Заветы юности

      Звонок резко выдернул его из мыслей — будто ледяной водой окатили, или словно кто-то качнул стул, из-за чего он чуть не свалился на пол. Неприятное ощущение: он хоть и бодрствовал, однако казалось, будто спал. Он о чем-то задумался, только вот когда попытался понять, о чём именно — не получилось, в голове была пустота. Чонгук отвёл взгляд от окна и осмотрел класс, а через пару секунд снова вернулся к стеклу. Пейзаж снаружи третьего этажа оставался таким же, каким и был целый год: большой серый асфальтовый прямоугольник во дворе, ограждённый металлической сеткой, сбоку небольшой клочок пространства с травой не выше, чем по щиколотку, а ещё дубок, которому предстояло вырасти. Зрелище скучное, однако в разы лучше, чем висящая на стене доска. Чонгук взглянул на открытую перед собой тетрадь, на обе страницы, заполненные его собственным аккуратным почерком — кроме пары пустых строк в самом низу правой. Заметил немного размазанных по бумаге чернил, а когда поднял руку, то обнаружил такие же следы и на своей коже сбоку, где пальцы переходили в запястье. Из-за этого в голове внезапно возникла картинка: росчерк белого на чёрном океане; пастельные мелки. Он даже ощутил этот запах пастели, и ещё другой: дешёвое пиво. По спине пробежали мурашки, дрожь, от которой волосы на руках встали дыбом и…       Что-то сильно врезалось ему в затылок. Чонгук невольно издал удивлённый возглас, а потом краем глаза заметил пролетевшую мимо ручку, которая ударилась об окно. Кто-то швырнул её ему в голову, и он прекрасно знал виновника — не только потому что привык к подобным выходкам, а ещё и из-за противного хихиканья одного мальчишки.       — Сколько бы баллов ты дал за такой бросок, а? — с широкой лыбой поинтересовался Минхо, демонстрируя свои скобы. Сейчас из-за льющихся в окно солнечных лучшей металл на них практически светился.       — Ноль, — отрезал Чонгук, выискивая взглядом ручку. Обнаружил её на полу в пределах досягаемости, поэтому наклонился и потянулся, чтобы поднять. — Не собираюсь я тебе ни за что баллы начислять.       — Кстати о баллах, — прозвучал более чем знакомый голос с передней части класса. Чонгук, подхватив метательный снаряд в виде ручки, выпрямился как раз вовремя, чтобы увидеть, как госпожа А складывает бумаги в свою сумку. — Продолжайте кидаться, и мне придётся назначить вам несколько баллов в виде наказания.       — Но осталась ведь всего неделя учёбы! — протянул Минхо фальшиво-усталым голосом. — Вы же не станете назначать мне наказание в самом конце года, правда, госпожа А? Ведь ещё одна неделя, и вам больше никогда не придётся волноваться о летающих ручках.       — Естественно, придётся. Мне дадут класс, в котором будет ещё больше любителей ими побросаться, — отрезала она, чем заставила некоторых ребят усмехнуться. Чонгук в этот момент как раз совал ручку друга в карман рубашки, и тут учительница произнесла его имя. Он замер. Ручка опустилась в карман лишь кончиком. — А тебя, Чон, попрошу поменьше витать в облаках. Ты в это окно практически полчаса смотрел. Ты закончил свою работу?       — Да, госпожа А, — ответил он самым благожелательным тоном. — Я всё закончил, видите?       Чонгук сунул ручку в карман, после чего поднял свою тетрадь, чтобы ей продемонстрировать. Он прекрасно понимал, что это действие может быть воспринято нахальством, или даже неуважением, однако то была большая разница с его обычной реакцией. Если госпожа А считала швыряние ручек плохим поведением, то обучать его в прошлом году для неё показалось бы настоящим кошмаром. Она бы не только не получила законченное задание, но он, скорее всего, ещё бы её и проигнорировал — и это в хорошие дни. В плохие наверняка бы как-нибудь резко ответил, отчего сразу бы схлопотал направление на отработку наказания, за чем в том году проводил большую часть своего времени.       Всего лишь год назад Чонгук сделал наказания своей классной комнатой, и был более чем доволен проводить там часы, прямо как раньше Тэхён. Уроки, учителя, экзамены — эти слова не значили для него ничего. Однако по большей части такое отношение осталось в прошлом. Одно дело — исправить оценки. Он считал, что подняться до троек в конце года было достаточно неплохим результатом. Дальше пойдут четвёрки, и может, даже одна-две пятёрки, если повезёт. Если у Чимина получилось, то и он справится. Требовалось лишь упорно трудиться, а сейчас, когда с ним в школе не осталось никого из ребят, не было особо других дел, кроме как налегать на учёбу. Вот он и пытался, пусть даже было сложно, пусть даже приходилось по несколько часов сидеть в своей комнате, гадая, что это за херь непонятная, и рисуя в своём воображении картины, как его тоже исключают из старшей школы. От этих мыслей он иногда не сдерживал слёз. Если бы Чонгук рассказал друзьям, они то ли похлопали бы его по спине и заверили, что он прорвётся… то ли обозвали бы ссыкуном.       Госпожа А тихо хмыкнула, а потом убрала за ухо прядь волос, выбившуюся из тугого пучка. Чонгук с улыбкой на лице опустил тетрадь. Он ведь не дурак. Последняя неделя школы — лишь пустая трата времени, наполненная бесполезными уроками только затем, чтобы как-то занять оставшиеся часы, однако он не стал бы портить конец учебного года, заработав себе наказание тем, что витает в облаках. Пока что ему удалось не схлопотать ни одного, и внезапные изменения оказались довольно смешными: к нему как-то во время обеда даже подошла поговорить школьный психолог, которая хотела проверить, всё ли с ним в порядке, будто внезапный интерес к школе и хорошее поведение являлось чем-то плохим. Он по возможности поотвечал на её вопросы, на некоторые наговорил всякой чуши. Не мог Чонгук назвать реальную причину изменений. Никому и никогда он не расскажет о событиях предыдущего лета. Его любимый человек — когда и если у него такой будет — не узнает, как и дети, если они окажутся в его жизни. Даже страницам дневника он не откроет случившееся, потому что Чонгук не мог даже представить, как это сформулировать в слова. Он чётко видел всё в мыслях, чувствовал ком эмоций в груди, который появлялся из-за этих картинок, однако ничего не сходило с его губ и не выходило из-под кончиков пальцев.       Чонгук выжил. Это всё, что им нужно знать.       