Mortis ex machina

      Сколько времени прошло? Секунда? Час? В клетке собственного разума времени не существовало. День? Неделя? Как ни странно, мне не было скучно. Мне было… спокойно? Чувство, которое я совсем забыла в своей жизни. Месяц? Год? В компании лишь своих мыслей. Больше никуда не спешу. Больше никому не должна. Кроме Смерти. Вечность? Мгновение?       Когда ощущения начинают возвращаться, это чувствуется… странно. Человек в сознании не задумывается, сколько он чувствует. По спине разливается приятный холод. Я лежу на твёрдой прохладной поверхности. Я открываю глаза в темноте, привыкнув к которой, я могу разглядеть аппаратуру, похожую на ту, что используется в медицине. Из-за двери раздаются шаги. — Активировать площадку семь.       В комнате включился свет, аппаратура зажужжала. Дверь отодвинулась вверх, пропуская высокого тонкого мужчину с подстриженной бородкой, одетого медицинский халат и худощавый бритый под ноль ребёнок лет четырнадцати в больничной рубашке. — Пожалуйста, сядь в кресло, — мужчина махнул ребёнку рукой, складывая папку с документами и камеру на стол, где лежала я. Ребёнок тем временем уселся на «кресло»: хитроумное устройство с фиксаторами, шлемом и уймой разных проводков. Мужчина помог закрепить фиксаторы и шлем и вернулся, чтобы включить камеру. — Объект G-23, испытание 5.32 от… — учёный бросил взгляд на часы. — Семнадцатого мая две тысячи десятого года. Начнём, — он достал из кармана небольшой шарик и положил его на подставку перед ребёнком. — Пожалуйста, подними этот предмет.       G-23 поднял глаза. Они были прекрасного изумрудно-зелёного цвета. В серо-белой комнате с тусклым освещением они выделялись. Были самым живым, самым манящим. Ребёнок обернулся к шарику и сосредоточил на нём взгляд. Что-то странное вышло из его груди: едва видимое длинное щупальце, оканчивающееся ладонью. Эта эфемерная конечность аккуратно взяла шарик и подняла его. В то же время, через экран камеры я видела, как шарик задрожал, рванул вверх и замер где-то в двадцати сантиметрах от подставки. — Теперь сожми его.        G-23 сжал закреплённую руку в кулак, и щупальце стиснуло шарик. На камере, тот дёрнулся и с хрустом вдавился. — Хорошо, Двадцать третья, — третья? По внешнему виду — впалой груди, бесформенной рубашке, выступающим костям, — этого не понять, но видимо, этот ребёнок — девочка. Она разжала руку, и шарик упал. — Перейдём к следующему этапу? — спросил учёный, глядя не на G-23, а на зеркало за ней. Из динамиков на стене раздалось: «Начинайте», и мужчина кивнул. — Двадцать третья, сколько людей в соседней комнате?       Прозрачная рука-щупальце потянулось назад сквозь стену. — Пять, — тихо, но отчётливо сказала девочка. Её голова дернулась. — Как ты себя чувствуешь? — Тошнит… — из её носа потекла тёмная кровь. — Прекращаем опыт? — Да, прекращаем, — ответили из динамиков.       Учёный отстегнул крепления и помог встать G-23. Пока мужчина собирал вещи со стола, девочка, пошатываясь, смотрела в мою сторону. Она щурилась и приглядывалась, словно пытаясь разглядеть что-то. Меня? Я отбежала в сторону — девочка заморгала, словно что-то попало ей в глаз. Наконец, учёный взял в руку папку и камеру, подхватил другой девочку за локоть, и они направились из комнаты. Не дожидаясь знака косы, я пошла за ними следом.       Конечным пунктом в лабиринте одинаковых белых коридоров стала небольшая комната с плашкой «№23» у двери. Внутри располагались невзрачная кровать, усеянный рисунками железный письменный стол, стул и комод с часами и серым плюшевым медведем с зелёными пуговичными глазами. Девочка легла на кровать и закрыла глаза руками. — Ладно, отдыхай, — вздохнул учёный. — Но через три часа приём препарата.       