Sublimation

Старенький диван податливо поскрипывает, продавленные подушки по контуру огибают стройное тело. Наполненный бокал красного полусладкого неосторожно цокает стеклянной ножкой по задетой столешнице, а бордовые капли – по тонкому краю, как разбитая волна о прибой волнореза, но без плеска и шума, — падают на притоптанную часть ковра. Сейчас вечер, утро, ночь или день – неизвестно, стеллажи с потёртыми корешками книг застилают пространство комнаты, загораживают окна и привычно вбирают остатки пыльного света от старых ламп. Не масляных, к чьей-то чести, но даже электричество неприятно потрескивает в старых раскалённых стекляшках. Пьют. Без повода. А когда нужен был повод, чтобы пить в хорошей компании? Кроули ведёт по своей скуле кончиками короткостриженых ногтей: чертит ими по коже без нажима, потом заходит в режущееся поле волос и с довольством зарывается в короткие пряди, оттягивая голову назад. К промятым подушкам, к выцветшему краю пледа, к тому самому острому углу полки, на котором втиснуты тома, купленные из коллекционной мании, нежели из-за ценности. Блаженно прикрывает глаза, ловя под веками размазанные пятна света, а потом тяжело приоткрывает – низкий потолок с рассечённой побелкой, массивные углы шкафов, покрытая пыльной вязью люстра. Этот ракурс настолько хорошо изучен, что впору рассказывать, когда тонкая нить паутины появляется в том углу, когда та пылинка срывается с края, из чего она сделана и как давно поселяется в комнате. По ту сторону взгляда брякает бутылка, ещё звонче отпечатывается писк вибрирующего бокала и слышится сосредоточенный вдох – Азирафель подливает себе. Кроули не опускает на его сосредоточенное лицо взгляда. — Я бы выдрал тебя на этом чёртовом ковре. Так, чтобы ты задыхался, стонал, чтобы в тебе всё хлюпало. Губы Азирафеля касаются гладкой кромки стекла с интимной влажностью: не нужно смотреть, чтобы чувствовать, как хрупкие складки на налившихся алым губах сжимаются, углубляются, когда он пригубливает бокал. Как влажный след оставляет блестящую слюну, как соблазнительно мерцает свет на чутко вздрогнувшем кончике языка. Его язык – сладкий от вина, терпкий от послевкусия, толстый, влажный, утопающий в слюне. — Дорогой мой, мы бы испортили ковёр. К тому же, прошу тебя, я не люблю, когда мне разбивают нос – тебе ломали когда-нибудь нос?.. Очень неприятное ощущение, я тебе так скажу. Эта кровь течёт и течёт, её никак не остановить, и всё так неприятно хлюпает, даже дышать невозможно… Ох, нет-нет, мы испортим ковёр… Кроули беззвучно усмехается самому себе – его до сих пор так приятно радует это невинное беспокойство ангела, так трогательно умиляет поразительная неосведомлённость. — Но я хочу, чтобы в тебе хлюпало. Развратно, долго, каждый раз, когда я двигаюсь. Тебе бы понравилось. — Нет-нет, ты просто не знаешь, как это больно, когда тебе бьют в нос. Мне не понравится, мой дорогой, уверяю. Да и к тому же ковёр... — Я бы не сделал тебе больно, ты же знаешь. Никакой крови, не люблю кровь. Я бы... Я бы вылизал тебя, вылизал так, чтобы ты сам открылся навстречу. Я бы плюнул в тебя, прямо внутрь, и тогда… — Кроули, это унизительно – плюнуть в кого-то!.. — Твоё бы достоинство упало, если бы я использовал слюну в качестве смазки?.. Азирафель ненадолго задумывается. — Демоническая слюна что-то вроде… Nuflex*?.. О, тебе стоило сказать мне раньше!.. Хотя… Хотя как бы я это применил, без понятия, у меня же нет… Нет, этих… Проблем с суставами, мышцами… Ох, люди такие хрупкие с возрастом!.. Знаешь, мой постоянный покупатель, Джордж, у него так болит спина… Я, разумеется, применил одно ангельское чудо, но возраст… Кроули смеётся – всё так же беззвучно, просто обнажает поблёскивающие острые клыки и прищурено смотрит в потолок. Диван до ужаса удобно поддерживает его раскидистую позу, запрокинутую голову, чтобы взгляд случайно не соскальзывал на лицо сидящего напротив. Кроули смешно – проходят целые тысячелетия, а это работает, как часы. Рецепт прост, немного неточен в пропорциях, но спустя столько лет Кроули уже знает все подводные камни и лёгкие сложности: не меньше десяти бутылок хорошего вина, постоянно понижать свой уровень пьяности, следить за