Он закрыл тетрадь и потянулся вниз за своим рюкзаком, куда сложил вещи. Со всеми книгами и остальными школьными принадлежностями вес получился приличный, однако несравнимый с тем, что было прошлым летом: когда рюкзак был набит одеждой, которой хватило бы лишь дня на три, прежде чем её снова придётся стирать в ванной очередного мотеля. Книги в сравнении были просто мелочью, практически пёрышками. Поднявшись на ноги и накинув рюкзак на спину, Чонгук заметил в окне движение и, повернув голову, посмотрел на толпящихся во дворе школьников. В том году он торопился побыстрее выйти из здания, чтобы встретиться с Хосоком и Чимином, однако сейчас его никто не ждал. Хосок закончил школу прошлым летом после того, как завершилось их «приключение», а у Чимина после выпускных экзаменов учебный год закончился раньше. Да, они оба где-то в городе занимаются своими делами, а это означает, что никто из них не стоит у ворот в его ожидании. Путь домой предстоит одинокий — лишь висящее в небе солнце составит компанию. Однако Чонгук вовсе не возражал, ведь будет достаточно времени поразмышлять, что сейчас казалось столь необходимым.       Та мысль о мелках заставила его снова обо всём задуматься: о пастели, размазанной по рукам Хосока, о голосах ребят, несущих какую-то ерунду, пока Тэхён раскидывает всем банки пива и зажигаются сигареты. Из-за этого нахлынула странная волна эмоций: смесь ностальгии с чем-то ещё, с чем-то неопределённым. Ощущение не плохое — ведь воспоминания о депо для всех них были лучше чего-либо иного. Однако присутствовало что-то странное в этой мысленной картинке, из-за чего по коже всё равно пробегали мурашки. Такое сильное чувство, яркие эмоции, которые, как и в случае с воспоминаниями, не выразить словами. Чонгук отвёл взгляд от окна и обнаружил, что почти все ученики уже покинули класс, оставив его, пребывающего в собственном мирке, стоять около парты. Из открытой двери раздавался взбудораженный гомон других классов, ребята неслись по коридорам и лестницам к выходу. А он словно приклеился к полу.       — Чон? — он перевёл взгляд от последних учеников на госпожу А. На плече у неё уже висела сумка, в руках — ключи от машины. Она смотрела на него с какой-то тревогой, но когда он поймал её взгляд, выражение лица вернулось к нейтральному. — Ты в порядке?       — Ага. Я просто… — Чонгук нахмурился. Поправил рукой лямки рюкзака. — Просто задумался.       — Ну что ж, теперь давай, беги. Я уверена, вы все хотите домой на выходные.       Учительница слегка ему улыбнулась. Чонгук изобразил в ответ что-то похожее. Он был более чем осведомлён, что она считала, будто с ним… что-то не так. Никаких друзей в классе, ни с кем не разговаривает, концентрируется лишь на учёбе и ни на чём другом. Если бы она только знала, насколько раньше он был другой, то точно не испытывала бы к нему ничего сродни жалости, которую выдавала эта улыбка. Чонгук закончил возиться с лямками и сунул руки в карманы брюк. Бросил последний взгляд на окно — там ещё больше ребят бежали к воротам: эдакое море белого и серого. Потом тяжело вздохнул и вышел из класса в коридор.       Перед ним расстилалась главная дорога, а Чонгуку казалось, будто прошла уже целая вечность с тех пор, как он смотрел на неё в последний раз. Странно, ведь он не единожды приходил сюда с друзьями за последний год. Однако стоять тут, на узком тротуаре напротив покатого холма в одиночку… Ему казалось, будто он ступает на неизведанную территорию. Впереди катились машины — по большей части массивные грузовики с выступающими сзади металлическими трубками, которые выплёвывали в воздух тёмно-серые сгустки выхлопных газов. Дорога была не сильно запружена, однако перейти на другую сторону не представлялось лёгкой задачей, потому что иногда машины здесь ехали по несколько минут без перерыва — что являлось причиной, почему Чимин часто просто беспечно тут перебегал, смеясь над гудками и руганью высовывающихся из окон водителей. Сейчас Чонгук не горел особым желанием мчаться через дорогу, поэтому смотрел на поток машин и ждал паузы, чтобы можно было перейти. Периодически чувствовал на себе взгляды людей из проезжающих автомобилей, отчего задавался вопросом, что же эти мужчины и женщины думают при виде него: мальчишки, который стоит на краю дороги в школьной форме, и рядом с которым не видно друзей. Ох, друзья-то у него есть, просто сейчас физически не находятся рядом.       Чонгук повернул голову. В его сторону двигалось ещё больше грузовиков, но, кажется, там намечалась и пауза. Один особо одарённый водитель ударил по сигналке, когда проезжал мимо. На Чонгука оглушающий звук не повлиял никак — он лишь моргнул. Хорошая попытка, только вот требовалось больше, чем сигнал грузовика, чтобы напугать его после всего, что он пережил. Чонгук лишь хмыкнул. Он ждал, нетерпеливо перекатываясь на ступнях вперёд-назад. Спустя практически целую минуту перед ним наконец-то оказалась пустая дорога, которую он быстро пересёк, чтобы добраться до другой стороны. Там оглядел склон — такой же вероломный, как и всегда, с насыпью земли, камнями и торчащими кусками корней, о которых легко споткнуться ботинками, и в лучшем случае кувырком слететь вниз, а в худшем сломать лодыжку. Чонгук на пробу ткнул землю носком ботинка, и точно: она тут же промялась, комочки осыпались с тихим шелестом. Если бы он наступил на это место, то покатился бы с холма, прямо как Чимин, и растянулся бы в самом низу. Он вспомнил смех друга в темноте, его голос, утверждающий, что это плохая идея, и что он свернёт себе шею. Губы невольно растянулись в улыбке.       — Просто действуй… — подбодрил себя Чонгук, после чего сделал глубокий вдох и ступил на склон.       Он всегда знал про свою способность хорошо держать равновесие, да и друзья говорили, что реакция у него прямо как у кота. Вот Чонгук и прикинул, что справится, как и всегда, без проблем. Он чуть согнул колени и слегка развёл руки, сделал несколько осторожных шагов. Пяткой наступил на камушек, и тот попытался заставить его поскользнуться. Пальцы рук невольно поджались. Он дёрнулся, поднял ногу, позволив камушку скатиться вниз по холму. Ох. Это труднее, чем он ожидал. Теперь понятно, каково было Чимину спускаться здесь той ночью, когда большую часть склона он прокатился. Постояв немного, поразглядывав спуск, Чонгук засмеялся, после чего решил рискнуть, и бросился вниз широкими быстрыми шагами, чтобы каждым преодолевать как можно больше расстояния. Он практически уже спустился, когда земля подвела, из-за чего он упал на задницу и покатился. Удалось схватиться за торчащий корень, благодаря которому он затормозил, а потом снова поднялся на ноги, прошёл последние несколько шагов не спеша, и опять ступил на твёрдую землю. Отряхнул сзади школьные брюки — чёрная ткань теперь наверняка покрыта светло-коричневой землёй. Руки слегка покалывало. Он поднял их, чтобы посмотреть: обнаружил, что содрал кожу о корень, и теперь ладони покрывало множество маленьких красных царапин.       