G-23 дёрнулась, будто хотела что-то сказать, но, подумав, просто кивнула. Когда мужчина вышел из комнаты, она снова откинулась на кровать. Некоторое время она так и лежала с закрытыми глазами, но, видимо, сон не шёл, поэтому она медленно подошла к комоду, достала оттуда несколько листов бумаги и села за стол рисовать. Вокруг тела девочки сформировалась тёмно-зелёная маслянистая плёнка. Стоило мне коснуться её, и мой мозг заполнился бесконечным множеством одинаковых картинок. Будто компьютер открыл один и тот же файл в сотнях окон.       Каждый день G-23 был похож на предыдущий: подъём, завтрак, состоящий из безвкусной бурды и набора медикаментов, тесты доктора Воронцова (того высокого учёного, что был с ней), дневной перерыв с не отличающимся от завтрака обедом, другие тесты, ужин и, наконец, отбой. День за днём. Она не помнила, когда это началось, её не волновало, когда это закончится. Если до этого у неё и было имя, то оно тоже давно потерялось в глубинах памяти. Теперь только номер. Кажется, раньше были и другие. Смутно припоминаются другие дети проекта G, уставшие, измотанные, с потухшими взглядами. Их становилось меньше и меньше, пока не осталась лишь №23.       Иногда она слышала как доктора говорят о других исследованиях комплекса. Особо выделялись эксперимент L Бело́ва и G Воронцова. В основном тем, что первым восторгались за прогресс, а второй ругали за растраты и считали, что он скоро загнётся. Хотя у обоих осталось по одному испытуемому, и проекты совершенно различались по концепции развития и усиления их способностей, субъект L выделялся с детства, в то время как психокинетические способности G-23 проявились лишь года три назад, и даже сейчас у неё уходило много сил даже на левитацию небольшого предмета. Иногда девушка представляла, как должен выглядеть L и изображения варьировались от повеливающего временем гиганта до столапого зверя, извергающего пламя из огромной клыкастой пасти. Однако доктор Воронцов всегда оставался настроен оптимистично в отношении эксперимента.       В действительности девушку не волновал проект, в котором она участвует. Она не задавала вопросов, не жаловалась на трудности и просто выполняла то, что от неё требовали. Она не могла и предоставить иной жизни для себя. Из-за того, что доступ к эксперименту имело очень мало людей, а непосредственно с девочкой общалось ещё меньше, доктор Воронцов стал для неё отцом. Он был единственным, с кем она могла поговорить, кто мог её поддержать. Он же подарил ей альбом и карандаши, и с тех пор череда одинаковых дней измерялась длиной карандашного стержня, ведь её единственным развлечением стало рисование. Иногда она изображала сцены из немногочисленных книг, какие ей приносили (энциклопедии в основном), иногда свои мысли, идеи, которые не могла выразить иначе. Но в последние три года она стала так же зарисовывать то, что видела используя свои способности: мутные тени с белыми глазами, длинные тонкие зелёные руки, изгибающиеся под неестественными углами, фигуры людей с желтыми и красными пятнами в местах внутренних органов, стены, усыпанные глазами всех размеров. Стиль её рисования не превосходил стиля обычного ребёнка, но от чего-то рисунки потрясающе передавали мысли G-23.       Сейчас она старательно выводила женскую фигуру в сером платье, с длинными тёмными волосами и глубокими чёрными глазами. Я присмотрелась к рисунку. И окинула себя взглядом. Я не замечала до этого, но мою привычную одежду сменило простое, но красивое серое платье в пол с закрытыми рукавами. Как можно было не заметить изменение одежды на тебе? Тем не менее, платье почти не ощущалось и совсем не мешало при движении.       Пока G-23 рисовала, а я болталась по комнате тестируя новое платье, в комнату вернулся Воронцов. — Ты всё рисуешь? — с улыбкой спросил учёный, но когда он через плечо девушки увидел рисунок, его лицо побелело, а улыбка сползла. Он ведь не может знать, что девочка технически нарисовала Смерть? Так ведь? — Что это? — Сегодня во время испытаний, — заметив интерес, девочка протянула изображение мужчине. — Я увидела её в комнате, а потом она исчезла. — Хочешь сказать, она была за зеркалом? — Нет, она была в одной с нами комнате. Кто это?       