сделать лишь шаг. Молния бьёт в желудок, растекаясь расплавленным огнём в солнечном сплетении, и тарелка с лакомством, встретившись с полом, разлетается вдребезги, не удержавшись в дрогнувшей руке. Кучаев даже не смотрит на розовые кремовые внутренности торта, покрывающие пол. Он идет сразу в комнату, включая проплаченный канал и замирая от появившейся на экране фамилии. Чалов появляется на поле. - С дебютом, милый… - Костя садится на диван, совсем забывая про недавнее происшествие с тортом, и вспомнит, должно быть, только натолкнувшись на подсыхающий сахарный ком в коридоре где-нибудь под утро. Он не обращает внимания на счёт на табло и время, неумолимо бегущее к концовке второго тайма, будто бы приклеившись взглядом к заветной десятке на кроваво-красном полотне. Он смотрит и улыбается, рассеянно потирая жгущее в груди проклятие. ______ С этим невозможно бороться, это вгрызается в голову сильнее инстинкта самосохранения, выключает все чувства и эмоции и ведёт на подсознании вперёд, выискивая подходящий момент, чтобы обнаружить брешь в обороне соперника и отправить мяч прямо в ворота. Радостный рёв толпы, звуковой волной скатившийся с трибун, врезается в Федю одновременно с кем-то из его команды. Он чувствует чужие руки - они хлопают по спине, зарываясь в его волосы, - слышит португальскую речь и обжигается дыханием в шею, но всё это тонет в оглушительно сладком послевкусии триумфа, проникающем в каждую клеточку тела, зажигая огонь в мышцах, пропитывая их мистической силой. Чалов уходит с поля под аплодисменты, выдавливая улыбку, острым лезвием разрезающую надвое. Он может тысячу раз пообещать себе больше никогда не забивать, больше не кормить того волка, что с каждым днём все сильнее, убивает проклятием своего собрата, но… это нужно для победы? Простая отмазка. Он не может остановиться? Уже больше похоже на правду. Реальность все яростнее вгрызается в остывающее после боя тело, напоминая ему его сущность. Он опять победил, а это значит, что в эту самую минуту, оставшийся в их квартире Кучаев… он… Внутри у Феди всё каменеет. Сердце пропускает удар и Уфа забивает второй. Ключ в дрожащей руке не сразу находит замочную скважину, но, после пары неудачных попыток, Феде все же удается открыть дверь. Волна глухого безмолвия сбивает с ног и лишь сильнее натягивает нервы - Кучаев не встречает его на пороге. Хоть на костылях, хоть измученный, с новой травмой, уставший, но… Остывшая кофейная лужица на полу чуть рябит от дыхания, светлые волосы потемнели, пропитавшись горьким напитком, осколки белой чашки, словно маленькие айсберги посреди коричневой воды, кроме тех, что краснеют прямо под коленом Кости. Чалов кидается вперед, позабыв снять обувь, но Кучаев жив, только без сознания, лежит ровно там, где настигло его проклятие Фединого триумфа, где остановилось на мгновение сердце, где треснуло ребро, где вновь жалобно взвыл в несправедливое жестокое небо оголодавший умирающий волк. Федя поднимает Костю на руки, относит в их общую спальню, укладывая в не заправленную кровать, и укрывает пушистым пледом, игнорируя коричневые капли на светлой наволочке. Он пользуется аптечкой, обрабатывая неглубокий порез на колене, дует на ранку, перед тем, как осторожно прижечь зелёнкой, даже не смотря на то, что Кучай всё ещё без сознания и не отреагировал бы, должно быть, даже зашей он ему царапину степлером. И, лишь закончив, Федя позволяет себе посмотреть на спокойное, хоть и измождённое лицо, касаясь полотенцем влажных потемневших волос, а губами чуть приоткрытого рта. - Прости меня, прости.. мы так облажались…. ты зря пострадал… Тряпка легко собирает кофе, но кровь подсохла, въелась в текстуру дорогой и бессмысленной имитации дерева, оставляя на светлом полу напоминание о случившемся, немое обвинение, с укором каждый раз появляющееся из-под пены, словно бы за то, что Чалов пытается его смыть, избавиться, просто забыть о том, что он снова сделал. Раньше удачи было поровну, раньше, если Костя болел, Федя водил его в боулинг, или в тир в стареньком парке аттракционов, готовый умереть каждый раз за ту улыбку, с которой Кучаев выбивал десять из десяти, получая огромного и бесполезного плюшевого медведя, потому что действительно был счастлив, даже несмотря на обугливающую внутренности молнию, пожирающую часть его сил ради чужой жизни. Но сейчас Костя слишком ранен его титулами, слишком глубоко, чтобы вынырнуть из страшного обоюдного проклятия и взять реванш. Чалов трёт пятно с такой силой, что сдирает в кровь пальцы, окрашивая пену в розовый цвет. Отбросив в исступлении тряпку в стену, сам врезается спиной в неё же следом, повержено прижавшись лбом к коленям, и цепляется пальцами в волосы, тянет до боли, в бессильной попытке заглушить боль душевную физической, недостаточной. - Прости меня… не буду, больше точно не буду...