Так давно Чонгук не видел изъянов на своей коже, не считая синяка на лодыжке или какого-нибудь пореза от бумаги, что он некоторое время пялился на свои руки с удивлением и растерянностью. Капля крови выступила на особенно глубокой царапине внизу ладони, поэтому он снова вытер их о штаны, смешав кровь с землёй, а потом наклонился, чтобы собрать пригоршню камешков, которые распихал по карманам.       Повернулся, бросил взгляд вдоль дорожки, на которой стоял, и обнаружил, что старый вокзал выглядит так же, как и всегда. Появилось немного новых граффити, бетонные плиты сильнее покоцались, но в целом изменений не было. Прошлым летом здесь из противоположной платформы пробивались корни, а теперь стояло уже деревце. Он понятия не имел, какое, потому что на простых ветвях не было цветов, лишь редкие листья. Чонгук глянул на свою ладонь. Оказалось, он только размазал кровь по коже вместо того, чтобы оттереть. Он посмотрел на рельсы, после чего отправился вдоль них к туннелю. Здесь до сих пор красовалась их эмблема — пришлось прикрыть глаза от солнца ладонью, когда он поднял голову. Цвета не поблекли ни на йоту, остались такими же яркими: красная пуля столь же агрессивна, как и в первый день, когда они её только-только создали. Он быстро прошёл по туннелю и появился на другой стороне, уже в настоящем депо. Солнце висело высоко в небе, лучи лились над верхушками пустых вагонов и остатками старых поездов, заливая всё вокруг тёплым светом. Чонгук скинул со спины рюкзак, чтобы можно было снять свой пуловер и повязать на поясе. Погода будет такой же тёплой, как и в прошлом году, или даже ещё жарче — он просто знал.       После этого он вернул рюкзак на место и продолжил шагать вдоль железнодорожных линий ближе к множеству грузовых контейнеров. Там в ряду оказался проём, где одну из дверей оставили широко открытой, так что он забросил рюкзак внутрь вагона, и потом сам забрался по ступенькам. Прошёл по пыльному полу внутри, высунулся наружу, увидел привычную лестницу сбоку, потянулся к ней, ухватился — металл под ладонями оказался нагретым — и начал как можно быстрее подниматься. Ступеньки поскрипывали под его весом, к коже приклеивались кусочки ржавчины. Чонгук добрался до верха и запрыгнул на крышу, которая на поставленные на неё колени отозвалась громким стуком.       Он выпрямился, упёр руки в бока и прищурился, оглядывая депо. С такой высоты он снова мог рассмотреть проезжающие сверху по холму машины — правда, только верхушки грузовиков. Он подошёл к самому краю и бросил взгляд вниз. Было не так уж высоко, но казалось совсем по-другому: казалось, будто он стоит на вершине горы, а не на обычном грузовом вагоне. Чонгук задумался, сколько секунд он пробудет в воздухе, если спрыгнет отсюда. Он как-то много лет назад видел, как это провернул Тэхён, когда в депо собрались лишь они двое и Хосок с Чимином, так как с остальными у друга бы ни за что не получилось это вытворить — старшие бы его остановили. Однако мальчишка — которому на тот момент было четырнадцать — без раздумий с разбегу прыгнул, крича что есть мочи. Все ждали сломанных костей, а он в итоге просто приземлился на землю с громким стуком. Всё-таки падать тут невысоко. Чонгук потянулся к своему карману, вытащил камушки и посмотрел на них. Всего-то мелкие кусочки гравия. Выбрал один, подбросил несколько раз на ладони, а потом повернулся и попытался запустить его по крыше вагона. Камушек звонко ударился о металл, после чего отскочил куда-то в сторону. Он недовольно хмыкнул и попробовал снова. Второй прыгнул три раза и упал в зазор между двумя вагонами, и третий показал себя не особо лучше.       Он бросил свои остальные снаряды, которые приземлились внизу со стуком, после чего снова вытер ладони от грязи и небольших кусочков камня. Чонгук уселся на крыше вагона и принялся мотать ногами, в случайном ритме стуча ботинками о металлическую стенку. В течение следующих двух часов ему надо дойти домой, прежде чем телефон захлестнёт волна сообщений от мамы, однако оставалось ещё достаточно времени, чтобы полюбоваться на опускающееся к горизонту солнце и поразмышлять, что на него покричать. Сегодня, витая в облаках, он думал об этом, пытался сочинить что-нибудь, что заставило бы Тэхёна им гордиться, если бы они собрались в депо вместе с ним, но так и не смог прийти ни к чему стоящему.       Чонгук откинулся назад на запястья и повернул голову к выходу из тоннеля, посмотрел на старые железнодорожные рельсы, что его пронизывали. Да, у него полно времени, чтобы придумать, что кричать и чем поделиться со старыми поездами и подъёмными кранами-стражами, которые всегда выслушают. Однако сейчас он собирался лишь закрыть глаза и насладиться теплом солнца на своей коже, не думая ни о последней неделе школы, ни о чём другом. Завтра он снова увидится с Чимином, а если повезёт, то, может, и с остальными. Хоть он сомневался, что их компания полностью соберётся вместе — все семеро — как минимум до летних каникул, однако если как следует понадеяться, то это вполне может произойти.       — Действительно ли история заканчивается, а? — тихо протянул Чонгук, открыв глаза и посмотрев вверх на широко раскинувшееся голубое небо. Слова Сокджина сорвались с губ сами собой. — Нет… Я так не думаю.       Он приоткрыл один глаз, в который прицельно бил луч света. Страдальчески застонал и опять зажмурился. Такое чувство, будто его сосулькой пырнули — поэтому он отвернулся и зарылся лицом в подушку. Вдохнул. Почувствовал от наволочки запах: какая-то смесь его и чиминового шампуня. Спустя несколько секунд, во время которых он чуть не задохнулся, Юнги перевернулся, чтобы положить голову на подушку и снова открыть глаза, только теперь он смотрел не в сторону окна. Спальню заливало огромное количество света, так что было ясно: сейчас уж точно хорошо так за полдень, однако он особо не парился по поводу времени. Будильник не зазвонил — значит, не проспал. Он пробежался взглядом по другой половине кровати: смятые простыни и вторая подушка, на которой до сих пор виднелась вмятина в том месте, где лежала голова Чимина лишь несколько часов ранее, а потом поднял глаза и обнаружил, что дверь спальни чуточку приоткрыта. Типичный Чимин, у которого чудесная привычка не закрывать двери и оставлять после себя бардак. Ну, хотя бы на полу не валялась одежда, как и мусор по всему журнальному столику в гостиной. Юнги сунул руки под подушку, чтобы сложить их и пристроить голову поудобнее. Он чувствовал сползшее до бёдер одеяло, однако в комнате более чем хватало тепла — даже несмотря на открытое настежь окно, через которое проникал сладкий аромат свежескошенной травы, хотя в основном улавливался смрад выхлопных газов. В столице практически нереально было их не ощущать.       