Доктор Воронцов замялся, а я напряглась. Он в принципе не может знать, кто нарисован на этой картинке. Я вцепляюсь в косу так, что костяшки белеют. Я не боюсь, что меня раскроют. Но если живой знает суть Смерти… Это звучит как-то неправильно в самой концепции. — Должно быть показалось, — наконец выдохнул Воронцов. — Пойдём, уже время.       Пара пришла в лабораторию, в центре которой стояло кресло вроде стоматологического с напоминающим капельницу агрегатом. Когда G-23 села на кресло, доктор воткнул в её вену катетер. По трубке пошла похожая на абсент своим изумрудно-зелёным цветом жидкость. — Я увеличил дозу, это должно помочь развиться быстрее, — пояснил Воронцов, записывая что-то в документы.       Девочка безвольно кивнула. Раз дозу увеличили, значит так надо. Спустя минут десять этой процедуры G-23 отсоединили и подвели к двум столикам, стоя́щим в полуметре друг от друга. Из клетки, в которой копошились белые лабораторные крысы, доктор Воронцов достал одну и посадил на один столик. — Подними крысу и перенеси её на соседнюю подставку.       Девочка сосредоточилась, и из её груди снова полезли болотные руки-щупальца. Одна обвила животное длинными пальцами и начала поднимать его в воздух. Крыса запаниковала, задёргалась, заверещала. Раздался едва различимый хруст, и она, обмякнув, грохнулась на пол. — Слишком сильно, — прокомментировал мужчина, ставя на столик другую крысу.       На этот раз вместо грубого обвивания, руки попытались подхватить зверушку, но та, как и её предшественница забилась в панике. G-23 начала терять концентрацию, и призрачные руки стали менее материальными, отчего крыса начала проваливаться. Спохватившись, девочка сосредоточилась на руках — две чадящие зеленоватым дымом половинки крысы свалились на пол. Следующих двух животных постигла подобная участь. Контроль призрачных рук был недостаточным, чтобы удерживать мечущихся зверушек. — Если бы их можно было как-то успокоить… — подумала я вслух. — Мозги им вправить, или кровоток замедлить… — Что-то не так? — спросил Воронцов у вертящейся G-23. — Н-нет, показалось, наверное, — ответила девушка.        К следующей крысе G-23 внимательно присматривалась. Одна прозрачная рука пальцем осторожно ткнула животное в грудь, пока другая подхватила его и медленно перенесла на соседний стол. Когда щупальца отпустили зверушку, она стала живо осматривать окружение. Доктор воодушевился. — А теперь перенеси её обратно.       Когда девочка повторила эти хитрые манипуляции, крыса снова оказалась на первом столе, по прежнему живая. G-23 пошатнулась, из её носа опять пошла тёмная кровь, как во время предыдущего теста. Мужчина придержал её и повёл на выход. Пока он остановился сообщить через интерком, чтобы в лабораторию прислали уборщика, девочка пристально смотрела на меня. В этот раз я была в этом уверена, поэтому ждала в комнате, пока пара не удалилась из поля зрения. Позади раздался шмяк, привлекший моё внимание: крыса, которая ещё несколько секунд назад оживлённо нюхала воздух на столе, лежала бездвижно на полу в луже чёрно-зелёной крови, что текла из её рта.       Вечер был похож на все предыдущие вечера G-23: безвкусный ужин с дозой витаминов и чтение трудов Хокинга. Сон же был беспокоен. Ей снилось, как чёрные руки утаскивают её в бездну изумрудного пламени. Как в неё впиваются сотни игл, вливающих черную кислоту, растворяющую мясо и кости. Кожа ссыхается, отвердевает, становится коконом, гнездом для тысяч маленьких жучков, перебирающих крохотными лапками по парализованному телу, разрывающих размягчённую плоть жвалами и скармливающих её копошащимся личинкам.       Когда девочка проснулась она выглядела хуже. После завтрака доктор Воронцов осмотрел её, но не нашёл ничего, как он сказал, «выходящего за нормы» и лишь вколол ей что-то от жара, после чего они вдвоём направились в лабораторию, в которой я их встретила впервые. У входа учёный разговорился с каким-то человеком в военной форме. Видно, сегодня испытания будут проходить под наблюдением старшего руководства. Как и вчера эксперимент начался с поднимания шарика со столика, после чего к G-23 подкатили тележку, на которой стояла клетка с крысой. Достав животное из клетки на поверхность тележки, Воронцов скомандовал: — Перенеси её на стол.       