тем, насколько заплетается язык у ангела. Сублимация. Демонам в общем своём просто сублимировать, для этого открыт простор целой вселенной, но Кроули случайно находит эту брешь ещё в Риме, а потом исследует грани дозволенного все оставшиеся тысячелетия. Когда ангел пьян, он плохо соображает – в принципе, как и все создания на этой и не на этой планете. Он ангел, он имеет постоянные хобби и регулярно думает о чём-то высоком, и всё это так смешно отражается в его пьяном говоре, что непонятно, как он проживает с людьми шесть тысячелетий. Пьяные люди насилуют, бьют, убивают, совершают постыдные вещи. А Азирафель… Азирафель продолжает пить и говорить обо всём, что подкидывает ему его голова или голова демона. В Риме, спустя всего несколько лет после смерти Христа, они впервые напиваются. Устрицы устрицами, но оба они не против отведать чего покрепче и с более долгоиграющим эффектом. Азирафель роняет бутылку под софу, та расплёскивает водянисто-бордовое вино на мрамор, хлещет, как кровь из носа, их драгоценным ядом, и ангел так неловко склоняется к ней, чтобы поднять. Белая тога задирается, подбирается складками на пояснице, и вальяжно расположившемуся демону открывается белоснежная гладь икр, упитанных, мягких в своих божественных изгибах, а над ними нежная кожа под коленями с просвечивающими венами. Кроули бессознательно облизывается и впервые пьяно говорит: — Твои бёдра так и просят хорошего всадника, я бы пристроился. Его округлая задница обтянута белой тканью, эта тонкая материя обязана задраться выше, выше, чтобы показать все шероховатые неровности человеческого тела, облечённые в ангельское благоговение и красоту. У Кроули встанет – это точно. Ангел поднимает тару, щелчком пальцев возвращает всё пролитое в горловину. Оборачивается. — О, а я прискорбный всадник… Эти лошади такие неудобные, ух, я абсолютно плох в этом… Хорошо, что хоть одному из нас нравится езда. Ты хорошо ездишь на лошадях, да?.. Тога опускает подолы, распускается свободной шелковистой тканью, скрывая фигуру. Кроули неохотно поводит бёдрами, чтобы перевести свою захудалую концентрацию на что-либо другое. Например, на мраморные прожилки под золотистыми сандалиями ангельских ног. — Нет, не очень. Я дерьмовый всадник. Сдаётся, капитулирует. — О, ну… Значит я не одинок в этом, — его лицо озаряется искренней и обезоруживающей улыбкой. Кроули бегло поднимает на его зубы взгляд, коротко хмыкает, давая губам только приподнять уголки, а потом падает взглядом обратно под ноги. В этот раз он не решается ответить: «Наклонись ещё раз, и в эту ночь ты не будешь одинок, а, если захочешь, и утро. Я дерьмовый всадник, оставим эту роль профессионалам, но я прекрасно управляюсь с твоими бёдрами на моих плечах». Но только в этот раз. Спустя ещё пару сотен лет они пересекаются уже в Англии, сырой и промозглой, в ней горячит только алкоголь. Они пьют, напиваются, и под мерное потрескивание камина Кроули откровенно намекает на то, что они могут согреться на его дубовой кровати. Вместе. Резкими или нежными движениями – как пожелает ангел. Ангел часто моргает, пьёт из кубка, а потом говорит, что с окнами в этих замках и впрямь есть проблемы – задувает так, что одеяла не спасают. И Кроули понимает. В одну секунду и на всё оставшееся им время. На девяносто пять процентов всемирной и их личной истории Кроули хочет одного – обыкновенной близости, понимания, благосклонности, без пошлых одёргиваний на секс. С ангелом хорошо, с ангелом ему нравится, они разговаривают, встречаются, делают вместе абсурдные и не очень вещи. Ангел принимает его договор, с переменным успехом дружбу, но всё же улыбается, сверкает своими голубыми глазами и стоит рядом. Но пять процентов – всего пять из шести тысяч лет – Кроули понимает, каким клубком спутываются внутри крайне неприятные благородные порывы и истинная демоническая наружность. Он хочет большего, он хочет дальше и глубже, и он хочет разделить секс во всём его великолепии с ним, с Азирафелем. Кроули пробует секс с людьми, в общем своём совсем неплохо, особенно если тебе после этого не надо по-человечески вынашивать детей. Это не так приятно, как хорошее вино, но вполне сгодится для времяпровождения. Но