Наверное, надо вставать и идти в душ. Только вот двигаться не хотелось. Юнги сейчас было чересчур удобно — он с радостью пролежал бы вот так несколько часов, через которые Чимин вернётся домой. Однако он не мог, пусть даже и хотел. Надо было прибраться, приготовить завтрак — который по времени сдвигался ближе к ужину — и вскоре пора будет уходить в бар на свою смену. Целая ночь, проведённая за стойкой в тёмном помещении, стучащая по мозгам музыка и пьяные люди, размазывающие алкоголь по всему дереву, которое ему придётся протирать каждые минут десять. Невесёлая работёнка, зато платят намного лучше, чем на тех трёх, что он выполнял в прошлом, это уж точно. Он был готов мириться с недостатками, если это означало, что не придётся вкалывать по три смены подряд за те же самые деньги. Пусть даже приходилось поджигать напитки для посетителей, которые подбивали друг друга выпить. Это была худшая часть работы, но Юнги научился с ней справляться, хоть это и включало в себя надобность держать в руке зажигалку, нажимать на колёсико, которое тихо щёлкает, и наблюдать, как занимается из искры пламя.       Он вздохнул и высунул одну руку из-под подушки, потёр глаза. Немного поворчав сонным голосом, сел и громко зевнул; взъерошил волосы, а потом уронил руку на колени и опустил взгляд. На коже до сих пор виднелись следы от сигарет.       Ох, надавал тогда Юнги грандиозных обещаний в комнате хостела много месяцев назад, сделал это из глупой бравады и детского оптимизма. И несколько дней всё шло хорошо. У него получалось выкуривать меньше сигарет — лишь на парочку меньше, чем обычно, но всё равно это был значительный шаг. А ещё помогал Чимин, который следил за ним, словно коршун, вытягивал у него изо рта сигареты, не давая их нормально докурить, и самолично тушил. Но случались за эти месяцы и времена, когда Юнги лежал посреди ночи и игрался с этой дурацкой маленькой зажигалкой. Колёсико под большим пальцем, усиливающийся жар, если он держал её зажжённой слишком долго, танцующее от слабейшего выдоха пламя… Началось снова с сигарет: с того, как он вытаскивал окурок из пепельницы или с пола, куда они тоже могли упасть, и снова поджигал, только чтобы потушить о кожу. А когда и эту возможность аннулировали, то просто… прижал к коже зажигалку. Собственно, по этой причине он часто теперь оставался со спичками: их головки всегда угасали от одного раздражённого прикосновения. Это происходило несколько месяцев назад, когда он ещё страдал от стресса во время первой волны работ — он прожигал его. Старая добрая мойка посуды и офисов, уборка парков и стоков у дороги на четвереньках в грязи. Но не сейчас. Сейчас у Юнги была постоянная работа, которая оплачивалась так хорошо, что не приходилось волноваться про восемнадцатичасовые смены, с помощью которых выживать лишь одну неделю, как и играть ради забавы с огнём.       Он провёл рукой по внутренней стороне локтя, которая была немного бледнее остальной кожи. Там сгруппировались небольшие уплотнения, и ещё несколько штук чуть дальше по предплечью, но эти едва заметные, потому что пришлись на конец последнего рецидива. Юнги не помечал одно и то же место снова и снова, из-за чего оставались бы очевидные шрамы… Пока не помечал. Кожей он практически не чувствовал прикосновение своих пальцев, зато вот шрамы явно выделялись: он мог провести по своей руке, словно по шрифту Брайля, если бы захотел. Чимин как-то говорил, что шрамы — это круто. А сказал бы так его возлюбленный, если бы видел все эти следы, которые сейчас рассыпаны по его коже? Юнги казалось, что нет — не когда у Чимина после всего произошедшего остались лишь бледные пятнышки: розовая линия около локтя от падения с холма, маленький рубец на шее, который часто закрывала одежда, а на щеке от разбившейся бутылки вообще ни следа. Чимин же счастливчик, в конце концов — ему почти не пришлось беспокоиться за свои шрамы. Но не в случае с Юнги. Юнги начал то приключение без единого увечья, а теперь вот целая его левая рука демонстрировала всем то, что им надо было видеть.       Дорожную карту.       Он прекратил водить пальцем по руке — решил, что пора бы подниматься и готовить завтрак. А душ может подождать, ибо желудок уже начинал издавать недовольное ворчание, которое скоро превратится в утробный рык. Он спихнул с себя одеяло, потянулся вниз, чтобы нашарить скинутую утром футболку, которую натянул, поднимаясь на ноги, и вышел из спальни. Прошагал по небольшой площадке и вниз по лестнице, где больше не торчали гвозди, о которые был раньше риск разодрать ногу. Чимин с ними разобрался вскоре после переезда, заявив, что это опасно, и что кто-то из них может пораниться. Учитывая, как сильно Чимин покалечился во время приключения, Юнги с радостью позволил мальчишке — которого теперь, скорее, следовало называть молодым человеком — хлопотать в этом поломанном доме и заниматься своим привычным делом: чинить всё. Он спустился вниз, пересёк гостиную, чтобы добраться до кухни, где обнаружил что-то, приклеенное к дверце холодильника. Юнги некоторое время разглядывал это, приглаживая рукой волосы, после чего убрал. Чимин приклеил глупую полароидную фотку на холодильник, и начеркал там поверх маркером.       На снимке был он сам, растянувшийся на кровати. Чимин добавил над его головой маленькие Zzz, а надпись внизу фотографии гласила «вернусь в 8!» В восемь вечера? Юнги в это время будет как раз в пути на работу: будет шагать по улицам города по направлению к бару, потому что так можно сэкономить, не запрыгивая на автобус. Он положил фотку на разделочный стол, открыл холодильник и вытащил обнаруженный там пластиковый контейнер, в который Чимин, как и всегда, собрал остатки еды — даже оставил палочки и ложку под полиэтиленовой упаковкой для удобства. Это спасло Юнги от необходимости готовить. Он всё равно никогда полностью не доедал того, что сделал, поэтому привычка Чимина упаковывать остатки оказалась для него чрезвычайно выгодной. Юнги приблизился к стойке, отодвинул стул, поставил контейнер и уселся. Часы на стене показывали пять. Более чем достаточно времени, чтобы подготовиться к работе. Он снял крышку с контейнера. Содержимым оказался рис и поджаренные овощи, а ещё несколько кусочков мяса. Пару секунд он тыкал их ложкой, после чего снова посмотрел на фотографию. Однажды он уделает Чимина и прилепит уже его снимок на холодильник, чтобы тот, проснувшись рано утром, нашёл его: может, он там будет свернувшийся, с подушкой под головой и практически прижатыми к груди коленями, потому что у него привычка во сне сворачиваться в клубочек. Или же заснятое крупным планом его спящее лицо, на котором Юнги толстыми линиями шариковой ручки пририсует усы или очки.       