Regulars

      Ойкава лежал на прохладном полу в кухне. Над ним возвышался стол, сбоку гудел холодильник. Тикали круглые настенные часы. Капало из крана. За окном светлело, наступало утро нового дня. Ойкава лежал на полу.       «Какая же ты королева драмы», ― сказал он мысленно сам себе голосом Ива-чана. Это было в порядке вещей: говорить с собой голосом Ива-чана и с собой же спорить. Конечно, можно было бы позвонить настоящему Ива-чану и послушать, что он скажет. Ойкава наизусть знал номер. Но было пять утра. Было два месяца молчания. И куча километров между ними. Поэтому Ойкава довольствовался тем, что есть ― обращался к той части себя, где Ива-чан оставался всегда. Был рядом. Ругал за страдания прямо на полу. Серьёзно, ты опять? Простудишься, идиот. Шёл бы хотя бы в кровать, а то как в тупом фильме. Лежишь и нюни распускаешь.       Ойкава стал подумывать о том, чтобы встать.       Прошло два с половиной часа.       А если вернётся Куроо? Найдёт тебя на полу. Это не выглядит нормально. Нахер ему такое? Выглядеть нормально перед Куроо, очень смешно. Кстати, Куроо не вернётся. А почему не вернётся Куроо? Потому что я сказал ему убираться к хуям. А почему ты так сказал?       Ойкава вздохнул и повернулся на бок, сворачиваясь как гусеничка, положил ладони под голову.       Почему? Спроси что-нибудь полегче. Спроси лучше, почему Куроо всегда так легко уходит. Спроси, через сколько минут я пожалел о своих словах. Спроси, почему всё рушится.       Потому что ты Ойкава Тоору, вот почему.       Он, наверное, задремал ― потому что вздрогнул, услышав, как открывается входная дверь. Как Куроо стягивает обувь. Как шагает по коридору.       Куроо.       О нет.       ― Долго здесь валяешься?       Он вернулся.       Ойкава почувствовал, как сжалось сердце. Он лежал к Куроо спиной. Он пожалел, что лёг в позу зародыша ― так совсем не круто лежать. Вот на спине, руки по швам ― это да. Чистое смиренное страдание. Надо было оставаться так.       ― Шёл бы на кровать. Простудишься, ― вздохнул Куроо.       ― Иди нахуй, ― слабо отозвался Ойкава.       ― Был там. Понравилось. Пришёл забрать вещи.       Ойкава скептично приподнял бровь. Плевать, что Куроо не видит ― пусть почувствует ауру. Он услышал, что Куроо подходит к нему, и через мгновение тот уже оказался совсем близко и лёг на пол рядом с Ойкавой. В положение большой ложки. Ещё и обнял. Сразу стало теплее.       ― Ты вернулся.       ― Хорошо подметил.       ― Почему?       ― Мы теперь ковёр, ― невыразительно объяснил Куроо.       И Ойкава понял ― и всё нахлынуло на него разом. Сейчас у него сердце выскочит. Достучится до того, что проломит рёбра, выпадет на паркет и останется там лежать. Стало страшно. Он думал, что не сможет любить Куроо ещё сильнее, но вот, тупая шутка про ковёр. Приехали. Куроо обнял его крепче и выдохнул горячо в шею.       ― Ты всё равно пожалел, что прогнал меня.       Ещё один удар поддых. Куроо слишком хорошо его знал. Вообще всё было слишком. Нельзя столько всего испытывать. О боже. Зачем.       ― Ни секундочки не сожалел, ― тихо возразил Ойкава. ― Лежал и наслаждался жизнью.       Куроо только хмыкнул.       ― Я тоже тебя люблю.       Они лежали на полу в кухне. Утреннее солнце светило в окно, бросая на них квадраты света. Тикали часы. Ойкава повернулся к Куроо лицом. Они теперь ковёр.