потом, в Риме, его затуманенное сознание передёргивает сексуальную направленность мыслей к Азирафелю. Каково это, слиться с ангелом? Каково это, чувствовать его собой, ласкать, ловить кожей стоны, пошло раскрывать его тело перед собой, касаться в тех местах, где так нравится людям? Каково это – заняться с ним сексом? Чуть позже эта мысль под натиском нарастающей симпатии перерождается в безобидное занятие любовью – Кроули хочет по-тупому склониться и поцеловать, обхватить ладонью за плечи, положить подбородок на изгиб шеи и зарыться носом в белокурые вихры. Но Азирафелю не нужна близость, не нужна любовь – он сам создание любви, каждая его клетка – любовь, ему не нужны её физические проявления. А Кроули нужны. Смертельно необходимы спустя столько времени. И это напряжение, внутренне, давящее и буквально невозможное из-за своей безвыходности, где-то раз в пару сотен лет требует хоть как-то излиться, обрасти формой, звуком, вкусом. Кроули находит возможность: в вине, в пьяной безгрешности, в собственном развязном языке. Откровенно – ему нравится. Он говорит специально те фразы, который ангел может истолковать по-своему, говорит так, чтобы сладко было воображать про себя, а Азирафель… Азирафель отвечает. Про что-то своё, милое и трепетное, что колеблет чувства, но не похоть. Они говорят. Сидят в одной комнате, пьют из одной бутылки, чертят взглядами приевшееся окружение. Кроули говорит про то, как он хочет трахнуть Азирафеля, Азирафель говорит про то, как его постоянного клиента мучает радикулит. В принципе, совсем неплохо. — Ангел, — Кроули на мгновение жмурится, выводит из организма лишнюю часть алкоголя, а потом мажет взглядом по сидящему напротив Азирафелю. – Если тебя оскорбляет, что я плюну… Я не стану этого делать. — Очень тебе благодарен, — выразительно вскидывая брови, кивает Азирафель и закрывает свой очаровательный нос бокалом. – Это и вправду унизительно. — Даже, если я… Кроули неопределённо взмахивает рукой в воздухе, описывает взглядом круг, а потом рискует и показывает. Поводит большим пальцем в сторону, приникает щекой к зависшей ладони и грязно, развратно-медленно открывает рот и проводит всей длиной языка рядом с подушечкой пальца. Азирафель сосредоточенно нахмуривается, следит за его зачарованным выражением лица. Кроули думает, что это будет чертовски великолепно: с мягким блаженством обхватить обеими ладонями его ягодицы, упругие, но колеблющиеся внутри мириадой воздушных шариков, несильно сжать до проходящих красных следов, а потом развести в стороны. Потереться кончиком носа о выпирающую косточку копчика, обдать горячим дыханием судорожно сжимающееся кольцо мышц, а потом плавно, с затаённым дыханием, провести влажным языком по нему. Почувствовать, как трепетно оно сжимается под лаской, как покорно расслабляется. Как срывается сдавленный стон, когда он самым кончиком языка быстро полизывает узкие складки, будто желая разгладить, как толкается напрягшимся языком в них. Они пульсируют, поблёскивают от слюны, а потом так сладко ослабляют контур и впускают. Его язык влажно проскальзывает по чуть тёмной коже, а потом вожделенно проникает в открывшуюся розовую мягкость. Кроули выебет его языком. Будет нужно – вытянет до тонкого змеиного, чтобы полностью забраться им внутрь и начать быстро с давлением ласкать через стенку чуть выпирающую округлость. Это будет чертовски круто. Демонически прекрасно. — Я полагал, что можно просто сцеживать слюну, — философски изрекает Азирафель, кивнув на демонстрацию и убирая от лица бокал. – Ну, раз она так полезна для людей… Она прям мгновенно залечивает, да?.. О, Всевышняя, он реально это говорит. С хрипотцой, со слегка пьяным и перешедшим на грудные вибрации голосом. Кроули невозмутимо опускает руки и тянется к своему бокалу. Отпивает. — Ну да. Тогда ведь я могу плюнуть?.. Всего разок, ради… удовольствия. — Ох, ну тогда конечно, — соглашается ангел, начиная кивать. – Тогда конечно! Это ведь даже быстрее, чем сцеживание. Кроули плюнет. Разведёт трепещущее кольцо сфинктера большими пальцами, развратно долго посмотрит, как блестят от его слюны розовые стенки, а потом нарочито громко соберёт слюну во рту и сплюнет. Он захочет