Жуя еду, он представлял себе различные варианты того, что он мог бы нарисовать на фотке в попытке продемонстрировать остроумный юмор, который, как обычно и бывало с его шутками, в итоге окажется плоским. А закончив с завтраком, Юнги помыл контейнер и вернулся обратно на второй этаж в спальню. Сегодняшний снимок отправился в прикроватную тумбочку к остальным, которые Чимин ему оставлял, после чего Юнги взял чистое бельё.       Пора готовиться к работе.       В прошлом Юнги был неравнодушен к выпивке. Нет, ничего экстремального — он предпочитал лишь слегка хмелеть, а не напиваться в дрова, после чего рвало и ноги не держали. Однако после их приключения запах алкоголя стал восприниматься его носом как нечто довольно… неприятное. Он пробуждал воспоминания про Тэхёна с заплетающимся языком и глазами, которые всё время скрыты под чёлкой, или лишь выглядывают из-под низко опущенного капюшона; про хриплые крики и отблеск света на изгибе тёмно-зелёной бутылки соджу; про звук разбивающегося стекла и мигалки скорой. Одного запаха было достаточно, чтобы он почувствовал себя неуютно. Юнги ни капли алкоголя не трогал с тех пор — даже после того, как Чимин сдал последний экзамен и они устроили праздник. Нет, он больше предпочитал оставаться трезвым и здраво осознавать происходящее. Когда-то Тэхён заявлял, что с алкоголем всё намного лучше, намного веселее, однако он обнаружил, что это вовсе не правда — и сам Тэхён тоже это осознал, причём самым болезненным способом. Даже в трезвом состоянии Юнги наслаждался праздником, несмотря на то, что Чимин катался по кровати, смеясь над любой глупостью, и накидывался на него с развязными поцелуями — и привкус соджу ощущался на его языке. Однако сейчас Юнги окружали стаканы с алкоголем, а в воздухе висел такой сильный запах, что даже вкус чувствовался. Он практически представлял себе, как этот запах собирается в дымку в его горле и капает дальше, словно кокаин. Из-за этого болела голова.       В баре собирались люди. Недалеко сидела молодая девушка и копалась в своём телефоне. Перед ней на сложенной салфетке стоял гранёный стакан с виски, который она практически не тронула. По стеклу скатывались несколько капель конденсата. Через пару мест от неё оживлённо разговаривали друг с другом двое мужчин — говорили негромкими голосами, которые практически заглушала играющая на фоне музыка. Хотя Юнги слышал достаточно, чтобы понять, что один из них — мужчина со щетиной и седеющими висками — убеждал другого, что тот в своих толстых очках смахивает на сову. Для них соджу и водка; они явно сегодня пришли за чем покрепче — Юнги предположил, что там то ли разыв отношений, то ли провалившаяся попытка получить повышение.       Вот в этом и заключалась весёлая часть работы в баре: он мог изучать людей по другую сторону стойки и думать. Что они делают со своими жизнями? Счастливы ли они сейчас? Какая у них работа? Ждёт ли их дома жена и дети, или муж, или просто любовник? Бывали ли они в путешествии, как он с ребятами? Бывало ли с ними такое, что их друг-тире-любовник практически умирал? Есть ли и у них на руках шрамы, спрятанные под рукавами пиджаков, или под платьями и чулками. Знать наверняка он не мог, но гадать никто не запрещал.       Немного дальше около деревянной барной стойки расположилась компания молодых женщин, которые разговаривали, потягивая коктейли: три, у всех волосы разной длины и платья разных цветов, и в общем на них троих висело столько украшений, что хватило бы на целый магазин. До конца смены оставалось недолго — он дождаться не мог, когда же наконец отправится домой, потому что устал от запаха алкоголя. Почему-то Юнги из-за него становилось нехорошо. Не дискомфорт, а скорее как тупая боль — он бы предположил, что так ощущается тоска по кому-то, или по нескольким людям. За последний год он особо не вспоминал их приключение, больше концентрировался на текущей жизни и друзьях. Он предполагал, что разумнее думать о будущем, чем зацикливаться на прошлом, однако эти мысли преследовали его с самого утра. И по большей части негативные. Скоро будет ровно год, как они вышли из Сеула — наверняка именно поэтому воспоминания и нахлынули.       По другую сторону барной стойки женщина с телефоном подняла стакан, отпила крошечный глоток жидкости, после чего опустила — на краешке остался след помады. Юнги предполагал, что она ждёт кого-то, хотя, скорее всего, её продинамили. Как — он не знал, но это была единственная пришедшая в голову мысль. Где-то в помещении раздался взрыв смеха. Он повернул голову и увидел парня, который упал со стула спиной, разлив почти весь свой напиток на себя и на пол. Отлично, ещё больше убираться. Некоторое время он приглядывал за этим человеком, дабы убедиться, что не возникло никаких проблем. Подобные шутки часто заканчивались руганью и размахиванием кулаков со стаканами — он уж достаточно повидал. Однако другой парень встал со своего места и помог упавшему подняться, и ещё один поставил его стул. А когда они с друзьями в прошлом напивались, они выглядели такими же счастливыми, как эта компания? Заставляли ли их глупые выходки других смеяться и улыбаться, или же они создавали впечатление громких, неприятных и агрессивных подростков? Чем дольше Юнги думал, тем сложнее было прийти к определённому выводу. Ему казалось, что тут вполне могла быть смесь первого и второго. Однако всё поменялось. В те редкие случаи, когда им удавалось выбраться в депо, их больше не сопровождали рюкзаки, наполненные краденым пивом и всякой другой фигнёй. Теперь всё было по-другому, совсем не как раньше, однако как — он никак не мог объяснить.       Оставалось полчаса до конца смены, и скоро этих людей выведет на улицу хозяин бара, чтобы можно было начинать уборку, которая включала в себя столы, барную стойку, стаканы и тарелки закусками, а ещё пол и туалеты. Хоть на самом деле в обязанности Юнги уборка не входила, однако дополнительные купюры в зарплате отлично стимулировали. Он просто стоял на своём месте в уголке, протирал стаканы и ждал, когда же кто-нибудь ещё закажет несколько рюмок дешёвой выпивки, прежде чем мужчина выйдет в зал, и всем посетителям придётся удаляться. Каждые несколько секунд он посматривал на людей у стойки. Женщина с телефоном так и не допила свой напиток, и уже больше не нажимала на телефон — просто смотрела на экран с пустым выражением лица. Двое мужчин, судя по всему, пришли к единогласию по теме, которую обсуждали. Тот, что в очках, хлопнул второго по плечу. Те три женщины, судя по всему, ушли, когда он перевёл взгляд с них на компанию ребят — может, в туалет, или вообще из бара. Их пустые стаканы остались на столике. Юнги только отправился собирать их, когда по помещению разнёсся голос Чана:       — Ладно, леди и джентльмены, давайте собираться и идти домой, хорошо?       