Научившись на вчерашнем опыте, девушка коснулась призрачной рукой сердца животного, другой подбирая его. Крыса была неподвижна, но вот руки-щупальца дрожали и дёргались, будто не желая подчиняться. Подняв животное в воздух, они не предпринимали попыток сдвинуть его в сторону. G-23 сосредоточила всё внимание на призрачных руках, её дыхание стало прерывистым, а из носа капнула чёрная маслянистая капля.       Крыса вспыхнула как пропитанная бензином спичка. Меньше чем за секунду зелёное пламя пожрало грызуна без остатка.       Представление для руководства сорвалось. G-23 направилась в свою комнату, пока доктор Воронцов остался у лаборатории, будто поджидая кого-то. — Я предупреждал, что чрезмерные нагрузки приведут к чему-то в этом роде, — раздался голос рядом. Его обладатель — светловолосый мужчина около тридцати лет, с военной выправкой, но при том в лабораторном халате, — вышел из соседней комнаты, в которую должно вести зеркало в лаборатории. Заметив мужчину, Воронцов взвился. — Вот не начинай читать тут свои нравоучения, Белов! Будто я не знаю, что это ты всё подставил! — видя с каким недоумением смотрит на него коллега, доктор достал из кармана помятый листок бумаги с изображением черноглазой брюнетки, который рисовала G-23. — Скажи ещё, что это не твоя L-1213! Она внедрялась в мозги Двадцать третьей и… И сделала что-то. — Сразу L-1213? — Белов рассматривал рисунок в руках. — Не очень похоже. У нас нет недостатка в тёмноглазых тёмноволосых сотрудницах. — О, да, буквально на каждом шагу, — саркастично прошипел Воронцов. — Поэтому она их видит в комнате, где нет никого, кроме нас двоих! Не-ет, ты просто та… — Стой, — Белов поднял руку, прерывая взъевшегося учёного. — У L-1213 нет никаких способностей к телепатии. Тебе не кажется более логичным, что передоз сывороткой G может вызывать галлюцинации?       В голове Воронцова, судя по его выражению лица, промелькнула мысль, что коллега может быть прав, но отступать от своего он был не намерен. — Я знаю, что ты задумал! Сабатировать исследования других и тем самым добиться возвыситься в глазах начальства. И сто́ит мне найти этому подтверждение, и ты вылетишь с должности как пробка!       Высказавшись, Воронцов пошёл прочь быстрым шагом, оставляя Белова в замешательстве.       Вечером G-23 снова ввели ту же зелёную сыворотку, но девочке стало слишком плохо, чтобы продолжать. Вернувшись в комнату она легла на кровать, но не засыпала. Её всё ещё страшил вчерашний кошмар. Но у неё не оставалось сил на рисование и чтение, поэтому она просто лежала под покрывалом, погруженная в свои мысли.       В коридоре раздался сигнал тревоги и быстрые шаги. G-23 вскочила, но дверь открылась и человек в штурмовом облачении сообщил: — Сохранять спокойствие и не покидать комнату! Скоро всё закончится.       Девочка кивнула и легла обратно. Спустя несколько минут дверь снова открылась и внутрь почти влетел доктор Воронцов. — Сохранять спокойствие и не покидать комнату! Скоро всё закончится, — повторил охранник, закрывая дверь.       Воронцов судорожно выдохнул. — Так и знал! Не всё хорошо у него дома. Выпустить один из самых опасных экспериментов! — Что случилось? — робко спросила G-23.       Мужчина будто только заметил, что в комнате есть ещё кто-то. — Да, Белов… Он выпустил L-1213 на волю, я сам видел! Им не останется ничего, кроме как ликвидировать этого выскочку и поставить меня на проект L! — А наш проект? — О, там нет ничего сложного. Я могу поручить его помощнику. — А как же я? — совсем сникшим голосом спросила девочка. — Ну… Мы будем продолжать видеться. Возможно даже ты сможешь поучаствовать в одних испытаниях с L-1213, когда её отловят. -…ЛОЖЬ!       