сделать его грязным, своим, задыхающимся от пьянящего восторга удовольствия. Он послушает, как сдавленно замычит стоном Азирафель в ковёр, понимая, что он продолжает его вылизывать, и приникнет ртом к его анусу. Будет извиваться кончиком языка по нему, будет размазывать свою слюну и изредка поводить подушечкой пальца, задевая нежные складки. Отпустит из сжимающих ладоней его ягодицы, не больно шлёпнет по бедру, чтобы только слышался звучный хлопок по влажной коже. О, Дьявол, что с ним Кроули сотворит. — Я бы хотел тебя трахнуть пальцами, — тяжёлый янтарный взгляд сползает с книжных полок, останавливается на поблёскивающем бокале Азирафеля. – Сначала бы всего измял в одежде, придавил к этому ковру, всего бы покрыл… «Поцелуями» — недоговаривает он, но это слишком рискованно, Азирафель может понять. И Кроули просто сминает свои губы, надавливает зубами на нижнюю, желая заменить слово действием. Он представляет, как подминает под собой мягкого Азирафеля во всех этих своих тоннах одежды, в куче подтяжек, ремешков, пуговиц. Как накрывает приоткрытый рот поцелуем – сразу глубоким, с языком, чтобы у ангела не было возможности возмущённо выдохнуть что-то в ответ. И он ответит ему. Стиснет в объятьях из грубой ткани пиджака, заберётся своим толстым языком в рот, заведёт быстрый оборот самых кончиков. Кроули обопрется на свой острый локоть в притоптанный ковёр, скользнёт ладонью от мягких складок чистой кожи шеи ниже по развалам тканей к его бёдрам. Сомнёт до побеления в суставах его мягкий бок под рубашкой, раздражённо откинет мешающийся подол пиджака, опустится на примятую под весом задницу и голодно протиснется пальцами между жёстким ворсом и брюками, чтобы насытиться прикосновениями на век вперёд. Замрёт на долгие мгновения поцелуев бёдрами между его ног, а затем толкнётся. Может, случайно царапнет железом ремня нежную кожу живота, вздыбившую светлую рубашку складками, наконец освободившую белоснежную мягкость с тонкими курчавыми волосками по линии пояса. Кроули будет толкаться бёдрами в него, будет показывать, насколько он хочет его, будет тереться твёрдым членом через все слои ткани, чтобы ощутить в ответ затвердевающий член ангела. Он его захочет. Он всё сделает для этого: будет и нежным, и пылким, и внимательным, и страстным. Кроули сделает всё, что ангел пожелает – любая прихоть, он на всё готов. Но ангел сидит напротив, задумчиво изучает взглядом свой бокал и неохотно пригубливает. — Трахнуть пальцами?.. – на мгновение внутри Кроули что-то обрывается, он замирает и смаргивает прекрасное наваждение, впивается испуганным взглядом в лоб Азирафеля. – Нет, я, конечно, не самый сильный ангел, но, мой дорогой, трахнуть бы себя пальцами не позволил. Или у тебя на каждый палец по демонической мощи?.. Нет, не думаю, это… Это невозможно, да я бы сам тебя не смог трахнуть пальцем!.. Перед глазами промётывается картина того, как между его худых ног проскальзывает светлая ладонь: она оглаживает длинные тёмные волосы на бёдрах, издевательски огибает подрагивающий вставший член, кончиками пальцев проходится по тянущейся коже яичек, а затем одним средним пальцем проскальзывает между его ягодиц. Трогает его, надавливает. У Кроули сдавливает дыхание в груди. О, Всевышняя, что же он творит… — Но я бы сделал это нежно, — прокашливая свой осипший голос, невозмутимо вскидывает брови Кроули. – Я бы не стал применять никакой силы: ни физической, ни демонической. Азирафель обиженно смотрит на него, насупившись. Но потом округляет глаза. — О, то есть… Щёлкнул пальцами, что ли?.. Щелбан поставил? В фантазиях Кроули щёлкает пальцами только за тем, чтобы снять с себя одежду быстрее – с Азирафеля он снимет всё слой за слоем, будет мучить в сладкой истоме, пока тот сам не попросит или не щёлкнет пальцами. Но он не успеет. Кроули обхватит его руку за запястье и прижмётся к пульсирующей венке губами – не щёлкай, не торопись, я хочу быть нежным и медленным с тобой. Как ты и просил – я не слишком быстр, поверь, ты возненавидишь меня за это. И я хочу этого. — Ой, ну это не больно… — мягко смеётся Азирафель, отмахиваясь, и Кроули невольно улыбается ему в ответ. – Даже не унизительно, хотя это