Его слова вызвали коллективный недовольный стон, а Юнги вздохнул от облегчения. Чан же продолжал: добавил, мол, солнце почти уже встало, и такси скоро все окажутся заняты, так что нужно поторапливаться и заказывать их. Минут через десять посетителей не осталось, а Юнги к этому моменту уже собрал все стаканы на барной стойке. Кто-то явно прошёлся здесь и уничтожил остатки, потому что стаканы на сей раз все оказались пусты.       — Выглядишь мрачнее, чем обычно, — заметил усевшийся у стойки Чан, наблюдая, как он вытирает стаканы и ставит их на полку. Юнги не стал спрашивать, что он имеет в виду, лишь вопросительно вздёрнул бровь. — Это странно. Ты всегда тихий, но сегодня как-то по-другому.       — Просто думаю, — ответил он.       После чего повернулся назад и взял в руки очередной стакан. Босс через секунду подхватил другой, жестом попросил перекинуть ему тряпку, что Юнги и сделал. Чан протирал стакан с такой скоростью, которая демонстрировала, что начинал он с той же должности, на которой он находится сейчас: разливал алкоголь и вытирал в туалетах мочу и рвоту.       — Алкоголь иногда способен помочь думать яснее.       — А ещё он может спутать все мысли, — возразил он, забрав чистый стакан и поставив на полку. Мужчина поинтересовался, пил ли он, на что Юнги пожал плечами: — Я не пью. Раньше было дело, а сейчас почти не притрагиваюсь.       — В неприятности попадал?       — Просто видел, что алкоголь способен сотворить с человеком, — тихо отозвался он.       К счастью, туалеты оказались намного чище, чем обычно: всего лишь несколько луж около унитазов, на что он и надеялся. Юнги не поднимал голову, концентрировался на движениях швабры и пытался не думать, хотя задача была не из лёгких. Когда он убрался, время дошло уже где-то до пяти утра, а выйдя обратно в главное помещение, он обнаружил на стойке подписанный его именем конверт. Юнги забрал его вместе со своей курткой, которая лежала на полке за стойкой, и вышел из бара на улицу, где его поприветствовало небо чрезвычайно бледного оттенка: белое с намёком на голубое и жёлтое вокруг облаков, которое намекало, что встаёт солнце. Юнги устал до смерти — впрочем, ничего для него непривычного. Год назад его в этот момент ждала бы очередная рабочая смена на несколько часов, однако сейчас об этом волноваться не приходилось. Он сунул руку в карман, вытащил конверт и открыл, быстро пересчитав взглядом купюры. Только было снова собирался его спрятать, как заметил внутри что-то ещё. Вытащил. Это оказалась карточка общества Анонимных Алкоголиков. Юнги с усмешкой рассмотрел её, после чего выкинул на тротуар, а конверт сунул обратно в карман. Визитка ему эта была совершенно без надобности, а Тэхён со своими трудностями справился много месяцев назад. Вот будь это карточка бросающих курить, тогда он бы заинтересовался.       Он не стал ловить такси до дома, ведь это выброшенные на ветер деньги, если можно добраться просто пешком. За последнее лето он вообще научился следующему: если есть возможность пройтись, то надо всегда ею пользоваться. Поэтому Юнги беспечно шагал по практически мёртвым улицам, пинал иногда попадающийся на пути мусор. В утренней тишине слышался лишь отдалённый шум от уличных киосков, которые открывались в паре кварталов, однако ни к одному из них он не приближался. Шёл себе быстрым шагом, курил две последние сигареты, и к тому моменту, когда распахнул калитку своего дома, небо уже посветлело и окрасилось в настоящий голубой. Юнги вошёл в дом, стянул обувь — даже шнурки было лень развязывать — и потопал по коридору в гостиную.       Чимин спал на диване, свернувшись в клубочек: без одеяла, прямо в своей рабочей одежде. Он явно уснул тут сразу же, как пришёл, даже душ не принял — его руки до сих пор покрывали чёрные разводы масла. Юнги стянул с себя куртку и присел на диван, а потом прилёг на самый краешек, где оставалось свободное место. Просунул одну руку под его шеей, чтобы подтянуть поближе к себе и зарыться пальцами в волосы, затем накинул на них обоих куртку, словно одеяло. Его любимый пошевелился, из-за чего от ткани донёсся запах сигарет.       — Ммм… — Чимин приоткрыл глаза, рассеянно взглянул на него, а потом поморгал тяжёлыми веками. — Сколько… времени?       — Шесть часов, — отозвался Юнги, уткнувшись лицом ему в волосы. Аромат шампуня слегка ощущался под запахом пота. Неудивительно, работать-то почти полдня в жаркой мастерской. — Ещё куча времени поспать.       — Договорился с Куки… в одиннадцать… — пробурчал Чимин ему в плечо.       Он договорился встретиться с Чонгуком? Ну, выходные, в принципе, вполне логично. А Юнги вот в это время будет, как и всегда, спать.       — И Тэ? — спросил он, вытащив телефон из кармана и установив на всякий случай будильник.       — Не… Тэ чем-то занят, — он запустил пальцы Чимину в волосы, обдумывая сказанное, а потом тот подвинул ноги, чтобы они уместились на диване поудобнее. — Но мы скоро снова его увидим.       — Ммм? Я уверен, так и будет. Спи, Минни.       Автобус затормозил на остановке, но он ждал, пока зайдут все остальные — в основном потому что тут были школьники с мамами и пожилые. Хосок был не против постоять, если придётся, или место в конце салона с радостью займёт, поэтому терпеливо ждал, когда все остальные поднимутся. Мельком посмотрев на окна, он обнаружил, что сиденья пустые — в автобусе сидело лишь несколько человек. Он столкнулся взглядом с какой-то девушкой, улыбнулся ей. Она смущённо отвернулась, поэтому он снова переключил своё внимание на маленькую очередь впереди. Судя по медленному её продвижению, большинство заходящих платили. Он потянулся в свою сумку, чтобы достать кошелёк, где в одном из отделений лежала автобусная карта. Внутри наряду с лёгкой кофтой также была бутылка воды и ещё немного всякой всячины: старый плеер на батарейках с запутанными наушниками, толстый дневник и кучка ручек. Если не получится сесть, то будет довольно неудобно писать, однако Хосок был более чем уверен, что свободное сиденье найдётся. Он нащупал пальцами искусственную кожу, так что вытащил кошелёк и быстро проверил его, после чего снова взглянул на очередь. Она значительно продвинулась вперёд, поэтому он решил переместиться в её конец и ждать там. Осознал, что к рубашке до сих пор прицеплен бейджик с его именем, торопливо снял его и бросил в сумку. Ему не особо нужно было, чтобы люди видели его и читали: привет, меня зовут Хосок. Нет, большинство посетителей кафе уже знали его имя, потому что заходили туда регулярно. Однако ему всё равно приходилось носить бейджик, просто на всякий случай. Хосок прикоснулся к тому месту, куда он был прицеплен. На ткани остались маленькие, но ощутимые дырочки.       