Воронцов резко развернулся к девочке и встретился с горящими в кромешной темноте изумрудными глазами с суженными зрачками. — Я слышу твои мысли, и меня там нет! — Ты не понимаешь, объекты вроде неё — единственные в своем роде! Каждый учёный хотел бы поработать с ней! Но я всегда найду время, чтобы побыть с тобой. Ты нечто особенное.       В глазах G-23 читалось сомнение. Она искренне хотела ему верить. Но её кровь противилась. Она должна быть единственной… Или последней.       Девочка встала и протянула руки к доктору. Воронцов было сделал шаг навстречу, когда до него дошло, что она хочет сделать. Он попытался закричать, но что-то сдавило его горло и начало поднимать в воздух. Доктор начал дёргаться, но его сердце стало биться медленнее. Конечности стали неметь. Он мог только смотреть, как его подопытная сжимает руку, обрывая его жизнь.       Труп G-23 небрежно бросила на пол. На шум среагировали охранники. Вбежав внутрь они направили винтовки на девочку. Она медленно подняла руки над головой в знак подчинения, и в следующую секунду зелёное пламя охватило двух охранников. Третий схватился за сердце и осел на пол, и только последний успел несколько раз выстрелить в G-23 прежде, чем ему оторвало голову. Пули попали в грудь и горло, залив пол чёрно-зеленой кровью.       Коснувшись бездыханного тела девушки косой, я забираю изумрудный огонёк её души. Пламя тем временем не затихает и заполняет всю комнату. Пол трещит и ломается под моими ногами, и я падаю в бездну.       От неминуемого жёсткого столкновения с дном… бездны… Меня спасает натянутая сеть. Нет, не сеть — паутина. Я пытаюсь пошевелиться, но я приклеена к нитям. Внезапно паутина начинает дрожать. Я не могу ничего сделать, когда рядом со мной опускается гигантский паук с лицом красивой женщины. В её выражении лица так и читалось что-то материнское. — Бедное заблудшее дитя, — паук ласково проводит по моим волосам. Быть не может. — Асха? — выдуманная богиня смерти из компьютерной игры. Когда-то давно, утеряв всякую веру, я решила обратиться к ней с молитвой, подумав, что если все боги выдуманы, то почему бы не воззвать к тем, у кого «меньше пинг»? — И я ответила на твои молитвы, прося лишь об одном… — Чтобы я не кончала с собой, да? — я с трудом вспоминаю ту сделку. — Мне не стоило обещать этого. — Но ты обещала, — богиня придвигается ко мне вплотную так, что её лицо зависает в паре сантиметров над моим. — Ты думаешь, если я была создана людьми, это даёт право нарушать данное мне слово? — Нет, слово надо держать… независимо от того, кому ты его дал, я знаю. Но я… Я просто оказалась недостаточно сильной, чтобы… чтобы сдержать его. — Я не зла, дитя, — паучиха вытирает мои глаза от накативших слёз обиды и стыда. — Я рада, что ты держишь слово, данное Смерти. — Это проще. — Ты ошибаешься. Тебе стоит продолжать, милое дитя, — паучиха поцеловала меня в лоб холодными губами и пошла прочь. — Подожди! Я не могу выпутаться! — но богиня уже исчезла в паутине. Я бессильно откидываюсь назад, и что-то подпрыгивает на моей груди. Приглядевшись, я замечаю пузырёк-кулон, наполненный ярко-зелёной жидкостью. Но достать я могу его только головой. Собрав последнее мужество, я откупориваю пузырёк зубами и набираю в рот жидкость, похожую вкусом на кислую ржавь, и выплевываю на правую руку. Моей коже этот раствор не вредит, но растворяет тонкие нити паутины. Освободившейся рукой я разбрызгиваю его вдоль тела, пока не освобождаюсь полностью.       Научившись методом проб и ошибок передвигаться по паутине, не прилипая на каждом шагу, я начинаю исследовать сетку и вскоре натыкаюсь на другого пленника: маленькая сияющая голубая бабочка, окончательно запутавшись в липких нитях, смиренно ждала своей участи. Я не особо люблю насекомых, но это, похоже, единственная живая (живая ли?) душа поблизости. Осторожно я отделяю её крылья и лапки, и вот бабочка на свободе. Совершив пару кругов пробного полёта вокруг меня, она приземлилась мне на нос, закрывая своими крыльями мои глаза.