слегка… По-детски, да?.. Нет, это даже мило… — Так значит, мне можно трахнуть тебя пальцами? Разве что нежно. — Ты хочешь сделать это сейчас?.. — Не обязательно сейчас, я спрашиваю просто… Теоретически. — Да, но если я щёлкну тебя в ответ! — Договорились. Но я всё же буду первым. — Мне это не так важно, — отмахивается Азирафель, смеясь своими масляными глазами, — если хочешь быть первым – будь. — Буду. Кроули долго будет облизывать свои пальцы, нависая над ним: показывает во всей красе свой демонический язык, обвивает им суставы, двигает им нежно и осторожно по всей длине. Ему необходимо, чтобы Азирафель смотрел на него в этот момент – пусть видит, пусть желает, пусть комкает внутри тяжёлое дыхание, только трогательно вздрагивают ресницы на распахнутых глазах. Он опустит руку, проезжаясь по мягкой глади светлых волос на бедре, – пригладит их против роста, коснётся влажными пальцами внутренней части бедра и огладит нежную кожу. И когда он почувствует ребром ладони натянутое сухожилие, слюна капнет на подмятые ягодицы и медленно обогнёт округлую мягкость, он вольно обхватит его член. Надавит влажными пальцами на сочащуюся смазкой головку – влажную, скользкую, набухшую и алеющую. Он оттянет кожу, обведёт подушечкой пальца основание и только чуть-чуть пощекочет уздечку. Пока Азирафель запрокидывает голову в тяжёлом стоне, он другой рукой поймает сползающую каплю слюны на его заднице и проскользнёт к сфинктеру. Двойное удовольствие: одной рукой ласкать его член, а другой урывчато гладить между его аппетитных ягодиц сжатое кольцо мышц. Ладонь на пенисе развратно чвакнет от обилия слюны – Азирафель зажмурится, покраснеет кончиками ушей и отвернётся, прячась носом во вздыбленном плече пиджака. — Что-то нас пьяных всегда тянет на битвы на моём ковре, — опьянело вздыхает ангел, поудобнее располагаясь на своём стуле, и его ноги соблазнительно разъезжаются в стороны. Кроули не скрывает, как долго следит за расстоянием его разведённых коленей. – Мне кажется, тебе нравится мой ковёр. Он уже совсем старый, надо бы поменять, но всё как-то… Руки не доходят. Знаешь, может, как-нибудь сходим посмотреть мне новый?.. Я совсем не разбираюсь в этих современных течениях, а всё, что названо коврами, какие-то химически воссозданные шкуры или что-то в этом духе. Совсем не понимаю в этом смысла!.. Магазины теперь… Такие странные… Большие… — О да, — соглашается Кроули, осушая свой бокал и закидывая одну ногу на другую: то, что преподносит ему фантазия рядом с Азирафелем, действует намного эффективнее, чем случайные мыслишки в одиночестве. Но ангел вряд ли обратит внимание на возбуждённость собеседника. Он и на вбежавшего вора с дробовиком через разбитое стекло с трудом обратит внимание, только лениво повернёт голову в сторону. – Но мне нравится вовсе не ковёр, ангел. Оставь ты мне маленький кусочек места для сублимации. — Сублимации?.. – Азирафель икает, но терпеливо прикладывается к бокалу. – Дорогой мой, я бы никогда не стал… Не стал бы урезать место для твоего творчества, ни в коем случае. Только цветы не неси сюда, прошу. — Здесь мне есть куда применить свой рот, не переживай, — Кроули обнажает свои зубы, растягивая губы в хищной улыбке. – Моему рту здесь есть очень много применений: например, твой рот. Или что-нибудь пониже рта. Я бы с радостью отсосал тебе, не думаю, что ты был бы против. Азирафель в раздумьях поджимает губы. — Но я не ранен… — Профилактика. — О, это очень мило с твоей стороны, Кроули. — Я бы с удовольствием провёл профилактику сначала твоих крыльев, — не замечая, как с удивлением зацепляется за него взглядом Азирафель, демон тянется к бутылке и наполняет свой бокал. – Прошёлся бы языком под лопатками, потом губами… Губами бы коснулся позвоночника между ними. Кроули отпивает и смотрит сквозь тонкое стекло на его колени, бёдра. Не поднимает взгляд выше – тогда бы он заметил, как чутко вздрагивают плечи ангела, как порывисто он выдыхает и неожиданно прячет глаза. — Я бы отпрофилактировал каждое твоё перо, особенно те, у основания. Самые маленькие, мягкие и нежные. — Ты уверен, что им нужна профилактика?.. — О да, несомненно. Каждому. По отдельности. — Ты очень… Внимателен. — Тебе это