Хосок снова взглянул на очередь. Человек перед ним поднимался по ступенькам, поэтому он подошёл прямо к двери, и через секунду тоже уже забирался в автобус. Водитель сидел за перегородкой из оргстекла с отверстием внизу, куда кидается сдача. Сбоку также располагалось устройство для выдачи билетов, однако Хосоку оно было без надобности, ведь один брошенный на карточку взгляд — и ему разрешено ехать. Он поднял кошелёк, на который водитель посмотрел, прежде чем кивнуть. Отправился по проходу в конец салона. Двери за спиной с шипением закрылись. Когда Хосок дошёл до задних сидений, транспорт тронулся — он сквозь пол почувствовал, как колёса поворачиваются и двигатель рокочут, поэтому взялся за металлический поручень. А когда спустя несколько секунд он добрался до нужного места и сел, автобус уже размеренно катился по дороге.       Хосок положил сумку к себе на колени и вытащил дневник, после чего пошарился там в поисках ручки. Схватив одну, он отодвинул сумку на пустое соседнее сиденье, а потом закинул одну ногу поверх другой и открыл тетрадь на колене. Снял с ручки колпачок, надел с другой стороны, задумчиво постучал ею по краю дневника. За остановки можно было не переживать, ведь до места назначения ему ехать ещё час — этого времени достаточно, чтобы записать свои мысли. Он пролистал несколько последних страниц, где увидел вязь своего аккуратного почерка, а ещё пару зарисовок, которые он добавил, дабы разбавить текст. Потом вернулся обратно к чистому листу и начал медленно писать. Идея завести дневник принадлежала не ему, а доктору Ли, которая то же самое сказала и его родителям. Хотя Хосок точно не знал, заполняют они его регулярно, как он, или открывают лишь изредка — если вообще прикасаются к выданным им тетрадям. В принципе, это, наверное, не столь важно, ведь основной фокус сосредоточен на нём, но было бы здорово, если бы участие приняли все. Он частенько думал даже предложить Тэхёну эту идею, только вот сомневался, что друг согласится. Пусть тот даже и изменился за последний год, однако в определённых вопросах оставался столь же упёртым, как и всегда. Хосок, на самом деле, не знал, несёт ли эта предложенная психиатром форма терапии лишь эффект плацебо, однако пришлось признать: чувствовал он себя намного лучше — и не только в эмоциональном плане, но ещё и в моменты, когда приходилось вслух делиться мыслями.       Когда Хосок только начинал посещать консультации, он обнаружил, что говорить с доктором Ли намного сложнее, чем он себе представлял: сидишь в кресле в нескольких шагах от неё, смотришь на привлекательную женщину средних лет, которая всегда носит брючные костюмы и затягивает волосы в гладкий высокий хвост. Он как-то пугался — что глупо, ведь она демонстрировала по отношению к нему лишь тепло и дружелюбие. У них проходили не сеансы, а беседы, как она объяснила, потому что она была там именно для разговора. Говорить с ней так, как он говорил с друзьями, оказалось нелегко. Зато дневник… дневник помог Хосоку открыть свои воспоминания, пусть даже всего лишь листку бумаги. Доктор Ли велела ему каждый день заполнять не менее страницы, рассказывать о том, что происходит, о своих мыслях и чувствах — чтобы во время их разговоров он мог открыть тетрадь и всё увидеть. Иногда — после разговоров с ней о чём-нибудь особо тяжёлом — один лишь вид написанных своей рукой на странице слов мог сделать многое: мог заставить понять, насколько сильнее он стал на этом пути к восстановлению. С начала их приключения прошло почти триста шестьдесят пять дней, и у Хосока за это время случился лишь один рецидив депрессии, побороть который отлично помогло посещение доктора. Сейчас шёл сто двадцать второй день без падения в тот жуткий тёмный туман, который в прошлом году не отпускал его неделями. Хосок ощущал себя прекрасно и гордо.       Он взглянул в окно, откуда увидел компанию прогуливающихся по улице учеников средней и старшей школы. Подумал про Чонгука — своего единственного друга, которому ещё осталось учиться последний год. И невольно наблюдал за этими ребятами, пока они не скрылись из виду. Чимин сейчас заслуженно отдыхал, и его собственный первый курс колледжа закончился на прошлой неделе, а теперь предстояло два месяца летних каникул, прежде чем начнётся второй год изучения арт-терапии, которого он ждал с нетерпением. Вот ирония: он ведь даже толком не готовился к поступлению. Хосок предполагал, что это оказалась счастливая случайность, которую он не воспринимал как нечто должное.       Он посмотрел в свой дневник, где увидел лишь простые линии, и, прежде чем успел себя остановить, наклонился вперёд и принялся черкать что-то прямо посередине страницы. Изначально это была лишь кучка линий: две широко расположенные вертикальные, которые постепенно сближались, а потом он добавил и горизонтальные. Добавлял, добавлял, пока яркие росчерки не стали напоминать рельсы. Закончив с ними, он изобразил силуэты деревьев, штрихи вокруг которых выступали в качестве листьев, а потом ещё и траву. Хосок не знал, как долго заканчивал набросок, но тот превратился уже в настоящий рисунок, который он бы вполне мог создать в скетчбуке и более хорошими материалами, чем обычная шариковая ручка. Он поднёс её кончик к губам, молча присмотрелся к собственному творению. Почему ему в голову вдруг пришли мысли о рельсах и лесе за пределами Сеула? Они нахлынули так внезапно, что ни о чём другом думать не получалось, как он ни пытался. Когда автобус подъезжал к его остановке, он всё-таки сложил дневник обратно в сумку и поднялся на ноги.       Хосок задумался, что сказала бы доктор Ли, если бы он показал ей рисунок. Стала бы она задавать вопросы? Он надеялся, что нет, потому что сейчас сам понятия не имел, почему на него вдруг такое накатило.       — …что думаешь про окончание года в колледже?       Хосок сложил руки на колене, а через секунду доктор Ли неосознанно скопировала его позу: одна нога на другой. Тёмно-серая ткань тихо зашуршала. Она не могла положить руку на колено, так как там находилась её собственная тетрадь, но выглядела очень расслабленно, отчего и Хосок почувствовал себя лучше. Он редко замечал, чтобы она записывала что-то во время их разговоров, и иногда гадал, пишет ли вообще.       — Я ощущаю гордость, — ответил он, оглянувшись в кабинете.       Стол стоял чуть позади женщины, и наряду с ноутбуком и телефоном он видел там папку, полную файлов, а ещё большую кружку и фоторамку, в которой стоял снимок лошади. Хосок знал, так как спрашивал когда-то про фотографию, да и на шее доктора Ли висел медальон в форме лошади, также выдающий её любовь к этим животным. Большие окна впускали в помещение множество света — Хосоку было известно, что это очень хорошо для общения с пациентами. Все стены и мебель тут были из дерева и стекла. Кабинет выглядел менее больничным, чем он ожидал — больше смахивал на личный офис. И сидеть здесь было очень приятно. Расслабляло.       — Гордость может быть очень сильной позитивной эмоцией. Из-за чего ты её испытываешь?       — Ну… думаю, это не совсем гордость за себя, а скорее за всё… — Хосок посмотрел на неё. Взгляд доктора Ли опустился к её записям, а потом вернулся на него. — Я горжусь тем, что справился с первым годом в колледже, что много трудился. Горжусь, что перехожу на второй курс, что до сих пор держусь на подработке и сам зарабатываю. В основном, наверное, горжусь тем, что за год у меня была только одна ремиссия, но здесь причина не только во мне, а во всём.       — Что конкретно ты имеешь в виду под всем, Чон? Ты сказал, что ощущаешь гордость из-за всего. Пожалуйста, поясни.       — Ну… когда я вижу своих друзей, когда осознаю, как далеко продвинулись и они тоже, не только я… Я горжусь ими. У них всех свои проблемы, как и у меня, но мы справляемся и всё ещё идём вперёд.       — Дело в том приключении?       Да, естественно, Хосок рассказал доктору Ли о событиях прошлого года, ведь приходилось делиться даже тяжёлыми и болезненными темами. Она знала имена всех его друзей, про их проблемы, и про то, как эти проблемы повлияли на него. Хосок кивнул.       — А как дела у Тэхёна? Хочешь поговорить про него?       — Целый год без алкоголя, — произнёс он, а из-за последующей улыбки женщины и сам почувствовал необходимость ответить тем же. Если бы все разделяли её мнение по поводу их с Тэхёном отношений. — У него всё ещё иногда бывают приступы дрожи, но редко, очень редко. И он хорошо справляется. Искать работу… ему трудно, но он пытается, а я поддерживаю. Он не любит полагаться на других людей, но…       — Впервые в жизни ему предстоит это испытать, — продолжила за него доктор. — Потому что никогда у него не было возможности получить поддержку от остальных. Именно из-за этой нехватки родительской поддержки ему сложно найти признание в семье. Он же до сих пор не общается с твоими родителями?       — Нет. Я пытался подвести его к этому, но он просто не может. Ему… думаю, некомфортно. Но я ему нужен, так что у него нет другого выбора, кроме как оставаться.       — Это как-то повлияло на ваши с ним отношения?       Хосок пожал плечами:       — Нет, не думаю. Я чувствую к нему то же самое, что и всегда чувствовал. Может, чувства даже сильнее, после всего этого… сближения, — он не особо вдавался в интимные подробности их отношений, но доктор Ли всё равно прекрасно понимала, что он имеет в виду. — Я просто хотел бы, чтобы он понял, что мои родители — не плохие люди.       — Такое воспитание, которое пережил Тэхён, сильно повлияло бы на большинство людей. Точно так же, как у других твоих друзей есть часть себя, которая останется с ними и в будущем, как и у тебя самого, так и у него этой частью является детство. Тебе необходимо понять, что Тэхёну следует позволить открыться добровольно, чтобы он мог перебороть свои проблемы, касающиеся поддержки, — женщина замолчала, а потом добавила: — Отсутствие развития близких связей в детстве может влиять на взрослые отношения и дружбу. Хотя, кажется, Тэхён смог выстроить с вами всеми крепкие узы, — Хосок в знак согласия тихо хмыкнул. Доктор Ли точно подметила. — Чтобы решить его проблему, понадобилась бы длительная терапия, на которую, как ты мне уже говорил, он не согласится.       — Нет. Он плохо воспринимает… авторитетных личностей. И вообще взрослых. Что противоречиво, мы ведь скоро сами ими будем.       — По возрасту, но, вероятно, не по разуму.       В кабинете на некоторое время повисла тишина. Хосок взглянул на часы: осталось лишь несколько минут. Обычно в этот момент он открывал свой дневник и говорил о том, что написал там по дороге в автобусе. В словах доктора Ли прослеживалась логика, однако он не хотел в них верить. Тэхён, может, и вёл себя по-детски, да, только вот Хосок не думал, что это результат пренебрежения и жёсткого обращения в детские годы. Что конкретно она имела в виду под разумом? Из-за этих слов Хосок глубоко погрузился в размышления. Тэхён вылетел из старшей школы не только из-за своего поведения и пропусков — он с самого начала заваливал предметы. И всегда Хосок предполагал, что его оценки являлись отражением нежелания учиться. Но возможно ли такое, что друг просто не мог учиться? Его привычка считать по пальцам, пытаясь решить математическое уравнение, или детский почерк, не способный спрятать орфографические ошибки — могла ли это оказаться не часть его особенностей, а нечто более глубокое? Юнги когда-то пошутил, мол, по уровню образования Тэхён стоит рядом с учениками средней школы. Но, возможно, он вообще находится ближе к начальной.       — Тебе стоит как-нибудь попытаться привести его на парный сеанс, — сказала доктор Ли, вырывая Хосока из своих мыслей. — Будет полезно увидеть, как вы взаимодействуете между собой, но по большей части мне кажется, что нужно дать ему направление к собственному психиатру.       — Я тоже думаю, что ему это надо, но он так не считает.       — Что ты написал сегодня в своём дневнике, Чон? — доктор ловко увела тему от Тэхёна. Хосок взял со стола тетрадь, открыл её, пролистал до нужной страницы, после чего остановился. Посмотрел. А потом ответил, что сегодня не особо получилось ничего написать, и что вместо этого он рисовал. — Ты не против мне показать? — он поднял и повернул дневник, позволяя женщине увидеть рисунок. Она молча рассматривала страницу секунд десять, а затем снова подняла взгляд на него: — Ты внёс в дневник что-то из своего прошлого. Почему ты это сделал?       — Мне сильно захотелось это нарисовать, — тихо ответил Хосок, покусывая губу.       — Ты знаешь, по какой именно причине?       — Я увидел компанию школьников, пока ехал сюда на автобусе. Они напомнили мне про прошлый год, про то, как я и сам недавно носил школьную форму, про друга, который до сих пор её носит. А потом я нарисовал это, — он повернул тетрадь и посмотрел на рисунок. — Это… какой-то порыв нахлынул. Я не смог удержаться, и не знаю, почему нарисовал рельсы. Я мог бы нарисовать всё, что угодно: школу, форму… Но изобразил именно рельсы.       — Те, по которым вы путешествовали с друзьями? — спросила доктор Ли, начав записывать что-то в собственную тетрадь.       Хосок проследил взглядом за линиями синих чернил, подумал, после чего покачал головой:       — Может быть. Но они напоминают мне кое о чём ещё, — он со вздохом закрыл дневник. — О старом железнодорожном депо в южной части города.