Regulars

      У Куроо взгляд такой, будто он убить готов — в этой ситуации точнее вернуть с того света и добавить этому ублюдку ещё ножевых. Куроо осматривает распластанное по полу тело в луже крови, ничего не говорит и ничего не спрашивает, но Ойкава до исступления благодарен уже за один только этот взгляд.       — Он попросил немного... — начинает Ойкава, голос предаёт его на первом же звуке, переходит в сдавленный хрип; Ойкава шумно сглатывает и начинает снова:       — Он предложил немного придушить меня, очень осторожно, но я не мог и…       Он замолкает, потому что Куроо выходит мимо него из кухни, чуть задевая плечом.       — Где орудие убийства?       — Что?       — Где нож, которым ты зарезал человека, — ровно переспрашивает Куроо, шагая дальше по коридору, и скрывается в спальне.       Ойкава следует за ним, как в замедленной съемке, коридор будто покачивается из стороны в сторону, ноги не слушаются — Ойкава приваливается плечом к стене.       — Это очень хуёво, — комментирует Куроо обстановку в спальне. — Ты протащил его отсюда до кухни, взял нож и ударил… восемь раз?       — Всё не так, — судорожно выдыхает Ойкава в пустоту.       Куроо выходит к нему и становится напротив, резко ударяет ладонями в стену по бокам от него — Ойкава вздрагивает и пытается поднять взгляд.       — А как? Ты отказался, он попросил снова? – Голос Куроо — безжалостный и свирепый, доводит до беспомощного отчаяния.       — Да.       — Ты снова отказался, и он попытался применить силу?       Ойкава молчит; перед глазами всё произошедшее мелькает размытыми картинками. Бар, случайная встреча, слишком мало алкоголя и слишком много пустого доверия, которое оборачивается против него. Ойкава — в квартире незнакомца, а от ощущения удавки на горле некуда деваться и невозможно дышать, как в тот жаркий по-летнему затхлый день пятнадцать лет назад.       «Будет весело», — Тоору до сих пор снятся весёлые голоса ребят и три пары маленьких рук на его горле, чёрно-красные пятна-вспышки перед глазами, смыкающаяся над головой чёрная вода. Тоору не дышит, задыхается, умирает — разлепляет веки и резко садится на постели. Перед ним — стерильная белизна палаты и взгляд матери, несчастный, затравленный и разбитый. Ойкава не помнит самого себя, Ойкава помнит только: страшно, опасно, больно, не допустить этого снова, неважно какой ценой.       «Тебе понравится, это совсем не больно», — Ойкаве не снится; он наяву делает захват, пресекая ударами любое сопротивление. Руку будто прошибает током, когда острие ножа встречает мягкую плоть, снова и снова и снова и снова.       Ойкава осознаёт — и зажимает ладонями рот. Ойкава слабо шепчет:       — Возможно.       В глазах Куроо как в зеркале отражается такой же безотчётный ужас.       — То есть он не пытался применить силу, — говорит он тихо; вдруг, будто порезавшись об осознание, одёргивает руки и хмурится почти болезненно. Кажется, Куроо сейчас ударит его, или просто уйдет — вместо этого он стягивает куртку и с отстранённым видом кутает в неё Ойкаву. Потом долго меряет шагами чужую квартиру, что-то собирает, кому-то звонит.       У Ойкавы перед глазами всё плывет и подскакивает в такт утихающей панике, когда Куроо хватает его под руку и куда-то ведёт.       — Ты здесь никогда не был, — говорит он. — Ты не знаешь этого человека. Слышишь меня?       Руки Ойкавы по локоть в крови.       — Я оставил нож в ванной, — отзывается он.       — Знаю.       Куроо не боится испачкаться.