нравится? — Разумеется, Кроули. Ты мне весь нравишься. — Значит, я буду ещё более внимательным. Чутким. Тебе же это понравится. Тяжёлый взгляд движется по светлой одежде: по расстёгнутому пиджаку, по вздымающемуся в мерном дыхании животу, затянутом подтяжками, набредает на бантик бабочки и едва ли не демоническим чудом хочет развязать его на нежной шее. Кроули развяжет его, может, на мгновение, когда ослабит узлы впереди, натянет его грубую ткань сзади на шее и притянет Азирафеля ближе. Ближе, ближе, всего к себе, чтобы не отпускать, любить и дарить любовь во всех проявлениях. Не только в воздушных вибрациях, не только украдкой взглядов, не только мановением пальцев – всем собой. Кроули снова начинает пьянеть и медленно сглатывает вязкую слюну. Он думает о том, как хочет потрогать белоснежные крылья – такие огромные, шелковые, ласковые в своих щекочущих прикосновениях к коже. Он помнит эти касания ещё с Эдема, терпко вбирает памятью их случайно мазнувшие перья по предплечью, и трансформирует в то сокровенное, важное и чуткое. Он медленно одарит долгими поцелуями каждую лопатку. Нагнётся, до приятной ломоты в мышцах вопьётся ладонями в ковёр, но зависнет сверху, ничем не касаясь открывшейся мягкой спины. Будет отводить свои губы от кожи с тихим причмокиванием, чтобы каждый призвук прокатывался внутри ожиданием, сладким напряжением. И потом с жадностью прильнёт поцелуями к основанию крыльев. Будет вольно зарываться пальцами во внутренний пух, прикусывать мощные плечевые кости, позволит себе выдернуть зубами всего одно перо, чтобы почувствовать, насколько ему всё дозволено. Ему будет дозволено ползать своим блядским языком среди перьев, до довольных стонов доводить поцелуями между крыльев, поднимать волны мурашек по спине, а потом, когда он зайдёт внутрь, ухватиться узкими ладонями за крылья и толкнуться глубоко вперёд. До того самого пошлого хлюпанья, до довольного стона, до шлёпнувших по округлой заднице яиц. Кроули трахнет его, перед этим измучив в ласках. Он сделает так, чтобы Азирафель сам возмолил его войти, выебать его наконец, перестать томить. — Я бы выдрал тебя на этом чёртовом ковре, — с придыханием повторяет Кроули, впиваясь насыщенно жёлтыми глазами во вздрогнувший кадык ангела. – Трахал бы и трахал, пока ты не застонешь и не запачкаешь этот отвратительный ковёр собой. — Я же просил, не на ковре, — вздыхает устало Азирафель, и ловит своим пьяным взглядом взгляд Кроули. – Дорогой, мне кажется, пора остановиться. Уже… Мать честная, уже тринадцатая бутылка пошла!.. — Пора трезветь?.. – печально поджимает губы демон, покачиваясь и подаваясь ближе. — Нет, думаю, стоит вздремнуть, — по-доброму прищуриваясь, кивает ангел. – Знаешь, сон оказывается отличная вещь. Не знаю, как там у людей, но после него у меня не так паршиво во рту, как после нашего «отрезвления». Не удивлён, что ты так любишь им злоупотреблять. — Намёк понят. Без лишних слов Кроули хлопает по коленям, отставляет своё недопитое вино и поднимается. Старые половицы густо поскрипывают под его неровным шагом. Кроули знает всю схему, знает итог: как только эта небольшая похмельная расслабленность подойдёт к концу, Азирафель начнёт судорожно пытаться ловить проворно ускользающие мысли, а это будет опасно для него самого, поэтому он потребует трезвости или небольшого спокойствия, уединения. И Кроули должен будет согласиться – перестать раскидываться многозначными или прямолинейными намёками, принять невозмутимое лицо чуть подвыпившего демона и оставить Азирафеля в покое. Раньше он просто молча удалялся с их места попойки. Сейчас – галантно сопровождает ангела к нему в спальню, подставляя локоть, а потом неохотно трезвеет и уезжает восвояси. Никакого секса, никаких поцелуев и ласк – ему вполне хватает небольшой сублимации раз в сто-двести лет, чтобы снова с усилием утрамбовать вырывающиеся наружу чувства. И этот метод абсолютно безболезненный для них обоих: Азирафель считает, что они славно пообщались на любые темы (особенно много было про их борьбу, немного про драки, но это в шутку), а Кроули свободно выдыхает, освободившись от душащих фантазий. Им хорошо вместе – даже если говорят они о разном, но в этом их суть. Демону – дьявольское, ангелу – божье. И то, что они теперь в отрыве от этих понятий, не меняет целиком их суть. Каждому требуется проявление чувств по-разному, они это понимают за столько тысячелетий. Кроули покачивает бёдрами, подходя ближе, и останавливается, протягивая раскрытую ладонь к сидящему ангелу. Ангел поднимает благодарный взгляд и принимает руку. Хватается за тонкие пальцы, обвивает их своей мягкой, тёплой и сухой ладонью и неуклюже выбирается из кресла. Кроули подставляет локоть уже больше рефлекторно, чем из желания угодить, Азирафель проскальзывает рукой по его рёбрам тоже интуитивно. Вдвоём они отправляются шатающейся и неспешной походкой до далёких дверей спальни. — Ты совсем не пьян, Кроули, — заметив, что чужие ноги идут более складно, чем собственные, с укором роняет Азирафель. – Ты вообще пил со мной или так, трезвел время от времени?.. — Конечно же пил, — кривится демон, сразу начиная заламывать щиколотки в неестественном уклоне. Попасться на том, что он старательно трезвеет, чтобы как можно красочнее и сочнее представлять их соитие, – плохая идея. — Врёшь ты всё, иуда. — Ещё иудой ты меня не называл. — Прости, я с любовью. — Да-да, притворяйся. Азирафеля качает вперёд, когда он тянется к ручке двери. Но, чуть подумав, он оборачивается и лишь на пару сантиметров приоткрывает дверь. — Кроули. — Да?.. – демон пошатывается практически виртуозно, играет бровями, всеми силами доказывая, что он пьян не меньше, чем поикивающий ангел. — А ты не останешься?.. – Азирафель замедленно промаргивается и говорит, но взгляд кидает слишком резко и прямо. – Куда ты поедешь в таком состоянии?.. — Ангел, я протрезвею, — фыркает с улыбкой Кроули. – Брось, когда мне вообще это мешало?.. Азирафель очень мило нахмуривается, обжигая осуждающим взглядом, но довольно быстро сменяет гнев на милость: — Ты мог бы остаться, — будто указывая ребёнку на очевидную вещь, он поводит подбородком и указывает на дверь спальни. – Мы могли бы лечь вместе и проспаться, ты меня совершенно не потеснишь. — Нет, всё правда в порядке, ангел, я… — Нет, оставайся, чего тебе ещё пьяным ездить. — Ангел, не нуди, прошу тебя… — И вообще, нам стоит обоим отдохнуть, а если ты вернёшься к себе, ты возьмёшься снова делать какие-нибудь пакости. — Но это моя работа, вроде как… — Оставайся, не зря же ты мне так яро обещал вылизывания, — предательски подавившись пьяным заиканием, выбрасывает последний козырь Азирафель. — Ну, слушай, обещал не значит… — до Кроули доходит спустя секунду. – Подожди, что ты сказал?.. Азирафель тяжело вздыхает и поднимает прямой взгляд. — Я сказал, что ближайшие полчаса ты мне в красках рекламировал свой язык, рот и пальцы, — он настолько буднично вскидывает брови, будто объясняет наценку на книгу нерадивому покупателю. – Я подумал, что звучит это всё… Крайне заманчиво. Ты мог бы остаться, и мы… — Азирафель заминается, очевидно ещё не готовый так прямо оглашать свои желания. – И мы могли бы обсудить это всё. Ну, обсудить не здесь… В спальне. Обсудить. — Я что-то не пойму… — бледнея на глазах и впиваясь пристальным взглядом в абсолютно не поражённого открытием Азирафеля, медленно заговаривает Кроули. – Ты… Ты… Ты понял, о чём я говорил?.. — Конечно же понял! – оскорблённый намёком на свою не дальнозоркость, вскидывает брови Азирафель. – Ты мне об этом рассказываешь уже, как минимум, две тысячи лет!.. Надо быть абсолютным кретином, чтобы не понять!.. Кроули сглатывает возникший комок в горле – о-хре-неть. Все его фантазии, откровенные и не слишком, иногда с небольшой дурнинкой уходили не просто в никуда, оставаясь забавным фарсом, а тщательно переносятся на памятный носитель в голове ангела. Он знал и подыгрывал – как-то не слишком безобидно для ангела. И слишком правдоподобно. Лицо Кроули постепенно вытягивается, а жёлтые глаза, вполне конкретно повторяющие размеры человеческой радужки, бесконтрольно растекаются на склеры. Кроули сглатывает – не помогает, суетливо накрывает рот ладонью, сминая пальцами узкую челюсть – не помогает. Азирафель выжидающе смотрит на него, ни капли не понимая такой реакции. — Две тысячи лет?.. – осипше повторяет Кроули, раскрывая рот. – Две тысячи лет, ангел?.. И ты, блядь, молчал?.. Какого хрена ты меня не заткнул ещё в Риме?! — А я должен был? – поражается Азирафель, нахмуриваясь. – Ты очень красиво говоришь, мне было… — он коротко кашляет, смущённо отводя взгляд. – Мне было… Волнительно это слышать. Я не хотел, чтобы ты затыкался, с чего бы мне… — А намекнуть?! – Кроули выводит голос на нормальную громкость. – Сказать, что не против, ответить мне тем же?! — А что я мог сказать?! Я не… Не знаю всех тонкостей и подробностей, если бы я тебе ответил, я бы сказал какую-нибудь глупость, у тебя намного лучше получается!.. Возб… Говорить. Вот я и… Вообще-то, знаешь, очень сложно было подбирать ответы! Я старался!.. — Ты охерительно хорошо старался!.. Только не в ту сторону, не находишь? — Как умею!.. – смущённо краснея от запала, выдыхает Азирафель и расстроенно режет своим блестящим голубым взглядом. – Так ты остаёшься?.. Если нет, я иду спать, а тебе бы лучше протрезветь и… И больше мне тогда ничего не рассказывай, хотя бы не о моём ковре!.. — Не рассказывать?.. – Кроули нервно усмехается, всплёскивая руками от поражающей бесцеремонности: он две тысячи лет так сочно представляет, как будет заниматься сексом с ангелом, что теперь вообще не понимает, как можно хотеть это весьма догадливое существо, потому что от злости вперемешку с трогательной влюблённостью ничего не остаётся. – То есть я зря распинался?.. — Не зря, — притихши, фыркает Азирафель и отворачивается к двери. – Мне нравилось. — О. Кроули с усилием в себе заглушает раздражённость и приходит к одному простому выводу – его хотят в ответ. Ангел слушает две тысячи лет, в каких позах и с каким напором демон будет его трахать, ни разу не одёргивая его и не проявляя антипатии. А теперь вполне конкретно стоит у спальни и предлагает «обсудить» всё внутри. Вместе, без лишних фантазий и напряжения. Кроули звучно цыкает и замечает, как от этого влажного щелчка языком заметно вздрагивают плечи ангела. Слушает, чувствует. — И какая часть тебе больше всего нравится?.. Половицы поскрипывают под шагом так надрывно и громко, но всё равно не могут заглушить отчаянного дыхания рядом. Ладонь с глухим стуком упирается в косяк. Глаза – полностью янтарные, золотистые, затуманенные – искоса пробегаются тяжёлым взглядом по видимому мягкому полупрофилю. Азирафель замирает с поднятой рукой на ручке двери – не заходит и не остаётся, сжимает побелевшими пальцами округлую ручку и дышит так часто, что вибрация от его дыхания проходится по коже разрядом. Смотрит слепым взглядом в дверь – ничего не видит, лишь чувствует. — Ну?.. – Кроули вольно упирает подбородок в его плечо, наслаждаясь, как тело вздрагивает от его движения. – Что тебе больше понравилось?.. — Кроули… — Я здесь. Азирафель мученически закрывает глаза: слушать его глухой шёпот так близко со всеми призвуками и вибрациями совсем невыносимо. Такой голос заставит не только яблоко отведать, а ещё много чего… Приятного. — Мне… Мне много чего понравилось, — сглатывая, признаётся он. Чувствует, как чужой взгляд внимательно следит за каждой дрогнувшей ресницей, мускулом. – Я так… Так не скажу. — Язык? Он слышит, как влажно и с мягким перекатыванием его язык проскальзывает во рту, огибает контур собственных губ и нарочито волнующе причмокивает обилием слюны внутри. — Д-да. — Пальцы? Ладонь беззвучно соскальзывает с косяка и накрывает пространство между лопаток на пиджаке. Азирафель не сдерживает глухого вздоха. — Да, и они… — Хочешь, чтобы я трахнул тебя и тем, и тем?.. Это невозможно, постыдно и сладко отдаётся напряжением внизу живота. — Именно, — губы подрагивают, голос сипнет, Азирафель нервно кивает, боясь отвести взгляд от однообразной плоскости двери. — Пошли в спальню, — тело сзади прижимается так внезапно и горячо, что в воздух срывает первый удивлённый стон. – Обсудим. На ответ воздуха не хватает – он западает где-то в глотке сухостью, вязкой слюной и душащим возбуждением. Дверь тихо поскрипывает, открывая взгляду апатичный вид на кровать и мебельный гарнитур. Кроули осторожно поводит бёдрами, проскальзывая брякнувшей пряжкой ремня по пиджаку, и Азирафель оборачивается. Дверь звучно захлопывается под звук их первого глубокого поцелуя.